28 мая небо заволокло тучами. Гао Ян, еще сильнее торопя усохшего и сжавшегося от многодневных шатаний ослика и таща за собой восемьдесят связок не столь уж свежих побегов чеснока, вновь явился в уездный центр попытать удачи. Это был девятый день после того, как четвертого дядюшку сбило машиной, и у Гао Яна перед глазами все еще стояла картина того столкновения. За это время Гао Ян совершил четыре поездки в уездный центр, продал пятьдесят вязанок побегов чеснока, получил сто двадцать юаней, заплатил различных целевых налогов на восемнадцать юаней, так что чистыми он заработал сто два юаня. Остававшиеся у Гао Яна в повозке восемьдесят связок побегов чеснока можно было продать еще третьего дня. Утром третьего дня снабженческо-сбытовой кооператив уезда Чжунань[94] организовал точку выкупа побегов чеснока к северу от железной дороги, за каждый килограмм давали по юаню и два цзяо. Гао Ян привез побеги чеснока туда, только стал их завешивать, как налетели люди в серой форме и фуражках, стали громко ругаться. Во главе был Ван Тай.

Гао Ян заискивающе обратился к Ван Таю. Какое до него может быть дело Ван Таю? Ван Тай разбранился с людьми из снабженческо-сбытового кооператива уезда Чжунань и опрокинул им весы.

– Пока у нас склад неполный стоит, пускай никто не думает умыкнуть хоть один побег у Тяньтана!

Понурившись, люди из Чжунаня расселись по машинам и укатили.

Пришлось Гао Яну заново загружать повозку. Он хотел еще переговорить с Ван Таем, но Ван Тай развернулся и повел подчиненных прочь.

28 мая небо заволокло тучами, будто собирались дождь с громом. Только Гао Ян на ослиной повозке преодолел железную дорогу, как услышал от людей спереди: холодильный склад снабженческо-сбытового кооператива уже переполнился и побеги чеснока можно свободно сбывать. Но кому их сбывать? Потенциальных покупателей из сопредельных районов сами же чиновники и вытеснили. Кому продавать? Этим мундирам, под которыми скрывались почерневшие сердца, было совершенно все равно, передохнут или выживут обычные люди. Посокрушались съехавшиеся, всех охватило отчаяние, но никто не повернул обратно, возможно, впереди еще было на что надеяться.

Повозки и тачки сплошным потоком устремились вперед, ослиная повозка Гао Яна поехала вслед. Гао Ян понял, что все направлялись не в сторону холодильного склада, а по известному проспекту Первого мая уездного центра, к площади Первого мая, к уездной управе.

На площади толпилось несметное число крестьян-чесночников, над площадью разливался бьющий в нос запах побегов чеснока, в небе вскипали облака. Крестьяне-чесночники были все как один мрачные, все поминали матерей. Слепой Чжан Коу встал на поломанную коровью повозку и перебирал три струны своего инструмента[95]. Горло у певца охрипло, с белой пеной на губах запевал он:

Его песня трогала всех и каждого, лица слушавших кривились, в глазах сверкали всполохи пламени, разгорающиеся в ночи. Гао Ян не знал, что думали остальные, в его мыслях печаль то и дело сменялась гневом, перемежаясь с непонятным ужасом. Гао Ян почувствовал, что именно сегодня должна случиться большая заваруха. Он заметил притаившихся в переулке людей с непроницаемыми лицами, они щелкали фотоаппаратами на площади. Ему вдруг почудилось, что много лет назад он уже видел ту же самую картину. Ему захотелось покинуть это опасное место, но со всех сторон ехали повозки и тачки, некуда было двинуться.

Площадь примыкала к дороге, по северной части улицы располагался двор уездной управы. Там зеленели сосны и кипарисы, буйно росли цветы, струя воды возносилась над двором, обращалась в брызги и непрерывно падала вниз. Уездная управа представляла собой красивое пятиэтажное строение со вздернутыми стрехами и глазурованной черепицей, стены были выложены желтой керамической плиткой, по центру располагался флагшток, с которого свисал красный флаг с пятью звездами. В мыслях у Гао Яна пронеслось, что уездная управа такая же красивая, какими, по рассказам, были императорские хоромы. Гао Яну еще вспомнилось, что уже несколько лет как требовали строительный сбор в пользу уездного центра, как поговаривали, на устройство уездной управы. Давно пошла молва, что уездную управу построили наподобие императорского дворца, и только сегодня при виде нее стало ясно, что это вовсе не враки. Автомобили, следовавшие в обе стороны по проспекту Первого мая, застопорились из-за повозок и тачек с побегами чеснока, водители резко вдавливали клаксоны. Надрывные сигналы порождали тревогу в душе. Гао Ян предположил, что в автомобилях сидели сплошь и рядом исключительно уважаемые высокопоставленные люди, у всех них были неотложные дела, и любая преграда на их пути была бы преступлением. Гао Ян и хотел отвести ослиную повозку к обочине, но когда десяток тысяч голов движется скопом, а со всех сторон напирают автомобили, то куда податься? Оглядевшись, Гао Ян признал, что никто не уделял никакого внимания автомобилям. Видя такое безразличие, Гао Ян тоже перестал волноваться, разницы-то, была не была, ведь никому побеги чеснока не нужны, и если я и провинился, то я не один такой.

Слепой Чжан Коу продолжал петь:

Глотка у певца осипла. Кто-то протянул Чжан Коу мороженое, он его проворно проглотил, прочистил горло и снова завел песню. Молодой человек в ярком одеянии взял небольшой диктофон и поднес к его рту певца.

Ажурные кованые ворота в уездную управу оставались плотно закрытыми. Из окон здания высовывались нарядные люди, разглядывали сцену, происходящую на площади.

Несколько сотен человек толпились у железных ворот и кричали:

– Давай сюда начальника уезда! Чжун должен служить народу!

Кулаки и палки бились о железные створки, отдаваясь в них величественным гулом. Ворота тряслись, готовые в любой момент рухнуть. В уездной управе воцарилась мертвая тишина, ни одной тени не промелькнуло. Через двор стрелой пролетела серо-белая кошечка, скрывшаяся в рощице бирючин.

Старик с проходной принес большой замок и повесил его на ворота. В одежду и лицо старика полетели плевки и прочие мокроты. Старик побоялся что-либо ответить, только закрыл дверь и убежал.

– Старый пес, цепная собака, быстрее распахивай двери! – зашлась толпа.

Попавшие в пробку машины уже не сигналили, водители наполовину высовывались из автомобилей и глазели на происходившее.

– Зови уездного, зови секретаря, пусть отчитываются перед нами!

– Чжун Вэйминь, выходи!

Гао Ян увидел, как парень с лошадиной мордой вылез на капот одной из машин, поднялся, точно журавль над курами. Лошадиная Морда объявил:

– З-земляки, не ш-шумите, шум н-начальник уезда все равно не услышит, п-послушайте мою кричалку, п-повторяйте за мной!

Лошадиная Морда чуточку заикался.

В толпе послышалось одобрение.

– Н-начальника уезда зовут Чжун Вэйминь, н-но не н-народу он служит, а себе одному![96] – крикнул Лошадиная Морда, размахивая руками.

Толпа единодушно взревела. Гао Яна захватил этот общий эмоциональный подъем, он замахал руками и закричал вместе со всеми.

– Н-начальник уезда, б-барин Чжун Вэйминь, выходи поскорее, повидай свой народ! – У Лошадиной Морды была причудливая мимика: когда он кричал, губы его будто не хотели двигаться.

Толпа ревела в один голос, звук выходил оглушительный. Выл и Гао Ян.

– Если ч-чиновник народу не служит, то п-пускай домой катится и батат выращивает! – выкрикнул Лошадиная Морда фразу, известную в этих местах каждому.

Толпа многократно скандировала эти слова.

Наконец из здания уездной управы вышли двое мужчин среднего возраста в западных костюмах. Они встали у железных ворот и громко приказали:

– Крестьяне-чесночники, тише! Тише!

Толпа замолкла и пригляделась к мужчинам у железных ворот. Человек с худым лицом объявил, указывая на человека в очках с фотохромными линзами:

– Крестьяне-чесночники, это замначальника Пан из канцелярии при уездной управе, замначальника Пан вам все объяснит!

Замначальника Пан начал:

– Крестьяне-чесночники, начальник уезда поручил мне переговорить с вами. Вы чините беспредел, это нарушение государственного законодательства. Начальник уезда просит всех разойтись по домам, нельзя поддаваться на подстрекательства негодяев!

– А с побегами чеснока нам что делать? – откликнулась толпа.

– Начальник уезда говорит, что холодильный склад снабженческо-сбытового кооператива уже под завязку, увозите побеги чеснока домой и сами думайте, что с ними делать, сможете продать – продавайте, не сможете – съешьте! – прокричал замначальника Пан.

– Мать вашу за ногу! Вы же нам сами сказали сажать чеснок, а теперь отказываетесь от него, ну не подлость ли?

– Вы нам продать ничего не даете, гири от весов отняли, коромысла переломали!

– Никому кило побегов не нужно даже за шесть фэней!

– Чжун Вэйминь, выходи! Если чиновник народу не служит, то пускай домой катится и батат выращивает!

– Крестьяне-чесночники, не шумите! У начальника уезда важные дела, он не может выйти к вам! – По лицу замначальника Пана струился пот. Он выпалил: – Да поймите же вы, начальник уезда – главный у нас, он серьезными делами ворочает, неужто он еще и побегами чеснока торговать за вас должен?

При этих словах у Гао Яна в сознании что-то резко переклинило: «Действительно, ведь начальник уезда – главный в уезде, неужто он еще должен за меня продавать побеги чеснока? Даже если побеги все сгниют, то все равно нельзя заставлять начальника уезда ими торговать». Гао Яну очень хотелось слинять, но со всех сторон его окружали повозки, тачки и люди, деться было некуда. От бессилия хотелось рыдать.

– Пускай начальник уезда выходит, мы хотим его видеть!

– Да! Выходи, начальник уезда! Выходи!

Замначальника Пан сказал:

– Крестьяне-чесночники, еще раз вас предупреждаю, сейчас же уходите отсюда, не послушаетесь – позвоню в управление общественной безопасности, пускай полицейские вас вразумляют!

– З-земляки! – крикнул Лошадиная Морда. – Не д-давайте ему вас запугать, никакой закон мы не нарушаем, что п-противозаконного в желании народа увидеть начальника уезда? Начальник уезда – слуга народа, его народ выбирал, неужто он показаться перед нами не может?

– Кто такую сволочь выбирал? Я даже не знаю, какая у него морда, белая или черная, как я его выбрать мог?

– Чжун Вэйминь, выходи! Начальник уезда Чжун, выходи!

– Гады! – крикнул замначальника Пан.

– Долой продажных чиновников! Долой бюрократов! – Гао Ян увидел, как Гао Ма запрыгнул на коровью повозку и высоко поднял руку.

Гао Ма схватил связку побегов чеснока и запустил ее во двор уездной управы.

– Не нужен нам чеснок, пускай ваши господа с ним разбираются!

Толпа обезумела, сотни, тысячи побегов чеснока, будто вмиг обретя крылья, беспорядочно полетели во двор уездной управы.

Замначальника Пан развернулся и побежал к уездной управе. Кто-то крикнул:

– Хватайте его, он сейчас полицию вызовет!

Зеленые ажурные ворота бешено закачались. Толпа со всей силы напирала на железные дверцы, в ход пошли палки, кулаки, ноги, плечи, битые кирпичи, дробленая черепица – все разом начали движение, ворота корежились прямо на глазах.

– Пробивайтесь! Ищите начальника уезда, к ответу его!

Засов погнулся и отлетел. Ворота резко распахнулись. Толпа пронеслась через них накатывающим приливом, Гао Яна непроизвольно засосало вместе со всеми. Ему и один побег чеснока жалко было выкидывать, к тому же он беспокоился, как бы ослика не затоптали насмерть. Но вернуться он уже не мог.

Ноги Гао Яна, не чуя под собой земли, пронеслись по выстланной восьмиугольными цементными блоками дорожке. На петляющей дорожке вокруг фонтана ему на лицо легла студеная пелена. Гао Яна понесло к зданию уездной управы, где полы были украшены мозаикой. Громкие шумы разносились по коридорам, раздавались и треск бьющегося стекла, и грохот разваливающейся мебели, и крики женщин. При всем переполохе Гао Ян ощущал необычайное наслаждение. Он ворвался в один из кабинетов. Открывшаяся глазам роскошная обстановка возбуждала жгучую ненависть. Он осторожно поднял горшок с усыпанным красными цветочками кактусом и метнул его в ослепительно натертое окно. Стекло беззвучно раскололось, и горшок вылетел наружу. Гао Ян тут же кинулся к окну и увидел, как бордовый горшок вперемешку с растением и осколками стекла, покружившись, приземлился на бетонную площадку перед зданием. Горшок треснул, цветы разорвало на куски. Гао Ян ощутил удовлетворение. Он повернулся, взялся за прозрачный полукруглый аквариум, немного полюбовался черными и красными золотыми рыбками в нем. И черные, и красные золотые рыбки от переедания распухли. Заколыхавшаяся вода и закрутившиеся нечистоты напугали рыбок, они затрепыхались. Из аквариума повеяло тухлятиной. От отвращения Гао Ян выкинул в окно и аквариум. Стекло снова медленно пошло трещинами. Гао Ян лег на подоконник и смотрел, как аквариум разбрызгивал вокруг себя яркую воду, не менее яркие осколки стекла падали вслед за ним, а черные и красные золотые рыбки летели по воздуху. Ударившись о бетон, аквариум беззвучно разбился вдребезги.

Гао Ян оцепенело разглядывал дрыгавшихся на бетоне золотых рыбок, и сердце его сжалось. Он поднял голову и посмотрел вдаль. На площади творилась полная неразбериха, его собственный ослик непонятно куда укатил вместе с повозкой. Гао Ян забеспокоился. Толпа все еще пачками прорывалась в уездную управу. Из улочки на восточном конце площади пробивалась группа полицейских в белых рубашках при полном снаряжении, они неслись во всю прыть и, оказавшись на площади, уподобились тиграм, набросившимся на стадо баранов. Полицейские дубинками расчищали себе проход и стремились добраться до управы. Гао Ян развернулся, собираясь бежать, но в комнату уже протиснулось несколько десятков человек. Гао Ян против всех ожиданий увидел среди них и на цыпочках передвигавшиеся бинтованные ножки четвертой тетушки Фан. Парень в белой жилетке с изображением якоря крикнул:

– Это кабинет начальника уезда, лови уездного!

От этих слов в Гао Яне все затрепетало: «Небеса! Так я ворвался в кабинет к начальнику уезда, разбил ему горшок, аквариум и окно». Гао Ян хотел бежать, но в комнате закружились палки, дубинки, он не осмелился и шагу ступить. Расставленные по кабинету начальника уезда десятки горшков с экзотическими цветами и травами снарядами летели за окно. Горшки, вероятно, в кого-то попадали внизу здания, до Гао Яна доносились непрерывные крики и плач людей за окнами.

Каллиграфические панно также принялись срывать со стен. Один из пареньков железной гантелей пробил шкаф для хранения документов, оттуда со свистом полетели бумаги и книги. Паренек той же гантелей вдребезги размозжил два телефонных аппарата на письменном столе.

Четвертая тетушка металась во все стороны как угорелая. Она сорвала с окна зеленую шелковую занавеску, принялась выкручивать ее, будто вцепилась в голову человеку. Плача, четвертая тетушка причитала:

– Верни мне старикашку! Верни мне старикашку!

Несколько крестьян взламывали ящики письменного стола. Парень с гантелей исколотил стеклянную панель стола, а заодно и стоявшую поверх нее металлическую пепельницу. Начальник уезда бежал впопыхах, в пепельнице все еще дымился бычок папиросы. На столе лежали коробка папирос марки «Женьшень»[97] и коробок спичек. Юноша вытащил сигарету, сунул себе в рот и заявил:

– Теперь и мы посидим на почетном месте дядюшки-уездного.

Он плюхнулся в плетеный стул начальника уезда, закурил, сел нога на ногу и выглядел совершенно довольным собой. Несколько крестьян подрались за папиросы с женьшенем. Четвертая тетушка собрала занавески, каллиграфические работы, документы в одну кучу, схватила со стола спички и все подожгла. Шелковые занавески засипели белым дымом, вскоре воспламенилась бумага, язычки пламени поползли по разбитому стенному шкафу. Четвертая тетушка встала на колени, отбила земной поклон и пробормотала:

– Муженек, я за тебя отомстила!

Пламя поднималось все выше, крестьяне бросились вон из комнаты. Гао Ян ухватил четвертую тетушку.

– Бежим! Четвертая тетушка!

В коридоре стоял густой дым, видимо, не в одном том кабинете огонь развели, потолок над головой и лестница под ногами дрожали. Из сгрудившихся в толпу людей теперь каждый спасался как мог. Гао Ян потащил четвертую тетушку через главный вход. Ему вдруг вспомнились черные и красные золотые рыбки, все, что оставалось, – думать, с тысячу голов теснились, с две тысячи ног ударялись друг о друга, снизу звучали истошные вопли упавших людей. Гао Ян покрепче схватил руку четвертой тетушки, сам не зная как, прорвался во двор уездной управы, и в следующее мгновение они столкнулись лицом к лицу с семью-восемью полицейскими – те вскинули пистолеты и замахали дубинками.