Когда они вырвались из джутового поля, солнце стояло уже высоко, до трех бамбуковых шестов[70], дымка рассеялась, небо и земля потускнели, по другую сторону бледной тропы завиднелось несколько тысяч соток, засеянных крестьянами Цанма острым перцем: земля будто горела огнем, сплошная заря алого цвета.

Покинув джут, Цзиньцзюй тут же ощутила смертельный стыд, будто ее выставили нагую на всеобщее обозрение. Она шмыгнула обратно в поле. Гао Ма пошел в заросли за ней и стал уговаривать:

– Пошли скорее, куда нам отступать?

Она пробормотала:

– Братец Гао Ма, я не осмелюсь идти под синим небом и белым солнцем.

– Это же Цанма, здесь нас никто не знает! – обеспокоенно проговорил Гао Ма.

– Я вот чего боюсь: что делать, если столкнемся с кем-нибудь из знакомых?

– Этого не будет, – заявил Гао Ма, – да и даже если будет – мы же действуем открыто и прямо.

– Да какое там открыто… Гао Ма, каким человеком я по твоей воле стала… – Цзиньцзюй плюхнулась на попу и разрыдалась.

– Хватит нюни разводить! – беспомощно отозвался Гао Ма. – Эх вы, женщины, сначала волков боитесь, а уж потом тигров. У вас по новой идее каждую минуту.

– У меня ноги болят, я не могу идти…

– Снова нюни.

– Как же тяжко…

Гао Ма почесал затылок, помотал головой и сказал:

– Ну не можем же мы всю жизнь провести на джутовом поле!

– Так или иначе, а днем я никуда не пойду.

– Тогда пойдем ночью. – Гао Ма поставил Цзиньцзюй на ноги. – Пойдем поглубже внутрь, здесь слишком опасно.

– Я…

– Знаю-знаю, идти не можешь. – Гао Ма встал перед Цзиньцзюй на колени. – Я тебя на спине понесу.

Узелок свой он вручил Цзиньцзюй, а сам забросил руки назад, принимая в ладони ее коленные чашечки. Цзиньцзюй покорно припала к его широкой спине.

Он часто дышал, его черная шея все вытягивалась вперед, и в Цзиньцзюй снова проснулся трепетная жалость. Коленями постучав Гао Ма по тазовым костям, она тихонько проговорила:

– Братец, пусти, я сама пойду.

Гао Ма не отозвался, только сдвинул руки повыше, дотянулся до ее ягодиц и легонько сжал их ладонями. Снова Цзиньцзюй захлестнуло чувство, будто во всем ее теле распустились свежие цветы. Цзиньцзюй застонала и стала кулачком хлестать Гао Ма по шее. Гао Ма споткнулся, и они вдвоем кубарем полетели вдоль джута на землю.

Джут беспокойно закачался. Поначалу качалось десять с чем-то стеблей, а потом поднялся ветер, и закачалось уже несчитанное множество стеблей, и все сторонние звуки потонули в объемном, но мягком гуле листьев и стеблей джута.