Во что бы то ни стало ночью надо было вернуться домой, посмотреть, как там дела. И, хотя Гао Ма промаялся без приюта всего-то один день, он успел ощутить всю мучительность изоляции от мира людей. Впрочем, подлинной изоляции с ним еще не случилось, днем до него доносились обрывки разговоров собиравших тутовые листья женщин, а забравшись на песчаную насыпь, он смог тайком понаблюдать за трудившимися в полях. Южный ветер принес с собой аромат зрелой пшеницы. Шелкопряды коконы плетут, пшеница подоспела – уже завтра пора жатву начинать? Гао Ма заволновался. Он высадил четырнадцать соток пшеницы, которая отлично подоспела. Побеги чеснока практически все оказались непригодными, а если в негодность придет еще и пшеница, то с чем он будет жить вторую половину года? Почесывая слипшиеся растрепанные волосы, Гао Ма вдруг подумал, что шевелюра у него уже поседела, а на лбу и в уголках рта пролегли морщинки.

Гао Ма принял решение, что надо вернуться в деревню под покровом ночи. Он рассудил, что не будут же полицейские две ночи подряд страдать без дела в его захудалом домишке. По возвращении домой Гао Ма намеревался в первую очередь сменить одежку, обязательно надо было надеть ботинки, он помнил, что у него в побитой бумажной коробке, что в углу стены, лежала прибереженная еще с армейских дней новая пара военных ботинок – братья Фан при зачистке дома не углядели и упустили обувку. В углублении стены восточной комнаты у него еще лежали полученные за первый день продажи побегов чеснока четыреста семьдесят юаней. В тот день вся деревня полагала, что ему очень подфартило. Гао Ма думал, что из этих денег надо четыреста юаней дать Цзиньцзюй, чтобы она купила еды и еще сшила одежды малышу. А семидесяти юаней хватит на дорогу, когда я сбегу на северо-восток. По прибытии туда надо еще отыскать боевого товарища, заделавшегося замначальника уезда, вдруг я его уговорю написать письмо властям Тяньтана с просьбой о снисхождении и прощении вины.

Стальные наручники переливались во тьме мрачным блеском. Если он хочет от них отделаться, то надо расколоть их. Гао Ма ощупал тоненькое стальное кольцо, то уже впилось ему под кожу, с молотком и напильником можно управиться, придется только стиснуть зубы и терпеливо пилить кольцо. Во что бы то ни стало надо было вернуться домой.

Гао Ма не осмеливался идти по главной улице. Он медленно, шаг за шагом шел обратно по пути бегства, настороженно вслушиваясь в общую тишину вокруг и любой шорох в ней. Он все успокаивал себя тем, что полицейские – люди неместные, у народа к ним расположения нет, да даже если я с ними лицом к лицу столкнусь, то все равно убегу. Пушки, конечно, немного пугают, да и они накануне дважды стреляли из них, если под пулей лягу – не судьба, значит. В то же время владели полицейские своим оружием весьма условно, они и днем прицелиться не смогли, что уж говорить о ночи?

И все же при выходе на улочку, которая вела к его дому, Гао Ма напрягся. Тепло стало на сердце от очертаний знакомых домов и деревьев. Он схоронился в софоровой роще, успокаивая сердце и выравнивая дыхание, и осмотрел издалека двор дома. Там все было тихо, только в углу стены стрекотал сверчок, а в окне сновала летучая мышь. Гао Ма взял ком земли и изо всей силы метнул его в окно. Земля громко шлепнулась в тот самый битый котелок. Во дворе и комнатах было по-прежнему тихо. Гао Ма заодно кинул камень, и все равно во дворе стояло безмолвие. Для собственной безопасности Гао Ма сделал большой крюк, зашел к дому сзади, пошел вдоль стены, проскользнул к задним окнам, навострил уши – в комнатах слышалось только шебуршание мышей.

У Гао Ма отлегло от сердца. Заворачивая на улочку, он увидел, как стайки пестрых попугаев кружат над улицей и в софоровой роще. Он предположил, что птахи Гао Чжилэна вырвались из заключения и полетели на ночную прогулку. Та же все никак не подраставшая лошадка цвета красного финика бегала по улочке, от гладкой кожи жеребенка пахло туалетным мылом.

Распахнув двери в дом, Гао Ма удивился, волосы тотчас же встали дыбом. Из-за долгих блужданий в ночи его глаза привыкли к темноте, так что он с порога увидел, что в дверях восточной комнаты стоял человек, собрался он было сорваться на бег, но его ноги точно корнями в землю вросли. Гао Ма ощутил, как вслед за выветрившимся запахом крови нахлынул такой близкий, застоявшийся аромат Цзиньцзюй. В глубинах его души молнией пронесся дурной сон накануне. Гао Ма не упал, только ухватился за дверную раму.

В очаге он нащупал спички, дрожащими руками исчиркал три, прежде чем у него получилось высечь язычок пламени. На неустойчивом мелком свету Гао Ма сразу же разглядел побагровевшее лицо, выкатившиеся глаза, высунутый язык и высоко задравшийся живот Цзиньцзюй.

Гао Ма поднял обе руки, будто собираясь обнять Цзиньцзюй, но замер стеной, а затем стеной же повалился на землю.