Автозак унесся вдаль, желтая пыль рассеялась, на дороге снова ослепительно засиял асфальт, неизвестно в каком году встретившая смерть под колесами автомобиля жаба заскорузлой коркой влипла в дорожное покрытие, напоминая переводную картинку. Цзиньцзюй поднялась с дороги, перешла на обочину, еле держась на ногах и роняя пот. В голове было хоть шаром покати. Села она на полумертвую кочку у обочины.

За дорогой начиналось обширное поле, на котором там, где поближе, росли кукуруза и гаолян высотой в полчеловека, а где подальше – золотистая пшеница. Чесночные угодия, с которых уже собрали урожай, обнажили черное брюшко в ожидании сои или кукурузы, и под засушливым небосводом, под ядовитым солнцем, земля иссохла насквозь. Клонившийся к западу солнечный свет озарял золотом все сущее, так что и все сущее сияло золотом. Еще больше золотом отдавало волостное правительство, там же распускались подсолнухи.

Цзиньцзюй оторопело сидела. Солнце скрылось, от земли поднимался влажный туман, в полях зазвучала унылая песня. Каждый летний вечер, когда начинало веять прохладным ветерком, целый день проработавшие крестьяне запевали, и песни их были про тайные средства, которыми они могли бы восстановиться после изнурительной работы. Обнаженные туловища крестьян покрывал толстый слой пыли, и в неярком свете тела людей казались чрезмерно крупными, а тела волов и подавно объемными. По чесночным угодиям как раз тащил плуг бык. Издалека создавалось ощущение, что из-под сияющего, как снег, лемеха безостановочно все выкатывала да выкатывала черная земля, поднимая за плугом блестящие черные волны.

Цзиньцзюй в оцепенении разглядывала панораму полевых работ. Когда шедший за плугом старик запел, у Цзиньцзюй рекой хлынули слезы.

Садится за западные холмы солнце, чернеет небо… Старик за плугом взмахнул плеткой, верхний конец плетки заплясал в изгибах на голове быка… Мчится вторая дочь на осле к Солнечной заставе…

Две строчки пропев, старик за плугом прикрыл рот. Минуло немного времени, и снова зазвучала песня: «Садится за западные холмы солнце, чернеет небо… Мчится вторая дочь на осле к Солнечной заставе…»

Пропел еще раз те же две строчки и замолк.

Цзиньцзюй поднялась, все еще сжатым в руках узлом смахнула грязь с попы и уныло заковыляла домой.

Отец погиб. Мать забрали.

Отца месяц назад задавила насмерть машина секретаря волостного парткома.

А мать непонятно за какие прегрешения увезли на автозаке управления общественной безопасности.

Цзиньцзюй дохромала до реки. Когда она пошла вниз по берегу, вскинувшийся живот потянул ее вперед. Она развернулась и, удерживаясь за скользкие зеленые травы, начала осторожно спускаться. Дойдя до низа, Цзиньцзюй оказалась на поросшей плакучими ивами отмели. Песок был по большей части очень мягкий, а местами затвердевший, в тех местах, где было твердо, рос желто-зеленый тростник. Цзиньцзюй оперлась рукой об иву со стволом не толще чайной чашки и стала разглядывать гладкую кору, на которой бурый цвет перемежался с зеленым. Вереница здоровенных красных муравьев валом накатывала на ствол. Цзиньцзюй не понимала, о чем ей надлежало думать, в голове у нее все та же пустота. Потом она ощутила, как распухли ноги, и еще почувствовала, как плод в животе ручками и ножками больно сучил у нее во внутренностях. Цзиньцзюй вдохнула прохладного воздуха, согнулась, затаила дыхание, все еще крепко держась за ивовый ствол.

Лоб ее обливался потом, а глаза наводняли слезы, малыш в животе продолжал биться ручками и ножками, будто испытывая к матери глубочайшую ненависть. Это задело Цзиньцзюй за живое. Она почти что слышала, как рыдает и чертыхается плод, почти что воочию видела его, его, мальчишку, хлопающего глазками во чреве…

«Малыш, ты выйти, что ли, вздумал… – Она на ощупь села на отмель, одной рукой придерживая раздувшийся кожаным барабаном твердый, но упругий живот… – Малыш, для тебя еще день не настал, некуда тебе спешить наружу… – Она пыталась вразумить плод в брюхе. А тот обозлился, жестоко бился изнутри, округлил глаза, плакал во весь голос… Где это видано, чтобы малыш плакал с выпученными глазками… – Малыш, не нужно тебе торопиться наружу… – Ее ногти впились под кору ивы… Теплая струйка потекла между ног… – Малыш, ты не можешь сейчас выйти…»

Цзиньцзюй взревела, испугав плачем сидевшую на иве черноголовую иволгу, с шелестом улетела птица в неизвестном направлении.

– Братец Гао Ма… Братец Гао Ма… Прийди ко мне на помощь… – кричала она. Ивы молчали, внимая ее плачу.

Плод действовал без зазрения совести. Плод был жесток и беспощаден. Выпучив налившиеся кровью глазки, он орал:

– Выпусти меня! Выпусти меня!

Удерживаясь за ствол, Цзиньцзюй с трудом поднялась. Зубы ее больно прикусили нижнюю губу. Каждый удар плода понуждал ее бесконтрольно вопить и сгибаться в три погибели. Перед ее глазами все проплывало личико этого страшного пакостника. Он был совсем худенький, черный-пречерный, с высоко вздернутым носиком, большими глазами, двумя рядами крепких зубчиков во рту.

«Малыш… Не терзай меня… Ротик открой… Не терзай меня…»

Она опустилась, уперлась руками в землю, чуточку прошла вперед. Тяжело нависали ивовые ветви, листья сплошь облепил выводок тли. Шея и плечи ударялись об ивовые ветви и листья, и тля прилипала к лицу, шее, волосам и плечам, а та теплая струйка уже принялась натекать ей в обувь и, перемешиваясь с песком, образовала липкую грязь, ступни рыбками-вьюнами скользили в темных углах ботинок. Она передвигалась от одной ивы к другой, и деревья безмолвно сносили ее мучения. Переливалась в вечерней мгле неисчислимая тля, точно кто-то взял и смазал зеленым маслом ивовые ветви и листья.

Малыш… Прекрати так таращиться на меня… Не надо… Понимаю, ты у меня в животе… Там тесно и неудобно… Ешь ты плохо, пьешь ты плохо… Хочется наружу…

Цзиньцзюй упала, плод заверещал и свирепо вцепился зубками в стенки матки. Приступ раздирающей все внутри острой боли вынудил задрать ноги кверху и выгнуть спину. Цзиньцзюй поползла на четвереньках. Пальцы железными крючками вонзались в песок.

«Малыш… Ты меня так насквозь прокусишь… Насквозь прокусишь… Вот я теперь ползу, как собака…»

Руки и ноги карабкались по земле, взбухший живот тащился по песку, капли пота и слез одна за другой бились о насыпь, подымая клубочки сизой пыли. Цзиньцзюй безудержно, нечленораздельно рыдала. Балованное черное дитя[67] раздирало ее в клочья. Очень боялась Цзиньцзюй этого мальца, на лице которого проступали одни лишь злые намерения. Она видела, как он копошится гусеницей тутового шелкопряда, всеми силами расширяет себе пространство, однако малыш заключен был в торбу со стенками, столь же податливыми, как резина: те места, которые он было раздвинул, тотчас же сжимались и возвращались обратно. От возмущения малой махал кулачками, бился ножками, еще ожесточеннее кусался и вопил:

– Сволочь! Вот же сволочь!

«Малыш… Ай-яй-яй, мой малыш… Пощади меня… Прошу, пощади… Матушка у тебя в ногах валяется…»

Малыша все-таки тронули ее мольбы, раздвинул он было вцепившиеся в стенку матки челюсти, ручки и ножки на время прекратили двигаться во всю мощь. И боль внезапно пошла на убыль. Цзиньцзюй тут же припала мокрым лицом к песку, душу ее заполнило чувство признательности к снисходительности сына.

Солнце уже готовилось зайти, и кончики ивовых ветвей засияли золотом. Она подняла лицо, покрытое крупинками пыли и песка, и увидела, что над деревней уже заструился молочно-белый дым от предстоящего ужина. Цзиньцзюй осторожно поползла, боясь, как бы ненароком вновь не пробудить гнев младенца у себя в животе. Малыш же свернулся калачиком и пташкой подпрыгивал на ходу.

Когда Цзиньцзюй добралась до дверей дома Гао Ма, ивовые ветви уже потонули в красных лучах заходящего солнца, по главной дороге в деревне звонко щелкали кнуты, а в алеющее небо полилась пропитанная потом песня: