Гао Ма вручил пачку денег соседям из семейства Юй.

– Старший брат, старшая сестрица, употребите эти деньги на ваше усмотрение, если их мало, то дайте мне несколько дней, и я обязательно принесу недостающее.

Гао Ма обеими руками взялся за меч и пристроился в углу стены, у окна.

Супруги Юй обменялись взглядами. Сестрица Юй поинтересовалась:

– Сынок, не стоит ли обо всем рассказать ее братьям?.. Твою тещу накануне забрали в полицейский участок.

– Посмотрим. Брат, сестрица, я в неоплатном долгу перед вами!

– Это на кремацию или на захоронение? – спросил Юй.

От одной мысли о том, как буйные языки пламени проглатывают Цзиньцзюй и малыша в ее чреве, Гао Ма ощутил иголки в сердце. Он решительно заявил:

– Захоронение!

Супруги Юй поспешно ушли. Гурьбой явились повидать его односельчане, кто-то плакал, а кто-то сохранял каменное лицо, и не плача, и не смеясь. Сельский староста Гао Цзиньцзяо тоже по-воровски пришел посмотреть на него. Охая, Гао Цзиньцзяо помаячил перед глазами Гао Ма и спросил:

– Сынок, ты это…

Гао Ма сверкнул мечом.

– Начальник, ты меня не доводи!

Гао Цзиньцзяо убежал, сгорбившись.

Женушка Юя отрезала шелка на семь метров, позвала женщин, постелила во дворе циновку. Умеющая шить соседка прошла в комнаты и обмерила тело Цзиньцзюй. Подхватили они ножницы и зашелестели по ткани.

Поток любопытствовавших не иссякал, то и дело гости топтали останки попугаев, и разноцветные перышки кружились на ветру, приставали к ногам, одежде, лицам, совершенно никак не трогая кого-либо.

Труп Цзиньцзюй уже переместили на кан, так что Гао Ма мог ежеминутно и ежечасно присматривать за ней. Когда солнце поднялось высоко, свет, проносясь через то желтые, то красные джутовые стебли и напоминающие по форме куриные лапки джутовые листья, озарил лицо Цзиньцзюй, походило оно на распустившуюся теплой осенью золотистую хризантему. Гао Ма вытянул палец и дотронулся до ее лица. Оно было гладким и податливым, как первоклассный бархат.

Поочередно зашли оба брата семейства Фан. Первым пришел второй брат Фан, лицо его отливало зеленой ржавчиной, широкими шагами пересек он двор, вздымавшиеся его ступнями попугайные перышки оседали на ярко-красном шелке. Навстречу второму брату на входе в комнату полетел попугайчик, точно собираясь выклевать ему глаза, но второй брат одним взмахом руки отбросил пташку к стене. Второй брат встал перед каном, приподнял уголок одеяла, поглядел на лицо Цзиньцзюй. Та ему улыбалась.

Второй брат брезгливо опустил одеяло и пошел во двор в поисках Гао Ма. При виде того второй брат крикнул:

– Гао Ма, выродок, ты принес разорение и смерть в мой дом!

Второй брат Фан, засучив рукава и вздернув кулаки, пошел к углу стены. Гао Ма железным кольцом наручников стал бить по обуху меча, извлекая из того печальный перезвон, и уставил залитыми кровью глазами на второго брата Фана. Тот малодушно отступил назад.

– Я на тебя в уезд пожалуюсь! Ты погубил мою сестрицу!

Не успел уйти второй брат Фан, как явился старший брат Фан. Он прихрамывал сильнее обычного, его волосы подернула седина, глаза загноились, будто это был какой-то немощный старик. Вошел старший брат во двор и сразу поднял плач, мягкие всхлипывания напоминали причитания старухи. Прошел старший брат в комнату, стал бить рукой о край кана, сквозь слезы приговаривал он:

– Сестричка… Несчастная моя сестричка… Без вины ты погибла…

От плача старшего брата Фана пришлось утирать слезы и пожилым женщинам. За ним в комнату вошло несколько мужчин, подхватили его, стали уговаривать:

– Старший брат Фан, мертвому не дано вернуться к жизни, ты здесь – старший брат, она – младшая сестра, как брату тебе надо бы поскорее устроить все ее дела.

Услышав это, старший брат Фан прекратил рыдать. Утерев нос, он пробормотал:

– Выданная замуж – что пролитая вода, она давно уже не принадлежит семейству Фан, не мое дело, какие будут похороны – достойные или скромные.

И, хромой, дрожащий, он побрел прочь, все еще плача.

Тут поднялся Гао Ма и криком остановил старшего брата Фана:

– Пройди по остальным комнатам, вдруг еще что-то ценное захочешь прикарманить!

Старший брат Фан замер было, но, так ничего и не сказав, ушел.

Женщины сшили для Цзиньцзюй ярко-красное шелковое одеяние, внесли его к ней. Они сняли с Цзиньцзюй старое платье, обмыли ее тело водой, помогли ей надеть в последний путь новые одежды. Вся в алом Цзиньцзюй походила на новобрачную.

Гао Чжилэн влетел во двор к Гао Ма. Он подбирал трупики попугаев, одновременно гладил их, ругался и ронял слезы. Останки птиц Гао Чжилэн складывал в большую плетеную корзину.

– Гао Ма, эй Гао Ма, чем тебе пташки досадили? Если есть вопросы – с людьми выясняй, а попугаев-то к чему губить? Это же деньги! Ты меня ободрал как липку…

Оставалось еще семь-восемь уцелевших попугаев. Они пристроились на дрожавших макушках джута. Перышки у птиц были взъерошенные, а тела запятнаны кровью. Попугайчики голосили, и стон у них выходил совершенно убийственный. Гао Ма даже стало их немного жаль.

Гао Чжилэн сжал губы и издал странный звук, призывая попугаев к себе.

– Я – корреспондент провинциального телеканала, нам стало известно о печальной истории любви между вами и покойной Цзиньцзюй, могли бы мы попросить вас рассказать нам о том, как именно все произошло? – Корреспонденту было за тридцать лет, носил он очки в толстой оправе, да еще уродился с большущим ртом, из которого сильно воняло.

– Я – сотрудница уездного представительства Федерации женщин[85], борюсь с договорными браками, расскажи мне свою историю! – Это была молодая женщина с выбеленным лицом, изо рта у нее несло мочой. Гао Ма обидно было, что нельзя было мечом снести ей башку.

– Катитесь вы ко всем чертям! – гневно объявил Гао Ма, поднимаясь и хватаясь за меч. – Мне нечего вам сказать!

– Братец Гао Ма, с гробом не получится, к тому же на северо-востоке в лесах сейчас бушуют пожары, так что цены на древесину подскочили, ее сейчас активно скупают[86], – проговорил Юй Цюшуй, косо посматривая на вздувшееся тело Цзиньцзюй. – Я купил две новенькие циновки из камыша да еще метров семь пластиковой пленки, если мы завернем ее в пленку, а снаружи накроем циновками, то получится не хуже гроба, можно будет спокойно предать ее земле. Как думаешь?

Гао Ма отозвался:

– Брат, все на ваше усмотрение!

Корреспондент телеканала то приседал на корточки, то падал на колени и все щелкал фотоаппаратом, снял он и попугайчиков на верхушках джута. Очень картинно получилось: желтые, красные, темно-зеленые стебли джута… золотисто-красный солнечный свет, пожухлые и бирюзовые листья джута, разноцветные попугаи, тоскливо насупившийся, сжимающий губы и зовущий птиц Гао Чжилэн, нахохлившиеся в ответ на свист попугайчики, удрученно кричавшие попугайчики, так скорбно отзывавшиеся попугайчики, что у него слезы потекли.

– Шесть человек копают могилу на общем кладбище к востоку от деревни, пора бы уже выдвигаться, – заметил старший брат Юй.

Во дворе постелили две новенькие циновки, покрыли их светло-голубой пленкой, четыре женщины подняли одетую в новые красные шелка Цзиньцзюй, положили на пленку. Корреспондент все щелкал фотоаппаратом, а выбеленная барышня что-то делано строчила в блокнотике, шея у этой дамы была желтая, сильно выделяясь на фоне белого лица, Гао Ма все досадовал, что не может освободить эту шею от такой головы.

– Сынок, погляди, все тебя устраивает? – спросила сестрица Юй.

Гао Ма вышел вперед, поглядел на Цзиньцзюй, ветви и листья джута ходили ходуном, аромат аморфы волновал сердце, солнечный свет сиял, лунный свет мерцал, все тяжело дышали и обливались потом, а на лице Цзиньцзюй продолжала играть улыбка. Аромат золотистой хризантемы заполнял нос…

Гао Ма точно сквозь дымку наблюдал за тем, как голубая пленка обволокла тело Цзиньцзюй. Покрыли тело Цзиньцзюй и золотисто-желтые циновки. Двое мужчин свежими веревками из джута перевязали циновки, придавили их ногами и потуже затянули веревки, чтобы узлы были покрепче. До Гао Ма донесся звук лопнувшего камыша, а он только наблюдал, как две ножищи притаптывали разбухший живот Цзиньцзюй.

Гао Ма бросил меч, упал на колени, захрипел, его грудь окропила кровь. Сидевшие на кончиках джута попугаи испуганно вспорхнули, но вскоре спикировали вниз и уподобились ласточкам, порхающим над водой и касающимся глади, подобно ласточкам, попугаи брюшками касались верхушек джута. Корреспондент бешено фотографировал, напудренная дама выправила молодому журналисту складки на брюках. А попугайчики кружили, напоминая неутомимые ткацкие челноки, плетущие изменчивый узор и на его лице, и на лице Цзиньцзюй…

Гао Ма сложил руки, высоко поднял их. Полицейский-заика стащил разболтавшиеся стальные наручники и скрепил ему запястья блестящими новенькими наручниками.

– М-мальчишка, а т-ты в‐все… б-бежишь? – проговорил Полицейский-заика. – Ск-колько н-ни беги… беги, от с-судьбы… судьбы н-не убежишь!