В рассветный час Гао Ян, кажется, смог чуток отоспаться. Проснувшись, он ощутил, как ломит во всем теле, из ноздрей и рта наружу рвался огонь, раскаленные потоки воздуха обожгли ему и крылья носа, и губы. Гао Яна нещадно затрясло, да так, что железная койка под ним заскрипела. К чему человеку дрожать? Действительно, зачем людям дрожь? По потолку забегал, запрыгал, зашумел выводок краснощеких девчушек. Телосложения они были совсем хилого, носившийся туда-сюда ветер их склонял то в одну, то в другую сторону. Одна из девушек была обнажена по пояс, а в руке держала палочку. Девочка эта держалась одна-одинешенька сама по себе. Гао Ян испуганно спросил:

– Это не Синхуа ли? Синхуа, слезай скорее, а то свалишься и разобьешься!

Синхуа ответила:

– Отец, я не могу…

Она заплакала, и ее прозрачные слезинки покатились с повисших вниз ресничек и задерживались в воздухе, долгое время отказываясь упасть.

Снова поднялся порывистый ветер, которым сдуло весь выводок девчушек. По топкой дорожке пришла к Гао Яну на шатких ногах седовласая госпожа. На плечах она несла рваное одеяльце, а одна нога у нее была босая. Лицо и тело женщины облепило толстым слоем грязи.

Гао Ян воззвал:

– Матушка… Матушка… Я-то думал, что ты умерла, а ты, оказывается, жива!

Гао Ян кинулся к матери. Он чувствовал, что плоть его потеряла в весе, точно он сравнялся в телосложении с той хиленькой девочкой. Ветер тащил Гао Яна за собой, и его тело вытянулось в несколько раз по сравнению с обычными размерами. Только вцепившись в ограждение, высившееся подле матери, Гао Яну удалось встать прямо.

Мать вращала заполненными глиной глазами и глядела на него невидящим взором.

Гао Ян воодушевленно пробормотал:

– Матушка, где ты была все эти годы? Я-то думал, что ты умерла!

Мать легонького потрясла головой.

– Матушка, тебе это неизвестно, но все в мире поменялось. Восемь лет назад сорвали ярлыки с землевладельцев, зажиточных крестьян, контрреволюционеров, преступников и правых, а земельные подряды раздали по отдельным дворам. Я взял в жены молодую женщину, не очень ловкая, зато умная и прозорливая. Она вам родила внучку, а заодно и внучка, и в нашем семействе будут потомки. Теперь у нас дома продовольствия в избытке, и если бы побеги чеснока в этом году не сгноили, то и в деньгах недостатка бы у нас не было.

Мать вдруг изменилась в лице. У нее из-под илистых век вылезли два хвостатых опарыша. Гао Ян страшно перепугался, потянул руки, чтобы вытащить оттуда личинок. Только его ладони дотронулись до кожи матери, как ледяной порыв по кончикам пальцев пронесся прямо в сердце. Одновременно из тела матери стала рваться наружу желтая водица, а мышцы ее кусочек за кусочком разлетелись по ветру, оставив после себя лишь горку костей. Гао Ян завопил.

Откуда-то издалека послышался призыв:

– Дружище… Дружище… Проснись… У тебя кошмар?

Гао Ян увидел перед собой шесть поблескивавших зелененькими огоньками глазных яблок, вылупившихся на него одного. Поросшая зеленоватыми волосками лапа потянулась вперед, и Гао Яна объял ужас. Когда прохладная ладонь опустилась ему на лоб, он тотчас же вжал голову, будто его окатили кипятком.

Зеленая лапа закрыла ему весь лоб, и Гао Ян ощутил как страх, так и удовольствие.

– Дружище, ты больной, что ли? – погромче спросил Преступник средних лет. – У тебя голова кипит, как печь!

Преступник средних лет накрыл Гао Яна одеяльцем.

– Дружище, кажись, ты простудился, в одеяло закутайся, пропотеешь – полегчает.

В душе Гао Ян чувствовал буйство, а тело его безудержно дрожало. От чего дрожат люди? Снова подумал он: зачем людям дрожь? Трое сокамерников притащили свои одеяла, обложили его ими. А он все дрожал, чувствуя, как вместе с ним дрожат и четыре одеяльца. Одно из покрывал ему плотно обхватило голову, перед глазами все заволокло черным, от вони, исходившей от одеял, ему стало тяжело дышать, пот из него лил потоком, по которому расползалась вошь. Он чувствовал, что умирает, и если бы ему не было суждено встретить смерть от болезни, то он принял бы ее от тяжеленных, удушливых одеял, лежавших на нем четырьмя прогнившими бычьими шкурами. Он собрал все остававшиеся силы, вырвал голову из-под покрывал. Показалось, будто он вырывал голову из болотной топи. Тяжело дыша, он проговорил:

– Земляки… Спасите…

Он поднапрягся и ухватился за невидимый рубильник провалившегося в забытье сознания, точно вытягивая руку из тины, чтобы вцепиться в висящую над собой ивовую ветвь. Перед глазами у него то сиял свет, то зияла тьма, когда зияла тьма – казалось, что бесы пускались в пляс, упокоившиеся родители с выводком пунцовых ребятишек, смеясь, скакали и прыгали, кружили вокруг его тела, кто-то лез ему в подмышки, кто-то тянул его за уши, кто-то кусал его за попу. Отец держал в руках ивовый колышек и переминался с ноги на ногу на покрытой битым стеклом дорожке, то и дело недоуменно оступаясь, иногда будто намеренно, иногда будто его толкал схоронившийся во тьме, лишенный тени и плоти великан, и при каждом падении в лицо отцу врезались все новые и новые осколки, пока физиономия не засияла радугой.

И вот когда Гао Ян потянул руки, чтобы схватиться за эти наваждения, мрак вдруг отступил, хотя под потолком все еще раздавался смех призраков. Было уже светло, за железным окном все блестело, а в камере, пускай все еще затемненной, уже можно было четко различить силуэты. Высокий Преступник средних лет обоими кулаками бешено молотил в железную дверь камеры, а Старый и Молодой преступники, вытянув шеи, долго, протяжно по-волчьи выли.

В проходе загремело – будто бежал часовой с винтовкой. И действительно – прибежал часовой с винтовкой. Лицо дозорного тотчас же предстало в железном окошечке с вопросом:

– Вы что, бунт решили устроить?

– Какой там бунт, начальник, Номер 9 помирает от болезни!

– Как же много неприятностей с вашей камерой! Обождите, придут в дежурку люди, я им скажу!

– Человек умирает!

Дозорный выхватил карманный фонарик и подсветил им лицо Гао Яна. Тот закрыл глаза, скрываясь от раздражающего света.

– У него вроде как румянец во все щеки?

– Жар у него!

– Ну простудился, температурит, обычное дело, чего такую шумиху поднимать! – И часовой удалился.

Гао Ян снова завяз на пределах то резкой, то притупленной боли. Отец и мать вместе с выводком чертиков перекручивали его с бока на бок, даже их дыхание и запах ощущались, но стоило вытянуть руку – призраки тут же исчезали вместе с мраком, и перед Гао Яном представали встревоженные лица сокамерников.

Через отверстие в двери впихнули завтрак. Гао Ян услышал, как преступники тихо совещались о чем-то.

– Дружище, поешь немного! – сказал Преступник средних лет, потрепав его за плечо.

У Гао Яна не нашлось сил даже на то, чтобы головой покачать.

Потом уже Гао Ян услышал, как открылась железная дверь, в камеру хлынула бурная струя свежего воздуха, и у него в голове все заметно прояснилось. Он почувствовал, как с него одно за другим срывали одеяла – будто слой за слоем срывали кожу с тела.

– Ну как ты? – спросил нежный женский голос.

Вопрос прозвучал необычайно дружески, тепло, сквозь пелену Гао Яну вновь привиделось ласковое лицо, когда-то принадлежавшее его матери. Он открыл глаза и через марево увидел большое белое лицо, увидел длинный белый халат. Он почувствовал запах йодной настойки от халата и аромат туалетного мыла, свойственный только женщинам высшего разряда.

Перед ним склонилась упитанная высокопоставленная женщина, одну руку она положила ему на запястье, и рука эта была прохладная. Прохладная рука сдвинулась ему на лоб, и запах йодной настойки раскрылся во всем своем великолепии. Гао Ян жадно вдыхал его, ощущая, насколько полегчало его воспаленной груди. Запах йодной настойки и в особенности аромат этой высокопоставленной дамы дарили огромное облегчение, навевали на него чувство беспокойного, но прекрасного райского счастья. В носу у Гао Яна запершила кислинка, очень хотелось захныкать.

– Зажми! – Он увидел, как женщина вскинула сверкающую серебром стеклянную трубочку и пихнула ее ему под мышку. Женщина повторила: – Зажми сильнее!

За возвышающейся, выдающейся женщиной стоял смуглый худенький мужчина в полицейской форме, выглядел он как запуганный мальчишка, все норовил спрятаться за спину дамы, на лице его маячили нерешительность и крайнее волнение.

– Тебе бы одеться потеплее! – заметила дама.

Гао Ян и хотел что-то сказать, но ничего не высказалось.

– Его так и поймали: без рубахи и на босу ногу! – отозвался Преступник средних лет.

– Начальник Сунь, – сказала женщина, поворачиваясь к хилому мужчине, – вы родственникам сообщили, чтобы они ему какую-нибудь одежду привезли?

Заведующий закивал головой. Его тельце скрылось за дамой.

До Гао Яна донесся вопрос начальника:

– Как вам здесь живется?

– Отлично! – громко ответил Молодой преступник. – И прохладно, и уютно, блаженство небесное! Только сраной вши многовато!

– У вас тут водится вошь?

– Вшей-то полно, но они кусают, а не стучат!

– Начальник, вам бы чуточку исполниться духа революционного гуманизма, приструните немного вошь!

– Мы обдумаем ваше предложение, – проговорил начальник. – Доктор Сун, вы в амбулатории подберите средство и потравите нам вошь.

– У нас в медпункте всего три человека, где нам найти время на то, чтобы травить вошь в стольких камерах? – Говоря это, доктор Сун вытащила из подмышки Гао Яна градусник и поднесла его к свету. Врач резко втянула в себя воздух.

Доктор Сун подтащила к себе кожаную сумку, открыла ее, достала какой-то инструмент, обернула его вокруг шеи, нет, вставила себе в уши. Она крепко ухватилась за железный кругляшок, соединявшийся с постоянно подрагивавшей резиновой трубкой цвета абрикоса. Врач склонилась над Гао Яном, ее крупное белое лицо нависло над его лицом. Он уловил сбивающий с толку аромат. Блестящий железный кругляшок двигался у него по груди. Гао Ян чувствовал давление, но давление это было ему в радость. Он заведомо знал, что до конца жизни не забудет это мгновение.

Пускай сгину я прямо в этой камере – с меня и этого будет довольно! Такая высокопоставленная дама потрогала мне лоб, почти что припала к моему лицу, ощутил я ее приятный запах, при каждом повороте вижу я внизу шеи белую, как рисовая лепешка, кожу. Чего еще человеку желать от жизни?

Доктор вытянула руку, ласково похлопала его и сказала:

– Повернись на бок!

Гао Ян заметил у нее в руках стеклянную трубку с коричневыми делениями, внутри переливалась золотистая жидкость, на конце длинная серебристая игла. Гао Ян послушно повернулся на бок. Ее пальцы, такие мягкие и нежные, прохладные пальцы, как же они хороши! Пальцы ухватили край его штанов и резко потянули вниз. Ягодицы обнажились. Холодный воздух ударил в зад, отчего все мышцы сразу напряглись. Еще сильный холод на левой ягодице. Врач ваткой протирала ее.

– Расслабься! – строго сказала доктор. – Расслабь мышцы! Чего ты боишься? Тебе никогда уколы не делали? – Она хлопнула его по ягодице и добавила: – Если ты будешь так напрягаться, то как я тебя уколю?

«Нечего сказать, достойно же я себя показал! Ох как достойно! Такая высокопоставленная особа не брезгует мной. Чистой рукой по попе шлепнула! Умереть прямо здесь – и совсем не обидно!»

Врач двумя пальцами легонько ткнула в ягодицу.

– Что у тебя с ногами? Почему так опухли?

Мысли Гао Яна унеслись к ногам, он стал задыхаться от привалившего ему счастья и не нашел в себе сил ответить на расспросы.

Врач снова хлопнула его по попе, и попу точно коварной пчелой ужалило. Она всадила иглу еще глубже. Гао Ян слышал сопение доктора, чувствовал, как ее пальчики крючочками цепляются за кожу, как с Небес свалилась за всю жизнь не израсходованная огромная нежность, вконец одурманившая ему дух. Он начал всхлипывать.

Он хотел, чтобы эти процедуры продолжались вечность и никогда не кончались, а тюремная врачиха уже вытаскивала иглу.

Собирая аптечку, врачиха поинтересовалась:

– Почему ты плачешь? Это же не так уж больно.

Он ничего не сказал, а про себя угрюмо подумал: «Укол сделала – и теперь уйдет».

Молодой преступник заявил:

– Доктор, а у меня стула нет, может, вы у меня посмотрите там?

Врачиха отозвалась:

– Если нет стула, то пусть он подольше у тебя в пузе держится!

– Докторам не полагается так говорить!

– А как еще говорить с таким бродяжкой, как ты!

– Доктор, не надо так резко со мной, я с вашей дочерью в одном классе учился, у нас с ней даже любовь была!

– Номер 7, обнаглел ты совсем! – строго отрезал начальник следственного изолятора.

Гао Ян слушал разговор Молодого преступника и врачихи с большим неудовольствием. Он жаждал, чтобы врачиха обмолвилась с ним еще несколькими фразами, а та взяла и ушла со своей аптечкой вместе с начальником СИЗО.

Через полчаса начальник припал лицом к железному окошку и крикнул в камеру:

– Номер 9, приготовили тебе лечебное питание, поешь.

Через отверстие пропихнули серую миску, и камеру наводнил приятный аромат. У преступников в глазах заиграли зеленые огоньки. Преступник средних лет самолично схватил миску с лапшой. Он с трудом встал, разглядывая раскинувшиеся на лапше два золотых куриных яйца, в лапше также плавали изумрудные кусочки лука-порея и крупные масляные звездочки.

– Директор, начальник, я тоже больной… У меня живот болит… – заголосил Молодой преступник.

– Малой Ли, – крикнул начальник медленно расхаживавшему по проходу солдату, – иди сюда, присмотри за тем, чтобы не отобрали еду у больного!

Преступник средних лет было застыл – и тут же метнул миску на койку Гао Яна, выругался себе под нос, плюхнулся на койку и отвернулся.

Запах лапши и яиц пробудили у Гао Яна зверский аппетит. Дрожащими руками он подхватил палочки, перемешал лапшу, а та была белая, точно стеклянная, вся такая гладенькая, никогда он не видел такой тонкой, такой белой лапши. Гао Ян обеими руками взялся за миску и с присвистом в один глоток осушил бульон. В животе счастливо затрепетало. Навернулись слезы, он пробормотал солдату за окошком:

– Благодарю начальство за милость!

– Гао Ян, – говорил он себе, жуя, – тебе счастье выпало. Женщина высокого ранга коснулась твоей головы. Лапша, которую раньше лишь издалека видел, теперь в твоем животе. Гао Ян, человеку вечно всего мало, знай свою меру…

Он дочиста вылизал плошку, даже капельки бульона не осталось. Старый и Молодой преступники неотрывно глядели на миску у него в руках, отчего Гао Яну стало даже неловко. А животу все равно было голодно.

Дозорный в окошке заметил:

– Это ты еще больной, был бы здоровый, то и бадью лапши сожрал бы!

– Начальник, я тоже болен… Живот болит… Ой, мамочки… Живот скручивает… – взвыл Молодой преступник.