Гао Ян откинулся на кровати и, даже не успев одеяльце подтянуть, захрапел и провалился в сон. Ему снилось много кошмаров. Поначалу ему привиделось, что псина медленно гложет ему лодыжки, пес откусывал все по чуть-чуть и по чуть-чуть же все вылизывал, точно хотел извлечь всю кровь и костное вещество. Думал Гао Ян пнуть собаку, да ноги не поднимались; думал он кулаком по псине вдарить, да руки не поднимались. Потом Гао Яну еще приснилось, что товарищи по производственной бригаде заперли его в пустой комнате, причина – он не доставил тело матери в уездный крематорий на сожжение, а закопал его прямо в землю. Гладкая головушка матери походила на тыкву-горлянку, передних зубов она уже лишилась, и во рту у нее была только кровь. Два человека из числа четырех неблагоприятных элементов [80]внесли матушку в дом. Было уже за одиннадцать часов ночи. Гао Ян зажег лампу, спросил у этой парочки, что стряслось, а они равнодушно посмотрели на него, поглядели какое-то время и безмолвно вышли один за другим. Гао Ян на спине отнес матушку на кан, плакал, звал ее – матушка приоткрыла глаза, зашевелила губами, будто собираясь что-то сказать, но так ничего и не сказала, а откинула голову и испустила дух. А Гао Ян все стучал по телу матери, заливаясь горестными слезами…
Крупная ручища зажала ему рот, Гао Ян затряс головой, изо рта полетела слюна, и тогда ручища ослабила хватку.
– Дружище, что ты так расшумелся? – с мрачной суровостью спросило ртище под двумя блуждающими огоньками.
Гао Ян пробудился, понял все. В проход упал свет фонаря со сторожевой башни, не зная покоя, расхаживал часовой.
Гао Ян всхлипнул.
– Мне матушка приснилась.
Под блуждающими огоньками послышался смех.
– Чем про мать, лучше бы ты про жену сон увидел. Пусть тебе жена приснится.
Блуждающие огоньки исчезли, камера погрузилась во тьму. Гао Яну уже не спалось, он слушал сиплый присвист Старого преступника, смачные причмокивания Молодого преступника и солидные, как у какого-нибудь верховного черта, вздохи Преступника средних лет.
Комарики, вероятно, напились свежей крови и теперь уже отдыхали, припав к стенкам. Во второй половине ночи стихло гудение комариков. Гао Ян накрылся одеялом, и тут же у него по коже принялось бродить бесчисленное количество насекомых, вся кровать заколыхалась. Сердце у Гао Яна ёкнуло, а дыхание сперло, и он скинул с себя одеяло. Однако от трескучего мороза все же пришлось укрываться одеялом. Из мрака донесся смешок Преступника средних лет.
Матушка его умерла, едва склонив голову, даже словечка после себя не оставила. Тогда стоял седьмой месяц, сопровождавшийся нестерпимой жарой, в ту ночь прошел сильный дождь, на дворе вода собралась в лужи, а в углу квакала лягушка. И еще долгое время после дождя внутри их хибарки продолжался дождепад. Когда небо просветлело, Гао Ян отыскал потрепанное одеяло, завернул в него мать, взвалил ношу на плечи, прихватил железную лопату и тайком вышел из деревни. Он не осмелился похоронить матушку на общем кладбище, там покоились деревенские бедняки и низшие середняки. Денег на кремацию в уездном центре у Гао Яна не было, да и не хотелось ему, чтобы матушка лежала бок о бок вместе с бедняками и середняками, чтобы ее душа и после смерти находилась у тех на учете.
Далеко пронес Гао Ян матушку, добрался наконец до границы между уездами Тяньтан и Цанма. Здесь открывалась поросшая сорными травами бесхозная целина, куда редко кто-либо ступал. Воды в звавшейся Попутной речке поднялись, и по ним проплывало немало с корнями вырванных посевов. Когда Гао Ян перетаскивал мать через речку, вода ему дошла до лица, скорое течение яростно шатало его, еле удавалось держаться на ногах, он едва не упал.
Преодолев разлившуюся речку, Гао Ян опустил мать на землю. Голова матушки вытянулась из-под одеяла. И рот, и глаза оставались широко открытыми, редкие дождевые капли били и скатывались с громким журчанием по вздувшемуся до гладкости лицу. Ноги матери высовывались из-под одеяла, одна из поношенных туфель неизвестно куда делась, осталась обутой одна стопа, а голая стопа, напоминавшая формой рог коровы, обрела уже светло-голубоватый отсвет и была измазана в песке. Гао Ян встал на колени, дважды зашелся воплем, ощущая, как у него на сердце бритва скребется. Но из глаз так и не выкатилось ни одной слезинки.
Гао Ян по кругу обогнул холм, выбрал возвышенность, подхватил лопату, приготовил могилку. Он тщательно выкопал сорняки с корнями, положил их подальше от могилы и продолжил копать. Когда яма углубилась примерно до половины роста человека, через серый омертвелый песчаный грунт начала сочиться чистая вода.
Гао Ян перетащил мать к краю могилы, положил ее, упал на колени, трижды ударил лбом о землю и громко объявил:
– Матушка! Небо принесло нам сильный ливень, сын ваш докопал могилу, пока не увидел воду. Сын не в состоянии купить вам гроб, пусть же им послужит вам это старое одеяло. Матушка, вы… обойдитесь уж как-нибудь этим!
Он бережно перенес тело матери в яму, сходил подальше, надергал ярко-зеленой травы и прикрыл ею лицо матери. Затем он стал засыпать могилу. Уложив первый слой, Гао Ян, чтобы не было слишком много мягкой почвы, спрыгнул в яму и потоптался немного в ней, потоптался поверх тела матушки. Слезы заполонили глаза, а в ушах точно осы гудели. Наконец, Гао Ян рассадил оставшуюся зеленую траву. Когда он поднял голову и посмотрел в небо, то увидел, как сквозь скопления черных туч быстрым ужом пролетела кроваво-красная зарница. Засвистел прохладный ветер, проносясь через равнину, заколыхались шелковым полотном листья гаоляна и кукурузы, и над полями поднялся гулкий гомон. Стоя у могилы матери, Гао Ян обернулся. С севера открывалась большая река, с востока – большой канал, с запада – безграничная пустошь, с юга – наводнявшаяся влажным туманом гора Малого цикла. На сердце Гао Ян ощутил удовлетворение. Он снова встал на колени, трижды отбил лбом поклоны и тихо проговорил:
– Матушка, славное мы вам пристанище застолбили!
Когда он встал, на душе у Гао Яна уже было не так тяжело, как прежде, осталась только порывами тревожившая его под ложечкой тупая боль. Он подхватил лопату, еще раз заступил в речушку. Вода поднялась еще выше, на этот раз утопив его по подбородок…
Молодой преступник на ощупь добрался до железного окна, открыл дверцу, справил малую нужду в резиновый горшок. От удара влаги о налет взмыла вонь, и в камере еще сильнее распространился смрад. В железной двери имелось отверстие для еды, а под потолком – крохотный вентилятор, и какой-никакой ночной ветерок к ним задувал, лишая сокамерников возможности задохнуться насмерть.
Гао Ян отбросил прочие мыслишки и продолжил вспоминать былое. Когда он пересекал речушку, ударил сильный ливень, небо и земля слились в одно невнятно-серое целое, а в полях зазвучал мощный гул прилива. По возвращении домой Гао Ян разделся донага, отжал и развесил сушиться дырявые одежды. В комнате всюду капало, в особенности там, где стрехи соприкасались с глинобитной стеной. Грязно-алая вода журча стекала по стенам, а земля под ногами превратилась в жижу. Поначалу Гао Ян еще искал побитые плошки и пробитые горшки, чтобы дождевой воде было куда стекать, но потом он дал ей течь, куда та хотела, и просто устроился на кане.
Он растянулся на ложе, обоими глазами вперившись в полоски неба за решетчатым окном, и стал думать, какое же невезучее сейчас время: отец умер, мать умерла, а крыша протекла. Проводя взглядом по замызганным балкам, разглядывая мышь, запрыгнувшую в очаг, чтобы спрятаться от дождя, Гао Ян ощутил, что очень подмывало повеситься под балками, но он все медлил и не решался так поступить.
Дождь прекратился, и ему на смену пришли лучи солнца. Гао Ян надел наполовину просохшую одежду и выбежал во двор. При виде оставшейся в рытвинах после ливня крыши стало невыносимо тоскливо. И тут же во двор ворвался заведующий общественным порядком Гао Цзинлун[81] в сопровождении семи вооруженных винтовками «Типа 38» ополченцев. Заведующий и ополченцы все надели черные непромокаемые сапоги с высокими голенищами, накинули на себя пластиковые пакеты из-под химических удобрений, покрыли головы большими коническими шляпами из полосок гаоляна. Прибывшие выстроились устрашающей стеной.
– Гао Ян, – объявил заведующий общественным порядком, – секретарь Хуан распорядился, чтобы я расспросил тебя: ты мать… престарелую землевладелицу тайком похоронил?
Гао Ян перепугался, он и не думал, что весть об этом так быстро разлетится, что бригада будет уделять такое внимание уже мертвому человеку. Гао Ян проговорил:
– Ливень пошел, если бы я ее не похоронил, то вони бы было… Как при таком дожде до уездного центра добраться?
– Я с тобой болтать не намерен, с секретарем Хуаном общайся.
– Дядя… – Гао Ян свел руки вместе и склонился как головой, так и в поясе. – Дядя… Уповаю на ваше понимание.
– Пошли, не будешь сопротивляться – легче отделаешься, – отсек заведующий.
Вперед вышел высокий парень и приложил Гао Яна прикладом по попе.
– Быстрее, дружище!
Гао Ян обернулся.
– Аньпин, мы же братья…
Аньпин снова стукнул его.
– Пошел, хочется не хочется, а придется снохе повидаться со свекром.
В помещении бригады заранее выставили стол, за которым сидел, покуривая сигареты, секретарь Хуан. Все четыре стены заливало настолько ярким красным светом, что у Гао Яна затрепетало все внутри. При виде секретаря Хуана не удавалось сдержать дрожь в челюсти.
Секретарь Хуан доброжелательно улыбнулся.
– Гао Ян, а ты храбрый малый!
– Дядюшка… Я… – Колени Гао Яна подкосились, и он повалился на землю.
– Вставай-вставай! Это кто тебе здесь дядюшка?
Заведующий общественным порядком пнул Гао Яна.
– Встал!
Гао Ян поднялся.
– Известно ли тебе об уездном предписании, что мертвых нужно кремировать? – поинтересовался секретарь Хуан.
– Известно-известно.
– Почему же ты сознательно нарушил его?
– Секретарь Хуан… – пробормотал Гао Ян. – У нас такой ливень случился… А до уездного центра так далеко… Да и нечем мне платить за кремацию… Даже урну купить не могу… Я рассудил, что в любом случае после кремации прах надо захоронить, все равно это произойдет на пахотной земле…
– Умный какой! – прервал его секретарь Хуан. – КПК, видимо, еще расти и расти до твоего ума.
– Секретарь Хуан, я не в этом смысле… Я хотел сказать…
– А ты ничего не говори! – Секретарь Хуан хлопнул по столу и встал. – Иди теперь выкапывай мать и неси ее на кремацию в уездный центр.
– Секретарь Хуан, прошу, пощади меня… – слезно взмолился Гао Ян, снова падая на колени. – Моя мать всю жизнь промучилась, приняла нелегкую смерть, не надо ей докучать теперь, когда она в земле упокоилась…
– Гао Ян, неправильные у тебя суждения! – оборвал секретарь Хуан. – До освобождения твоя мать жила тем, что присваивала чужую собственность, наслаждалась богатством и привилегиями, а после освобождения ее поставили на учет, устроили ей трудовое перевоспитание – и это такое же незыблемое правило, как и кремация после смерти. Меня и самого после смерти кремируют!
– Секретарь Хуан… Матушка говорила, что до освобождения отказывала себе даже в пельменях, поднималась спозаранку и ложилась запоздно, накопила деньжат и прикупила себе земли…
– Ты приговор сомнению подвергаешь?! – вознегодовал секретарь Хуан. – Ты хочешь сказать, что КПК ошиблась с земельной реформой?[82]
Затылок Гао Яна сотрясло прикладом винтовки. В глазах закружились искры, он полетел вниз головой и попробовал на вкус выложенный серыми кирпичами пол.
Ополченцы ухватили Гао Яна за волосы и подняли на ноги. Заведующий общественным порядком схватил гладкую дощечку и стал ею слева направо хлестать Гао Яна по щекам. Гао Ян вслушивался в шлепки, с которыми планка отдавалась на его лице.
Секретарь Хуан распорядился:
– В западной комнате его закройте! Дай Цзыцзинь, сбегай на радиоузел, позови членов парткома, собирай бригадное собрание.
Гао Яна закрыли в пустой комнате на западной стороне штаба бригады. За ним присматривали, пристроившись на скамье и прижимая к груди винтовки, двое ополченцев. Под небесами гремели раскаты грома, а дождь ливмя лил, плотные капли стрелами долбили, непрерывно заходясь хаотичной барабанной дробью, листья фирмианы во дворе и красную черепицу на крыше.
Протарахтел громкоговоритель, а потом послышался голос Дай Цзыцзиня. И те имена, которые тот озвучивал, были все хорошо известны Гао Яну.
Один из ополченцев сказал:
– Гао Ян, парниша, сколько же ты бед на себя навлек!
Гао Ян отозвался:
– Родной, я же не на земле бригады мать похоронил!
– Да дело не в том, сжег ты мать или нет!
Гао Ян вытаращил глаза.
– А в чем же тогда?
– Так ты же сказал, что хочешь пересмотра обвинительного заключения?
– Но я же нигде не наврал! Всей деревне известно, что отец мой был страшным жмотом, он только и делал, что деньги копил и недвижимость прикупал, деньги копил и недвижимость прикупал. Матери приходилось уламывать его и за полкило редьки.
– Попусту ты со мной разглагольствуешь, – лениво заключил ополченец.
Вечером того же дня, несмотря на ливень, состоялось собрание членов коммуны. Обстоятельства совещания Гао Ян не запомнил, в памяти у него отпечатались только стук дождя и гул лозунгов, которые продолжались с позднего вечера до поздней ночи.
Утром следующего дня несколько ополченцев привязали Гао Яна к скамье, повесили ему на шею четыре кирпича, в свою очередь обвитые тонкой пеньковой веревкой. Гао Ян чувствовал, как веревка подточенным лезвием впивается ему в шею, будто готовясь напрочь отрубить голову. Днем заведующий общественным порядком стальной проволокой скрутил Гао Яну большие пальцы на руках и подвесил его на стальной поперечной балке. И на этот раз Гао Ян никакой особой боли не ощутил, лишь в момент, когда тело отрывалось от земли, его прошиб сильный пот.
– Скажешь, куда землевладелицу закопал?
Гао Ян все качал головой. В его мыслях вновь возникли та бесхозная пустошь и та быстрая река. Пересаженные им травы уже обмыло дождем, так что ни одной увядшей травинки не должно было остаться, тем же дождем размыло оставленные им следы, так что, покуда он молчал, матушка могла спать спокойно. И Гао Ян поклялся, что даже если его убьют – он все равно сохранит тайну.
И эту решимость ничего не могло поколебать, пока заведующий общественным порядком не всадил примерно на две пяди в задний проход Гао Яну утыканную колючками палку. Тут только Гао Ян завопил:
– Дядя… Пощадите меня… Я отведу вас к месту…
Заведующий вытащил заляпанную кровью палку.
– Где зарыл ее?
Гао Ян поглядел на мутное лицо заведующего, опустил голову, осмотрел самого себя, повел глазами в сторону туманного неба за окном.
– Матушка… Сын той же дорожкой за тобой сегодня последует…
Удерживая голову книзу, Гао Ян внезапно ударился о стенку. Его тотчас же схватили два ополченца.
Весьма не к месту на Гао Яна изнутри нахлынула волна гнева. Он во всю глотку завопил:
– Братцы, дяди, внуки! Я, Гао Ян, с малых лет и крохотной пакости никому не сделал, нет у вас ко мне вражды, что ж вы меня так дрючите?
В глазах у заведующего промелькнуло подобие жалости, но он все равно непреклонно объявил:
– Это классовая борьба!
Заведующий общественным порядком больше его не бил, не били его больше и ополченцы.
На ночь Гао Яна поместили в пустую комнату. Двое ополченцев внесли два длинных стола и легли на них. По идее, они собирались спать по очереди, но к полуночи засопели оба.
В помещении имелось окно в деревянном переплете, и при желании бежать его можно было с легкостью выбить ногой и прыгнуть во двор. Только Гао Ян не осмеливался бежать, да и ногами бить и прыгать у него сил не было. Заведующий общественным порядком палкой продрал ему прямую кишку, отчего живот вспучило, но газу некуда было выйти, поскольку прямая кишка опухла. Очень больно. К железной балке повыше под крышей повесили походный фонарь на солярке. От сажи кожух лампы закоптился и стал иссиня-черным, свет фонаря потускнел и отбрасывал на сложенный из квадратной плитки пол тень, похожую на круглый жернов. Гао Ян посмотрел на спавших в одежде, в обнимку с побитыми винтовками ополченцев и неожиданно ощутил угрызения совести, что они терпят лишения с ним заодно. Иногда Гао Ян задумывался, что достаточно кинуться вперед, выхватить одну из винтовок, припугнуть ополченцев, отступить к окошку, прикладом выбить переплет – и можно будет выпрыгнуть во двор. Однако ограничивалось все вертящимися в голове мыслями, а в душе он чувствовал, что все это только ожесточит устанавливаемую ему кару, что это цена, которую его тело должно заплатить, чтобы освободить мать от сожжения тела после смерти[83]. Обязательно надо рот держать на замке, обязательно, и так уже много наказаний снес, ни к чему уже было говорить.
Ополченцы так сладко спали, а Гао Яну даже на полчасика не хотелось отключиться. Точно так, как этой самой ночью. Сокамерники тоже спали очень сладко. А ему и на полчасика отключиться не хотелось. За железным окном сияли звезды. Снова пошел дождь, снова застучали листья фирмианы и черепица на крыше, и, помимо этих звуков, Гао Ян смутно услышал усиленный гул. Он понял, что это речка Попутная к югу и река Песчаная к северу от деревни разлились. Даже в таких обстоятельствах он по необъяснимой причине забеспокоился за посевы на полях, если плотину размоет – все поля вмиг обратятся в море, высокорослые культуры кое-как продержатся несколько дней, а вот культуры низкорослые размоет до основания.
Гао Ян свернулся в углу, спина влипла во влажную стенку. За оконным переплетом промелькнула человеческая фигура – и у него перед лицом лег бумажный сверточек. Гао Ян взял его, открыл, и в нос ударил аромат. Это была горячая жареная лепешка с зеленым луком. В нутре у Гао Яна все распалилось, и ему больших усилий стоило, чтобы не разрыдаться во весь голос. Он по чуть-чуть откусывал от лепешки, осторожно пережевывая и тихонько сглатывая из опасения потревожить ополченцев. В первый раз Гао Ян осознал, насколько шумные звуки издают наши губы, рты и горла, когда мы жуем и глотаем. Благодарение Небесам, что ополченцы не проснулись.
В событиях, произошедших на рассвете того дня, имелось значительное сходство с событиями, произошедшими накануне вечером. Съев неизвестно каким таким хорошим человеком подброшенную лепешку с луком, Гао Ян ощутил, что вполне еще может выжить. Он проспал примерно два часа и проснулся от позыва сходить по-маленькому. Оба ополченца все так же сладко спали, и Гао Ян не посмел, да и не захотел их потревожить, а потому тихо отправился на поиски мышиной норы. В помещениях штаба бригады все было выложено ровной квадратной плиткой, так что не то что о мышиных норах, даже о достаточно широких швах между кладкой говорить не приходилось. При этом Гао Яну удалось отыскать бутыль из-под вина, в нее он и справил нужду. Вода ударилась в пустую бутыль со звуком падающего в долину валуна, и Гао Ян в меру возможностей контролировал объемы сливаемой жидкости, чтобы не помешать сну ополченцев. Когда бутыль почти заполнилась, пена подступила к горлышку. Гао Ян терпеливо подождал, пока пена не осела, и снова приложился к бутыли. Ох, как ему полегчало. Бутыль наполнилась. Гао Ян поставил ее в угол. В зачинавшихся лучах рассвета он увидел яркую наклейку на бутыли. На свету от нее так рябило в глазах, что ополченцы по пробуждении сразу бы ее увидели. Тогда Гао Ян сдвинул бутыль в другой угол. А она все равно бросалась в глаза. Переставил он ее на подоконник, где не увидеть ее тем более никакой возможности не было.
Тем временем ополченцы проснулись.
– Что ты, мать твою, делаешь?
У Гао Яна разгорелось лицо, а в сердце закрался стыд.
– Кто тебе вина дал? – поинтересовались ополченцы.
– Не вино это… А моя…
Ополченцы расхохотались.
– Поглядите на него!
Постучался и зашел заведующий по общественному порядку. Ополченцы отчитались перед ним за бутыль.
Заведующий тоже расхохотался.
– Ну и пей ее теперь! – распорядился заведующий.
– Начальник… Я боялся, что разбужу их… Вот так и вышло… Я сейчас все вылью… – умоляюще зачастил глубоко стесненный Гао Ян.
– К чему утруждаться? Мужская моча жар понижает и яды выводит, так что пей на здоровье! – объявил, улыбаясь во весь рот, заведующий.
Гао Ян вдруг удивительнейшим образом воодушевился и заявил:
– Дядя, это превосходное вино!
Заведующий и двое ополченцев обменялись взглядами и расплылись в улыбочках.
– Ну если уж такое превосходное, то и пей скорее!
Гао Ян взял бутыль, закинул голову назад и присосался к горлышку. Моча была еще теплой и, если не считать немного солоноватой горчинки, никаким особым вкусом не отличалась. Пил он шумно, с бульканьем, и в один долгий глоток выдул больше половины бутыли. Он рукой вытер рот. На глаза навернулись горючие слезы, на лице задержалась улыбка, а рот сам собой заговорил:
– Гао Ян, эх, Гао Ян, выродок ты никчемный, откуда на тебя свалилось столько счастья? Лепешку с луком поел, отличного вина попил. Скажи: откуда для тебя столько счастья?..
Он выдул остатки «вина» до дна, а затем упал ничком на плиточный пол и разревелся.
Пришел секретарь Хуан, сообщил, что на реке Песчаной сильно разлились воды, подъездные пути размыло, и даже если труп выкопают, то его нельзя будет доставить на кремацию в уездный центр, а потому Гао Яна штрафуют на двести юаней и отпускают домой.
Побрел Гао Ян домой, топча залитые грязью улицы. Еще до рассвета снова зачастил ливень, и столбики дождинок напролом взялись за его голову. Гао Ян чувствовал острую боль и про себя приговаривал:
– Матушка, ах, матушка, не чтил тебя сын при жизни, а в смерти хотя бы помог тебе упокоиться в земле, не дал твое тело сжечь, а такого обращения даже деревенские бедняки и низшие середняки не имеют, так что пускай сын твой говна объелся и мочи обпился, все равно ему радостно на сердце…
Как только Гао Ян вошел на свой двор, то увидел, как медленно обваливалась кровля его хибарки на три комнаты. По воде пошли пузыри, во все стороны брызнуло грязью, и под сопровождение громоподобного грохота перед ним внезапно предстали во всей красе находившиеся за домом софоровая роща и бурные желтые воды реки.
Взывая к матери, Гао Ян плюхнулся в залившую весь двор глинистую воду.