Он было поднялся и непостижимо как снова повалился вперед. В комнату через распахнутое окно влетело семь-восемь пестрых попугайчиков. Пташки летали под перекладинами, задевали стенки, проносились мимо трупа Цзиньцзюй, радостно кружились в воздухе. От гладкости оперения казалось, что попугайчики совсем нагие, вовсе без покрова. Тело Цзиньцзюй тоскливо покачивалось в дверном проеме, слабо поскрипывали заклепки и шарниры. В ночи, когда все и вся спит, даже крошечный шорох звучит оглушительно. Мысли его притупились, боли он не чувствовал, в глотке возникла сладкая сырость, по которой стало понятно, что его снова вырвало кровью. «Гао Ма, – позвал он себя по имени, – Гао Ма, с того самого времени, как сошелся ты с Цзиньцзюй, кровь ты себе вконец испортил, рвало тебя кровью, плевался ты кровью, харкал ты кровью, ходил под себя кровью, ты с головы до пят в крови!»

Гао Ма ухватился за дверную раму и, как разрастающееся дерево с изгибающимися ветвями, медленно, упорно поднялся. «Цзиньцзюй, это я тебя надломил». От барабаном вздувшегося живота Цзиньцзюй сырой привкус крови в глотке только усилился. Гао Ма встал на табурет, стал отвязывать веревку от рамы. Действовал он в темноте наугад, а пальцы все дрожали, не слушались, его дразнил плотный запах побегов чеснока, исходивший от тела Цзиньцзюй, его дразнил сырой привкус крови, и Гао Ма отметил тонкую разницу в сыром привкусе крови от тела Цзиньцзюй и сыром привкусе крови от собственного тела. У мужчин кровь горячая, у женщин кровь студеная. У женщин кровь чистая, у мужчин кровь мутная. Цветастые попугаи пролетали у Гао Ма под мышками, между бедер, от их отвратительно злобных перекличек сердце у него бешено колотилось. Не под силу ему развязать этот мертвый узел. Слишком сильно натянулась грубая веревка, и Гао Ма понимал, что ему не удастся развязать этот мертвый узел.

Гао Ма нащупал спички, зажег керосиновую лампу. Свет озарил просторную комнату, отбросил узорчатые тени цветастых попугаев на стены. Гао Ма ощутил, как все его нутро переполняет непримиримая ненависть к этим прелестным птахам. На удивление длинным оказалось тело Цзиньцзюй. Он испугался. Тень Цзиньцзюй растянулась до самого пола.

Обогнув труп, Гао Ма прошел в комнату, полез за очаг, поискал нож для резки овощей. Он нащупал ершик для мытья посуды, скребок для сковородок, но все никак не мог отыскать нож для овощей. «Гао Ма, ты же старшему брату позволил умыкнуть нож, неужто ты забыл?» – Это до него донесся голос Цзиньцзюй.

Лицо Цзиньцзюй на фоне свечения лампы утратило четкость, она будто ухмылялась. С улыбкой она сказала:

– Братец Гао Ма, думаю, у нас будет сын.

– Я не против и дочери, во мне совсем нет презрения к женщинам.

– Дочку никак нельзя. Мы сделаем так, чтобы наш мальчик хорошо учился в школе, поступил в среднюю школу, прошел в университет, поехал работать в город, а не горбатился в поле.

– Цзиньцзюй, намучилась ты со мной. – Он погладил ее по голове.

– А ты со мной нет? – тоскливо проговорила она, притрагиваясь к его груди, под которой явственно проступали ребра. – Черны у меня сердцем и отец, и мать, так много денег с тебя потребовали.

– Ничего! Я все заработаю, – твердо заявил он, преисполненный веры. – Продадим мы побеги чеснока, потом еще головки чеснока и как раз выручим где-то пять тысяч юаней, к тому моменту у земляков тоже должны появиться деньги, я у них по-хорошему попрошу, одолжу еще пять тысяч, земляки обязательно помогут. Перед тем как ты ребеночка родишь, я обязан жениться на тебе!

– Поскорее забери меня к себе! – сказала она. – С меня хватит того дома!

На ее лице появились дрожащие зеленые пятна. Он предположил, что это к коже прилипли перышки цветастых попугаев.

И тогда он подумал о том самом мече.

Гао Ма как-то взялся за меч, вытащил его из деревянных ножен. На клинке пестрели пятна красной ржавчины, но лезвие по-прежнему оставалось очень острым. Кончик у меча отвалился, видно было, что его хорошенько прокалили перед ковкой.

Дедушка по отцу сказал:

– Оставь его!

Гао Ма отозвался:

– Я его поточу, он ржавый!

Дед выхватил у него меч.

– Ему покой нужен!

Тогда еще была жива и матушка. Она сказала:

– Этим клинком людям головы рубили, ни в коем случае не трогай его!

Гао Ма знал, что этот меч лежит на балке. Он встал на табуретку, протянул руку, нащупал твердую, длинную штуковину, ухватился за нее, стащил вниз. Гао Ма показалось, что на вынутом мече проявились на свету лица деда и матери.

Гао Ма поднял меч и рубанул по веревке. Клинок отскочил от веревки, а сам Гао Ма мешковато рухнул вниз. Когда он поднимался, веревка лопнула. Цзиньцзюй повалилась на землю. Сначала на пол опустились пальцы ног Цзиньцзюй, затем – ее пятки, следом навзничь откинулось тело, опрокидывая все мечты о серебристых горах и яшмовых колоннах, поднимая загробный ветер, потрясая пламя в лампе так, что оно чуть не потухло. Гао Ма склонился над ней, принялся распутывать плотно обхвативший шею узел. Развязал узел – и Цзиньцзюй глубоко вздохнула, он несказанно обрадовался, вскрикнул во весь голос. Она больше не издала ни звука. Он пощупал ее тело, то уже похолодело и окоченело. Ему захотелось вернуть вывалившийся язык обратно ей в рот, но язык настолько разбух, что, как он ни пытался, тот запихиваться обратно не желал. И при этом на ее лице все еще застыла очаровательная улыбка.

– Братец Гао Ма, собрал ты достаточно денег? Когда в жены меня возьмешь?

Гао Ма накрыл одеялом верхнюю половину ее тела и лицо.

Несколько минут он рыдал во весь голос, пока не ощутил невероятную усталость. Подхватив подобно героям-удальцам заржавевший меч, Гао Ма кое-как вывалился во двор, где его лицо овеял свежий ветерок. Рот наполнился кровью. Он запрокинул голову и стал вглядываться в небо, увидел обмельчавшую луну, далекие звезды, ни одного облачка на десяток тысяч верст, сбившиеся стаей цветастые попугаи метались взад-вперед через открытые окна и дверь. В полете пташки будто не испытывали никакого сопротивления, слишком уж гладкими были их перышки.

Он поднял меч, прицелился в одного попугайчика и замахнулся на него, попугайчик увернулся и унесся мимо него в комнату. «Я хочу вас всех уничтожить! Всех вас поубиваю! Отполирую дочиста свой меч и всех вас перебью!»

Гао Ма встал на колени поверх притащенного с горы Малого цикла огромного точильного камня и принялся со скрежетом обтачивать клинок грань за гранью. Поначалу он делал это посуху, счищая весь красный налет с поверхности, затем нашел пробитый глиняный таз, наполовину заполнил его водой, стал точить меч, смачивая камень. Полночи шлифовал клинок, дошлифовался до крика возвестившего первую зарю утреннего петуха. Попавшимися под руку травами насухо вытер остатки воды с меча. Подняв оружие перед собой, Гао Ма увидел только холодный блеск, от которого холодело сердце. Он поднес лезвие к лицу, легонько поскоблил по нему и тут же услышал сухое шуршание, даже щетину меч мог срезать.

Держа в руках такой драгоценный меч, Гао Ма тем более почувствовал себя скитающимся в ночи храбрецом. Руки чесались с таким клинком. Один прыжок – и он во дворе волостного правительства, рубит грандиозные подсолнечники, часть горизонтальными ударами перерезает, некоторым головы сечет. Меч его слишком резвый, точно не он клинок держит, а сам меч по подсолнухам скачет. Куда бы ни направлялось лезвие, нигде не встречало оно препятствий, оно будто крушило и рубило сплошную пустоту. Гао Ма обратил внимание, что только после того, как он отводил меч от листьев и стеблей подсолнухов, те, пошатнувшись, сгибались пополам. Крупные, как опахала, листья, в которых преломлялось мрачное мерцание звезд, падали на землю совершенно бесшумно, даже воздуха вокруг себя не потревожив. Гао Ма вошел в убийственный раж и заодно покромсал несколько тополей. Белоснежные стволы со скрипом надламывались, и несколько тысяч приютившихся на них попугаев разлетались врассыпную. Поначалу птицы напоминали отдельные струи света, затем они сложились в клубок разноцветных облаков, закружились на бешеной скорости в воздухе над двором волостного правительства, сбрасывая походившие на дождевые капли комочки белого помета на голубую черепицу. Обессилев от полетов, птицы одна за другой начали падать на крышу – камнями отвесно обрушиваться на крышу, с грохотом ударяясь о черепицу. Когда Гао Ма валил третье дерево, небо стало необычайно просторным, на востоке, западе, севере, юге одновременно вознеслись четыре алых луны, от которых все под небосводом заволокло белым маревом, оперение у попугаев запестрело всеми красками, а их глазки ослепительно заискрились узорчатыми каменьями.

Гао Ма высоко поднял правую руку, в которой держал меч, и левую руку, с которой свисали наручники, и ощутил несказанную мощь в собственном теле. Попугаи летали вокруг него, птицы вызывали страшную злобу, и он стал изо всей мочи рубить их. Попугаи прямо в полете разделялись надвое, окропляя холодной кровью ему лицо. Левой рукой Гао Ма протер кожу, чуя вонь попугайной крови.

Попугаи совершенно бесстрашно залетали через окна и двери в помещения. Луны давно уже как исчезли. На серовато-белом дворике скопилось несколько небольших холмиков из хвороста и травы. С мечом в руке Гао Ма встал в дверях, дожидаясь попугаев. Шаловливо пролетел один попугайчик, распушив перья на крылышках, как забавные цветастые помпоны. Гао Ма опустил лезвие, и попугай в воздухе разделился на две части, половинка упала Гао Ма на левую ногу, половинка – в шаге от него. Гао Ма вскинул левую ногу, отправляя одну половинку попугая за внешнюю стенку, затем вытянул надломленный кончик меча, проткнул вторую половинку птахи и поднял ее. Гао Ма выдвинул лицо вперед и поднес клинок поближе, внимательно осматривая часть трупика. Мышцы и порубленные потроха пташки еще трепетали, и в лицо Гао Ма ударила струя горячего воздуха. Вязкая холодная кровь устремилась вниз по клинку и пролилась на медную гарду. Гао Ма махнул мечом, откидывая за внешнюю стенку и эту половинку попугая.

Попугаи вознегодовали, защебетали и всей стаей бросились на Гао Ма, а тот, готовясь к обороне, выругался:

– Негодяи, ну кто на меня, летите сюда!

Гао Ма стал наносить удары в скопище попугаев, мечом он в воздухе управлялся точно палкой-говномешалкой. Попугайчики с треском устремились на землю, некоторые из них сразу сдохли, некоторые были тяжело ранены и подскакивали на земле, точно лягушки. Попугаи налетали неиссякаемым потоком, группка за группкой накрывая Гао Ма, а он самозабвенно бился с ними, не столько попугаев убивал он, сколько боролся за выживание с клокочущим приливом.

Наконец, изнуренный и телом, и духом Гао Ма улегся посреди попугайной кучи, распластался в лужах крови. Уцелевшие попугаи все еще кружились над ним, горестно вскрикивая, но уже не осмеливаясь опускаться.

В улочке застучали копыта, в возбуждении Гао Ма с трудом оттолкнулся руками от кучи, поднялся, опираясь на меч, и увидел, что через пробитую стенку просунула голову та самая милая лошадка цвета красного финика. Жеребенок заметно исхудал, и глаза у него сильно увеличились. Лошадка жалостливо глядела на Гао Ма. Тот не сдержал слез.

– Милая… Не уходи… Не уходи… Как я без тебя… Как…

Жеребенок медленно отвел голову назад и потонул в ночи. До Гао Ма донеслось уносившееся с юга на север цоканье копыт, звонко стучали они, затихали они, замерли они.