Ранним утром следующего дня Цзиньцзюй и Гао Ма все в росе и пыли пришли на автовокзал уезда Цанма.

Это было очень красивое, монументальное здание. Еще горели разноцветные огни на дверях, высвечивавшие красную вывеску с названием объекта и ворсистые светло-зеленые цементные стены. Работавшие в ночь лоточники расставились по обе стороны прохода к главному входу, образуя отдельный коридор. Были здесь и мужчины, и женщины, все заспанные и явно уставшие. Цзиньцзюй заметила, как лоточница лет двадцати рукой прикрыла зевок, от которого у продавщицы навернулись слезы. В длинных синих бликах газовых ламп переполненные влагой глаза девушки походили на крупных полумертвых головастиков, заплывших жиром и томностью.

– Сладкие груши… Груши сладкие… Кому сладкие груши? – зазывала лоточница.

– Виноград… Синьцзянский виноград без косточек… Налетай! – кричал лоточник рядом.

Продавцы с воодушевлением принимали покупателей. Разнообразные фрукты отдавали схожим душком, повсюду были навалены клочки бумаги, обрывки кожуры и прочие человеческие нечистоты.

Цзиньцзюй показалось, будто за глазами у всех лоточников что-то скрывалось, что они во всеуслышанье зазывают покупателей, а в сердцах своих бранят или высмеивают меня. «Всем им известно, кто я такая, знают они, чем я последние два дня занималась. Девушка с грушами разглядела у меня на спине грязные разводы и растертые джутовые листья. А вон тот старик глядит на меня, как старая скотина, распознал он во мне женщину того самого рода…» – Все тело Цзиньцзюй охватило колоссальное чувство стыда, даже ноги отказывались нести ее дальше, даже рот отказывался открываться, она намертво вперилась глазами в землю и крепко ухватилась за полу рубахи Гао Ма.

Снова принялась Цзиньцзюй раскаиваться, ощутила, что никакой дороги вперед перед ней не открывается, почувствовала ужас перед будущим.

Вместе с Гао Ма Цзиньцзюй поднялась по ступенькам, вступила на запачканный мозаичный пол и только тут выдохнула с облегчением. Лоточники голоса не подали, вся их компания дремала, склонив головы. Цзиньцзюй подумалось, что, может быть, это я такая мнительная, а продавцы ничего порочного во мне и не искали. И тотчас же из дверей вышла нечесаная чумазая старуха, подняла женщина синевато-черные глаза и с ненавистью глянула на них. Острый взгляд иглой пронзил Цзиньцзюй, вновь дрогнуло и затрепетало без остановки ее сердце. Старуха, сойдя по северной стороне лестницы, уединилась в уголке, приспустила штаны и принялась справлять малую нужду.

От дверей на руках оставался след жира, кто знает, сколько тысяч, а то и десятков тысяч, людей трогали их? При виде того, как ручища Гао Ма ухватилась за ручку, все внутри Цзиньцзюй снова необъяснимым образом содрогнулось. Двери скрипнули и открылись на щелочку, выпуская порыв спертого воздуха, ударивший Цзиньцзюй прямо в лицо и едва не откинувший ее назад.

Цзиньцзюй все же прошла за Гао Ма внутрь автовокзала. По помещению как раз проходил, подавляя зевок, человек, похожий на служащего. Гао Ма схватил Цзиньцзюй и преградил служащему дорогу. Человек оказался женщиной с выпяченным брюхом и семью-восьмью бородавками на лице размером с соевые бобы.

– Товарищ… А во сколько подают автобус до Ланьцзи? – спросил Гао Ма.

Женщина ухватилась за живот, косо оглядела Гао Ма и Цзиньцзюй и объявила:

– А мне откуда знать, в кассу сходи и спроси.

Женщина была мила на вид, а голос ее ласкал слух. К тому же она повела рукой и добавила:

– Билетный зал вон там.

Гао Ма закивал головой и разразился троекратным «спасибо».

За билетами народа было немного, скоро и до них дойдет очередь. Скоро они купят себе билеты.

Пока Гао Ма занимался билетами, Цзиньцзюй мертвой хваткой держалась за его рубаху. К тому же расчихалась.

Зал ожидания тянул по площади соток на четырнадцать. Встав на входе, Цзиньцзюй испугалась, ей казалось, что все на нее уставились. Опустив голову, она осмотрела запачканное платье и пропитанные грязью туфли, посетовала про себя, что бежала впопыхах, не взяла с собой ничего, во что можно было бы переодеться или чем можно было бы умыться.

Гао Ма втащил Цзиньцзюй в зал ожидания. Мозаичный бетон покрывали толстым слоем шелуха из-под семечек, фантики от конфет и фруктовая кожура, дополнявшиеся мокротами и прочими человеческими выделениями. В помещении было жарко, в нем витала смесь пуков, пота и запахов труднообъяснимого происхождения, которые поначалу невозможно было сносить, но через несколько минут и с ними можно было свыкнуться. Цзиньцзюй различила в замесе ароматов женские нотки и тут же ощутила, как опадают душевные заслоны перед этим местом.

Гао Ма потащил Цзиньцзюй на поиски места. В зале имелось три ряда деревянных скамей невообразимого цвета, и скамьи те были забиты людьми, некоторые из ожидавших, правда, сидели прямо, но обязательно между двух развалившихся людей. Совершив круг по комнате, Гао Ма и Цзиньцзюй наконец-то нашли себе место на скамье у газетного киоска. Скамья отсырела, точно ее только что спрыснули детской мочой. Цзиньцзюй не хотела там сидеть. Гао Ма провел рукой по доскам и посоветовал:

– Присядь-ка, «дома все легко делается, а вышел из дома – сразу трудно», присядь-присядь – и тебе полегчает.

Гао Ма сам сел, села и, хмуря брови, Цзиньцзюй, слишком уж разбухли и затекли ноги. Чуть погодя она и сама ощутила, что лучше уж было присесть.

На скамье можно было упереться в спинку и не так бросаться в глаза, так что на душе у Цзиньцзюй полегчало. Гао Ма сказал, что можно подремать немного, до отъезда оставалось еще полтора часа. Слушая его, Цзиньцзюй прикрыла глаза, но спать не хотелось. И на скамье оставалось впечатление, что они все еще в джутовом поле, в окружении нагромождений стеблей, с тонкими листьями и холодным дневным светом над головой. Не имея возможности заснуть, Цзиньцзюй вынуждена была не закрывать глаза.

У крашенного в серовато-зеленый цвет газетного стенда трое из четырех стеклышек были разбиты, между едва державшихся в рамах осколков висела пара пожелтевших старых газет. Подошел человек средних лет, протянул руку, оторвал себе уголок газеты, огляделся по сторонам, точно струсив. Вскоре повеяло терпким запахом табака, и Цзиньцзюй поняла, что из газетной бумаги тут скручивали папироски. И с огорчением подумала: а ведь тоже можно было урвать газетки и протереть скамью.

Цзиньцзюй опустила голову и уставилась себе в ботинки, на которых уже полопались комья глины. Она пальцем соскоблила грязь. Гао Ма придвинулся и тихо спросил:

– Цзиньцзюй, ты не голодная?

Цзиньцзюй помотала головой.

– Давай я схожу, куплю чего-нибудь поесть.

– Не стоит тратиться, много еще будет мест, где надо будет платить.

– Человек – что железо, а еда – что сталь, только здоровый телом человек может хорошенько трудиться. Так что не будем тревожиться по поводу еще не заработанных денег. Придержи мне место.

Цзиньцзюй положила узел Гао Ма рядом с собой, и снова у нее на сердце опустело. Вдруг показалось, будто Гао Ма сейчас уйдет и больше уже никогда не вернется. Цзиньцзюй и сама понимала, что это глупые мысли, Гао Ма не мог ее просто так бросить, Гао Ма был не такого рода человек. Вставший посреди нивы с наушниками Гао Ма – этот наипервейший образ наводнил ее мысли. Точно сейчас это происходит и словно несколько сотен лет как миновало.

Цзиньцзюй было двинула рукой, чтобы развязать узелок и достать магнитофон, захотелось послушать музыку, но опасаясь, как бы ее не высмеяли окружавшие, она все-таки оставила узелок нетронутым.

На скамье напротив сидела точно из воска отлитая красавица. У девушки были опадавшие до самых плеч волосы цвета вороньего крыла, белоснежное личико, тоненькие, как изогнутый серп нарождающегося месяца, брови. А еще удивительно длинные ресницы. Да к тому же губы точно перезревшая вишня, такие красные и яркие. Одета незнакомка была в платье цвета красного знамени. Под ним проглядывали высоко вздернутые груди. Цзиньцзюй как-то совестливо стало за девушку, слышала она, что в городах женщины делают себе фальшивые титьки, и посетила ее пугливая мысль, что ее повисшие большие груди некрасиво сникли и чересчур уж раздобрели, а городские дамы предпочитали, чтобы груди не сникали, а были полными. Путано все выходило. Цзиньцзюй вспомнила слова подруг: ни в коем случае нельзя давать мужикам там себя лапать, дать там себя мужикам лапать – что соду в тесто добавлять, за несколько дней все взойдет. Цзиньцзюй посчитала, что слова подруг были правдой. Поскольку, рассудила она, я уже сама отведала все на себе, и груди больно взбухли, прямо сейчас разбухают.

Мужчина – разумеется, одетый по-иностранному – уложил кудрявую голову на бедра Девушки в красном. Та белыми ручками с десятью пальчиками – стрелками лука теребила ему голову, приглаживая локоны.

Цзиньцзюй все глядела на них. Но только Девушка в красном подняла глаза, как Цзиньцзюй испуганно опустила голову, точно схваченный с поличным воришка.

В зале ожидания непонятно в каком часу начало светать. По системе оповещения предупредили направлявшихся в какой-то там поселок пассажиров о посадке на десятом перроне и необходимости приготовить билеты. Женский голос звучал и не по-местному, и не по-иностранному, отчего хотелось зубами скрипеть[71]. Оживились лежавшие на скамьях люди, толпа вцепившихся в сумки, поддерживавших корзины, тянувших за собой жен и приобнимавших детишек пассажиров пчелиным роем устремилась на десятый перрон. Путешественники пестрели всеми цветами, но ростом вроде все как один вышли низенькими.

Парень и девушка напротив продолжали свои ласки, ни на кого не обращая внимания.

Две служительницы с метлами в руках пошли между скамей, стуча метлами по отдельным попам и ногам и покрикивая:

– Подъем! Вставайте.

Некоторые из сносивших удары метелок быстренько поднимались, терли глаза, вынимали и закуривали сигареты, некоторые тянулись, поднимались и, дождавшись, когда пройдут служительницы, снова томно укладывались спать.

По неизвестной причине служительницы не осмелились стучать метелками по Кучерявому малому. Девушка в красном, продолжая ласкать голову парня, посмотрела на одну из неумытых служительниц и громко спросила:

– Барышня, а во сколько подают автобус до Пиндао?

Девушка в красном изъяснялась на исключительном по звучанию столичном говоре, Цзиньцзюй он показался чудесной музыкой. Она порадовалась, что Девушка в красном не только уродилась красивой, но и прекрасно изъяснялась.

Обе служительницы с большим почтением ответили:

– В восемь с половиной!

В сравнении с речью Девушки в красном их говор сильно проигрывал в качестве. У Цзиньцзюй зародилось пренебрежение к служительницам.

А те принялись мести зал ожидания с одного конца. Практически все мужчины в помещении курили. Курила еще и половина женщин.

Кто-то раскуривал трубки, кто-то дымил папиросами, кто-то игрался с самокрутками. В зале ожидания все застилал чад, через который пробивались кашель и отхаркивания.

С битком набитым полиэтиленовым пакетом вернулся Гао Ма. Всматриваясь в лицо Цзиньцзюй, он спросил:

– Все в порядке?

Цзиньцзюй не ответила. Гао Ма сел, достал из пакета синьцзянскую грушу и подал ее Цзиньцзюй.

– Забегаловки все закрыты, купил фруктов, поешь.

Цзиньцзюй с обвинением в голосе заявила:

– Ну к чему так много денег тратить!

Гао Ма протер грушу о куртку, смачно надкусил плод и проговорил:

– Ешь скорее, ты поешь, и я поем.

Молодой человек в одних лохмотьях шел вдоль скамей, обращаясь к людям за милостыней. Попрошайка остановился перед косым молодым офицером, скрутил рот и придал лицу скорбное выражение.

– Командир, гражданин начальник, мне бы денег…

Молодой офицер отличался пухлым круглым лицом. Его косые глаза стали выписывать кульбиты.

– Нет у меня валюты!

– А для меня и народные деньги сгодятся…[72] – протянул Попрошайка. – Молю-умоляю, молю-умоляю!

– Такой бугай, иди работай! – откликнулся Молодой офицер.

– У меня от работы голова кругом идет… – пробормотал Попрошайка.

Молодой офицер достал пачку сигарет, снял пленку, вытащил одну сигарету и приложил к губам.

– Командир, если не денег, то хоть сигаретку дайте…

– Ты знаешь, что это за сигареты? – Расходящиеся глаза офицера тут же сошлись. Он достал сверкающую зажигалку, щелкнул огоньком, но сигарету не зажег. Язычок пламени так и остался свистеть воздухом.

– Это заморские сигареты, командир, заморские…

– Знаешь, откуда такие берутся? – спросил Молодой офицер.

– Не знаю.

– Мне их тесть из Гонконга привез! – объявил Молодой офицер. – Оттуда же и зажигалка.

– Командир, очень тебе с тестем повезло. У тебя вообще счастливый вид. Твой достопочтенный тесть – явно крупная шишка, а зять крупной шишки сам станет крупной шишкой. У крупных шишек деньги всегда есть, много им подарков преподносят. А потому, командир, может, поделишься сигареткой?

Помолчав, Молодой офицер сказал:

– Ну уж нет, я тебе денег дам!

Цзиньцзюй наблюдала, как молодой офицер достал двумя пальцами искрящуюся монетку в два фэня и вручил ее Попрошайке. Тот скривился, у него на лице проступила горечь, но он все-таки принял монетку обеими руками да еще склонился перед Молодым офицером в глубоком поклоне.

Попрошайка пошел дальше, осматриваясь по сторонам. Цзиньцзюй и Гао Ма он оставил без внимания и устремился к Девушке в красном и Кучерявому малому – Кучерявый малый как раз сел на скамью. Попрошайка выгнул спину, и Цзиньцзюй увидела, что у него через дырявые штаны проступали кожа да кости.

– Госпожа, господин, дайте немного народных денег незадачливому скитальцу!

– А тебе не стыдно? Такой здоровяк просто обязан трудиться! – строго заявило Красное платье. – Надо все-таки иметь чувство собственного достоинства!

– Госпожа, я твоих слов не понимаю, ты бы мне лучше пару фэней дала!

Кучерявый малый поинтересовался:

– А не хочешь по-собачьи полаять? За каждый «гав» дам тебе по юаню!

Попрошайка ответил:

– Охотно, вам полаять как собачонка или как пес?

Кучерявый малый улыбнулся Девушке в красном.

– Как тебе угодно.

Попрошайка откашлялся, прочищая горло, и залился собачьим лаем, который звучал очень даже правдоподобно:

– Гав-гав… Гав-гав-гав… Гав-гав-гав-гав-гав-гав-гав-гав-гав, гав, гав, гав-гав, гав-гав-гав-гав-гав-гав-гав-гав-гав!.. Так лает собачонка, двадцать шесть раз. Гав! Гав-гав! Гав-гав! Гав-гав-гав! Гав-гав-гав-гав-гав-гав-гав-гав-гав! Гав-гав-гав! Гав-гав! Гав!!!.. А так лает пес, двадцать четыре раза. В сумме пес и собачонка дают пятьдесят «гав», за каждый «гав» причитается по юаню, следовательно, с вас, господин и госпожа, пятьдесят юаней!

Кучерявый малый и Девушка в красном обменялись взглядами. На лицах у обоих проступила страдальческая желтушность. Молодой человек вытащил кошелек, отсчитал купюры. Повернулся Кучерявый к Красному платью.

– Солнышко, у тебя денег нет?

– У меня-то откуда? Только мелочь! – раздраженно бросила Девушка в красном.

Кучерявый малый виновато забормотал:

– Братец Пес, мы уже долго едем, это для нас последняя остановка, у нас осталось только сорок три юаня, я тебе еще семь должен буду. Адрес свой дайте, я по возвращении вам отправлю!

Попрошайка взял деньги, смочил палец слюной и дважды пересчитал их с серьезным видом. Он вытащил красноватую купюру в один юань с отсутствующим уголком и объявил:

– Господин, эта банкнота мне не нужна! Заберите ее себе. Я принял сорок два юаня, с вас еще восемь юаней.

А затем вытащил замызганную купюру в десять юаней и добавил:

– А эта слишком грязная, она мне тоже без надобности. Ты мне должен восемнадцать юаней.

– Вы кажетесь мне таким знакомым… Будто я вас уже где-то видела… – Девушка в красном прищурилась.

Попрошайка рассмеялся и объявил:

– Это ваши глаза напридумывают, я уже десять лет как по деньги и еду скитаюсь!

– Дайте нам все же ваш адрес! – попросил Кучерявый малый.

Попрошайка отозвался:

– Я писать не умею, так что отправь деньги американскому президенту, он мне их перешлет, он мне дядей по матери приходится!

И Попрошайка так глубоко поклонился красивой паре, что они испуганно подскочили.

– Господин, госпожа, вам еще дать послушать собачьего лая? Я по-всякому гавкать могу, – с жаром сказал Попрошайка. – Теперь уже задаром буду лаять.

Кучерявый малый прослезился и проговорил:

– Нам не надо. А вы, братец, тот еще молодец.

Нахохотавшись, Попрошайка повернулся, подошел к Цзиньцзюй и Гао Ма и склонился теперь и перед ними.

– Братец, сестрица, не пожалуете ли мне сладкой груши? А то у меня от псиного лая во рту пересохло.

Цзиньцзюй ухватилась за грушу покрупнее и поскорее вручила ее Попрошайке.

Тот принял грушу, снова поклонился Цзиньцзюй и Гао Ма и к тому же гавкнул разок. Затем он в один присест сожрал грушу и, мурлыкая себе под нос какой-то местный мотивчик и высоко держа голову, как ни в чем не бывало отбыл прочь.

Громкоговоритель снова поторопил пассажиров на посадку. Девушка в красном и Кучерявый малый ушли, катя за собой сумки на колесиках.

Цзиньцзюй спросила Гао Ма:

– Нам еще не пора?

Гао Ма поглядел на часы.

– Еще сорок минут. Я тоже волнуюсь.

К тому моменту на скамьях уже никто не лежал и не спал. В зале ожидания беспрерывно сновали люди. Дрожавший всем телом старик просил милостыню. Просила милостыню и таскавшая за собой малыша женщина. Человек средних лет с кепкой на голове, в суньятсеновке и с наполовину опустошенной бутылкой пива встал перед газетным киоском и, помахивая бутылью, зачитывал речь. Полы его одежды были все в разводах, а с носа свесился кусок кожи, открывая белесое мясо внутри. Из кармашка френча мужчины выглядывали две перьевые ручки. Цзиньцзюй предположила, что это кадровый работник.

Глотнув пива, задрав бутылку и понаблюдав за тем, как пенится напиток, человек заговорил. Язык его будто окоченел, а нижняя губа точно вовсе не желала двигаться.

– В «Девяти комментариях»… Открытых письмах в ЦК КПСС… Хрущев говорил… Шталин… Ты мне воскреснувший отец… А по-нашенски, по-китайски… Шталин… Ты нам родной отец… А по-тяньтановски… Шталин… Ты нам родной папенька… – Он еще отпил пива и подогнул колени, подражая тому, как, должно быть, Хрущев раболепствовал перед Сталиным. – Однако… как известно, неблагодарный волк, обретя желаемое, тут же устраивает бесчинство… Вот и Хрущев вышел на трибуну, Сталина сдал… Товарищи, внимания заслуживает исторический опыт. – Он еще хлебнул пива. – Начальству всех рангов… Это в назидание… Ни в коем случае нельзя верхоглядствовать… Буа… – Из его рта брызнула пена. Он рукавом утер рот и снова завел: – В «Девяти комментариях»… Открытых письмах в ЦК КПСС…[73]

Точно сама навеселе, Цзиньцзюй вылупилась на распинавшегося Кадрового работника, слушала соскакивавшие у него с языка слова, которые ей никогда раньше слышать не приходилось. Ее особенно тронуло, как у него трепетало горло, как он, выгибая язык, выговаривал это «Ш… та… лин…». Она невольно рассмеялась. И тут же руку ей сжал Гао Ма. Он проговорил:

– Цзиньцзюй, все пропало, помощник Ян здесь.

Она вся похолодела, посмотрела исподлобья: в широких дверях зала ожидания стояли и глядели прямо на них помощник Ян, колченогий старший брат и дюжий, как тигр, ловкий, как волк, второй брат.

Цзиньцзюй схватила руку Гао Ма и тотчас же встала.

Кадровый работник хлебнул еще пива и, помахивая рукой, прокричал:

– Шта… лин, ох Шта… лин…