Гао Ян подгонял осла, тащившего повозку с побегами чеснока, спешил в уездный центр под покровом звездного неба. Груз увесистым, и рама поломанной повозки жутко скрипела, особенно расходясь на каждом неровном участке дороги. Гао Ян все тревожился, как бы видавшая виды повозка не развалилась на части. Когда они пересекали каменный мостик над рекой Песчаной, Гао Ян крепко ухватил ослика под уздцы, помогая обессиленной твари преодолеть тянувшую их мощно взад повозку. Ослик напоминал горного козла, от одной затрещины он мог полететь вниз. Камни на мостике были неровные, колеса повозки громко скрежетали по ним. В водах, скопившихся под опорами, холодным блеском отражались звезды. Когда они двинулись вверх по склону, Гао Ян набросил на плечи веревки, привязанные к осям повозки, и стал еще более энергично помогать ослику. За склоном тянулась асфальтовая дорога до уездного центра, там все было ровно, так что никакие ветры и дожди им уже не помешали бы. Эту общую дорогу крестьяне вскладчину устроили себе после третьего пленума ЦК КПК. По воспоминаниям Гао Яна, когда дорогу строили, он еще жаловался: «Столько денег ухлопали ради того, чтобы несколько раз на своем веку скататься в уездный центр?» Теперь-то он понимал, насколько ошибался. Крестьяне – люди малого кругозора, если они не получают сиюминутной выгоды, то считают дело гиблым. А вот начальство просвещенное, и нет греха в том, чтобы прислушиваться к наставлениям правительства, Гао Ян теперь такое твердил каждому встречному.

При выезде на асфальтированную дорогу стали лучше слышны доносившееся впереди громыхание повозки и запев старческого голоса. В ночной тишине песня эхом разносилась по бескрайним полям. Гао Ян узнал по голосу четвертого дядюшку Фана. В молодости четвертый дядюшка Фан демонстрировал незаурядные таланты, выступал в музыкальных постановках под открытым небом с труппой «Белая овечка». Поговаривали даже о каком-то любовном романе с фатальным исходом.

«Сестрица, а сестрица, как искусно ты нарядилась… Под гром труб и барабанов влетаешь ты в обитель новобрачных… Проколола золотая шпилька лепестки лотоса… Течет по ложу дивный нектар…» – М-да, тот еще развратник этот хрыч. Гао Ян выругался про себя, подхлестнул ослика и быстрее двинулся вперед. В долгой ночи и дальнем пути захотелось ему найти спутника, с которым можно было бы переброситься словечком. Когда за повозкой показалась широкая тень, Гао Ян крикнул:

– Не четвертый ли это дядюшка? Это Гао Ян.

Четвертый дядюшка замолчал. По обе стороны дороги стрекотали кузнечики, раздавался непрерывный перестук копыт ослика, во тьме разносился запах побегов чеснока, поднималась из-за высоких деревьев луна, разливался по асфальту тонкий белый свет, и сердце Гао Яна преисполнилось надежд.

Когда его повозка стала наезжать на переднюю повозку, Гао Ян вновь поинтересовался:

– Это ведь четвертый дядюшка?

Четвертый дядюшка тоскливо промычал в ответ.

– А вы пойте, четвертый дядюшка.

Четвертый дядюшка вздохнул и проговорил:

– Чего петь-то! Сколько ни пой, лучше от того не становится!

– Я вроде как рано встал, не думал, что окажусь за вами, четвертый дядюшка.

– Выезжали люди и пораньше нашего, или ты не видел, как уже загадили дорогу?

– Четвертый дядюшка, а ты вчера распродал товар?

– А ты?

– А я вчера не ездил, у меня жена только месяц назад родила, третьего дня всю ночь промаялись мы, меня одного на все не хватает!

– Чего она тебе родила? – спросил четвертый дядюшка.

– Сына! – Гао Ян не скрывал радости по этому поводу. И неожиданно понял, почему у него такое прекрасное настроение. Сына жена родила, побеги чеснока дали богатый урожай, вот и к тебе, Гао Ян, судьба лицом повернулась. Вспомнилось место, где упокоилась мать, местечко прекраснейшее, прямо по фэншуй, в тот год Гао Яну пришлось вынести много позора и унижений, но он все равно не сказал никому, где упокоилась мать, и это дорогого стоит.

Четвертый дядюшка сидел у себя в повозке, раскуривал трубку, всполохи огонька местами высвечивали ему лицо. Замерцала красная звездочка, свежий полуночный воздух наполнился терпким духом лежалого табака.

Гао Ян догадывался, о чем грустил четвертый дядюшка, и, сочувствуя спутнику, ощущал печаль за четвертого дядюшку. Гао Ян начал:

– Четвертый дядюшка, все предначертано судьбой, и с кем в брак вступим, и будем ли мы богаты – все это предписано судьбой, и пенять на это не приходится.

Увещевая четвертого дядюшку, Гао Ян ощущал, как легко стало у него самого на сердце, и понимал, что он ни в коем случае не злорадствует по поводу беды у четвертого дядюшки, а просто радуется собственному семейному положению, желает, чтобы оба сына четвертого дядюшки поскорее обзавелись женами, хочет, чтобы небогатая семья зажила в достатке, подобно другим соседям. Гао Ян продолжал:

– Разве можно нас, деревенских, сравнивать с благородными людьми? При сравнении двух людей помирать хочется, при сравнении двух товаров свой выбросить хочется. Нас разве что с попрошайками можно сравнить, мы столь же бедны, как попрошайки, но по крайней мере мы еще не живем впроголодь, а ходить в дырявой рубахе все равно лучше, чем с голым задом. Пускай живем мы не так, как хотелось бы, зато телом мы здоровы, и лучше уж быть хромоногим и криворуким, чем с проказой жить, скажите, четвертый дядюшка, правильно же я говорю?

Четвертый дядюшка пробурчал что-то, заскрипел, присосавшись к трубке. Серебристый лунный свет окрашивал дышло телеги, окрашивал рога коровки, окрашивал уши ослика, окрашивал переливавшуюся в сиянии пленку, плотно обматывавшую побеги чеснока.

– Я себя так успокаивал, когда матушки не стало, говорил себе, что человек должен знать меру, должен уметь терпеть, если все будут требовать только лучшее для себя, то кому будет доставаться все плохое? Если все разъедутся по городам в поисках счастья, то кто будет поля засеивать? Когда Владыка Небесный людей создавал, использовал он разные сподручные материалы, из материалов получше сделал чиновников и сановников, из материалов поплоше – рабочих, из материалов совсем никудышных – крестьян. Для таких, как мы, из отходов сотворенных, большая удача просто быть человеком, верно же, четвертый дядюшка? Вы только подумайте, что терпит эта ваша скотина, тащит она целую тележку побегов чеснока, а заодно и вас, плетется себе, а вы ее еще плетью погоняете. На всех живых существ распространяется общий закон. А потому, четвертый дядюшка, крепитесь, тот, кто перетерпит, человеком станет, тот, у кого нет терпения, бесом обратится. Много лет тому назад Ван Тай и другие мальчишки заставили меня собственную мочу хлебать – в те времена семья Ван Тая еще не разбогатела, и я поскрежетал зубами, но выпил, все равно же это моя моча… Да и вообще все от лукавого, все мы притворяемся чистенькими, но разве чисты врачи от того, что в белые халаты рядятся? Они же даже послед за детьми подъедают! Только подумайте: вытащили эту кровавую штуку из женщины, даже не промывают под водой, а сразу нарезают себе побегов чеснока, солят, подливают соевого соуса, добавляют глутамата, чуток поджарят и прямо так хрумкают. Врач У прихватила послед из-под моей жены, я у нее спросил, какой он на вкус, а доктор взяла и ответила, что как морская медуза. Это, получается, мой сынок, плоть от плоти моей, моя кровиночка, – что та же медуза? Признайте, ужасно же?! Когда приказали мне хлебать мочу, я поболтал и выпил – вот с такую флягу. А после? Ну, выпил я мочи, а хуже мне оттого не стало, я так собой и остался. Секретарь Хуан мочи не пил, а на следующий год опухоль у него, ни одно лекарство не помогло, так что принялся он питаться сырыми гадюками, сколопендрами, жабами, скорпионами, осами, говорят же, что «яд надо ядом изгонять», изгонял он так из себя яд полгода, а в итоге человека из себя изгнал!

Коровья и ослиная повозки повернули, дорога потянулась вверх по карьерам за деревней Шаво[87] с грядой песчаных дюн, сверху, как нарывами, покрытыми зарослями гребенщика, аморфы, ивы и тутовника, лунный свет освещал рощицы, ветви и листья искрились звездами. Пролетавший с громким жужжанием навозный жук смачно шлепнулся на дорогу. Четвертый дядюшка стегнул корову веткой и снова раскурил трубку.

На дороге возникла череда подъемов, и ослик, опустив голову и храня молчание, тащил повозку в гору. Гао Ян сжалился над скотиной и стал помогать ей тащить телегу, закинув веревку на плечи. Подъем тянулся очень долго, и когда Гао Ян, добравшись до вершины, обернулся, то ему показалось, что он смотрит в бездну, освещенную редкими огнями. На спуске Гао Ян сел в повозку. Ослик выгнул спину, стал путаться в копытах и всем видом давал понять, что сейчас рухнет. Пришлось Гао Яну спрыгивать с повозки и идти рядом с ней.

– После этого склона мы, получается, пройдем полдороги? – спросил Гао Ян.

– Почти что! – мрачно отозвался четвертый дядюшка.

Повозки неспешно скользили вниз по высоченному песчаному холму. Почти что по всем зарослям вдоль обочин с монотонной скорбью жужжали насекомые. Корова четвертого дядюшки споткнулась, чуть не опрокинувшись. От земли поднималась легкая дымка. Где-то вдалеке на юге послышался смутный грохот, а дорога под ногами немного задрожала.

– Поезд едет! – объявил четвертый дядюшка.

– Четвертый дядюшка, а вы когда-нибудь ездили на поезде? – спросил Гао Ян.

– По твоим же словам, разве для таких людей, как мы, поезда предназначены? Наезжусь на поездах в следующей жизни, когда буду членом почтенной семьи крупного чиновника! В этой жизни мне поезда дано разве что издалека наблюдать!

– Я тоже не ездил, – признался Гао Ян, – если Небесный владыка одарит своими заботами и каждый год я буду собирать урожай побегов чеснока, то лет через пять я выложу сотню юаней, сяду на поезд, попробую иностранные блюда, чтобы не зря был этот мой проход по миру в человечьей шкуре.

– Ты еще молод, тебе есть на что надеяться, – заметил четвертый дядюшка.

– Да какие уж там надежды, больше половины жизни у человека к тридцати годам утекает, а к пятидесяти человек уже в землю начинает зарываться. Я на год старше вашего старшего сына, мне уже сорок один, желтозем уж в ребра упирается!

– Человек отживает одну жизнь точно так, как трава отживает одну осень. Лазаем мы на деревья за воробушками, в реку спускаемся за рыбкой, вроде как все сейчас происходит, а оглянуться не успеешь – помирать пора! – со вздохом заключил четвертый дядюшка.

– Четвертый дядюшка, а вам уже сколько стукнуло?

– Шестьдесят четыре! – ответил четвертый дядюшка. – Да какая разница, семьдесят три или шестьдесят четыре, Янь-ван все никак не призывает к себе. Восемь из десяти – собранной в этом году пшеницы мне не прокормиться!

– Ничего, четвертый дядюшка, вы еще крепки телом, в вас точно осталось еще восемь-десять лет, – успокаивающе проговорил Гао Ян.

– Не утешай меня, я смерти не боюсь. Лучше сдохнуть, если жизнь нелюба! Умру – государство на мне сэкономит продовольствие. – Четвертый дядюшка хохотнул.

– Если вы и умрете, то ничего на вас власти не сэкономят, вы сами себе продовольствие выращиваете, ведь вы не из тех больших шишек, которые за счет казны питаются, – заметил Гао Ян.

Сквозь клубы серых туч пробился лунный свет. Утратили очертания деревца вдоль дороги, небо помутнело, звонче зажужжали насекомые.

– Четвертый дядюшка, Гао Ма – неплохой малый, незазорно для вас будет, если вы Цзиньцзюй в жены ему отдадите. – Эти слова неожиданно сорвались с языка Гао Яна, и он тотчас же смутился. Послышалось, как сердито засопел четвертый дядюшка. Гао Ян поспешил сменить тему разговора: – Четвертый дядюшка, а слышали ли вы, как третий сын семейства Сюн что из деревни Янлань[88] сдал экзамены и поехал учиться в Америку? Прожил там год и взял себе в жены американку с золотыми волосами и голубыми глазами, отправил домой фотографию с женой, и почтенный Сюн теперь ее всюду таскает и при первой возможности сует людям под нос.

– По фэншуй, видать, упокоились их деды! – сказал четвертый дядюшка.

Гао Ян вспомнил про могилку матери, она размещалась на возвышении, к северу от нее был речка, к востоку – овраг, к югу открывалась гора Малого цикла, к западу – необозримая равнина. И еще Гао Ян подумал о родившемся два дня назад сыне, мальчик появился на свет с большой головкой: «В этой жизни я, считай, кирпич из печи, основа основ, может, удачное место упокоения матери поспособствует тому, чтобы у внучка все сложилось хорошо, может, из этого мальчишки получится что-нибудь годное!»

Загорелись фары трактора, мимо с грохотом пронеслась машина, унося за собой горку побегов чеснока. Поторопили четвертый дядюшка и Гао Ян коровку и ослика, не было у них больше времени на пустую болтовню.