– Давайте поглядим, кто из нас сможет мочу свою вылакать! – Так заявил летом 1960 года в сортире начальной школы селения Гаотуань коммуны Мугоу уезда Тяньтан шестиклассник Ван Тай. Ван Тай был родом из бедной крестьянской семьи, отец у него служил начальником второй производственной бригады при селении Гаотуань[64].

Как раз началась перемена. Каждую перемену мальчики и девочки роем пчел вылетали на улицу, скопом бежали на спортивную площадку, а там уже постепенно расходились на две группки, с востока – мальчики, а с запада – девочки. Площадка заросла сорняками, деревянную баскетбольную стойку изъедали древесные грибы, металлическое кольцо покраснело от пятен ржавчины. С восточного конца площадки установили кол, к которому привязали белого барана с пышной бородкой. Баран вылупил голубые глаза на стадо ребятишек, худеньких, как мартышки.

Сортир на два отсека размещался с южного конца спортивной площадки, восточный его отсек предназначался для мальчиков, а западный – для девочек. Между отсеками находилась устроенная из дробленого кирпича стенка. По воспоминаниям Гао Яна, стенка была чуток выше него. Ван Тай был самым старшим и самым высоким в их классе, и разделявшая мужской и женский сортиры стенка из дробленого кирпича была с ним одной высоты. Подставив себе под ноги два кирпича, Ван Тай мог обозревать, что происходило по ту сторону.

Гао Ян помнил, как Ван Тай с высоты трех кирпичей обозревал, что происходило на женской половине, Гао Ян помнил, что происходило на мужской половине. Собирались мальчишки квадратом вокруг сложенной из кирпича квадратной же ямы и мочились в ту яму.

Гао Ян помнил, что с четырех сторон в квадратную яму были навалены наслоения земли. Этот пустырь ребятишки называли выступом. Внутреннюю часть выступа ученики вытаптывали подчистую. На внешнем краю росли черные как смоль камыши и белая марь с красной сердцевиной, а еще портулак с желтенькими цветочками.

– Эй, вы, пока не мочитесь, потерпите. Посмотрим, у кого получится своей мочой напиться! – объявил Ван Тай с выступа.

Ученики первого, второго, третьего, четвертого и пятого года обучения не умещались на внутренней части арены, а потому стали мочиться на сорняки по внешнему краю. Забарабанила водица по полевым травам.

– Кто первый? – спросил Ван Тай.

Никто не подал голоса.

Тогда Ван Тай сказал:

– Попробуй-ка ты первым, Гао Ян.

Гао Ян и Ван Тай входили в одну производственную бригаду. Папа Ван Тая был бригадиром, а папа Гао Яна – землевладельцем под надзором бедняков и низших деревенских середняков.

Гао Ян весело отозвался:

– Давай я первым попробую!

Он помнил, при каких обстоятельствах пришлось пить собственную мочу двадцать семь лет назад.

В тот год ему было всего тринадцать лет, и при том, что семье его не хватало и на еду, и на одежду, родители, во всем себе отказывая, умудрились довести меня до шестого класса. Отец мой был землевладельцем, а мать – женой землевладельца, и при таком происхождении даже при больших умениях я был ни на что не годным, открывалась передо мной одна-единственная дорога: в ближайшем будущем по возвращении в селение Гаотуань работать во второй производственной бригаде под руководством отца Ван Тая. Я думал, что экзамен в среднюю школу не сдам, да и даже если бы я по всем предметам получил по сто баллов, я бы все равно не перешел в среднюю школу, а все предметы на сто баллов я в любом случае не сдал бы. И, когда Ван Тай распорядился, чтобы я пил мочу, я очень воодушевился, тогда я воодушевлялся любым вниманием ко мне, каким бы ни было то внимание.

Сказал я, что попробую. Думал, что в целом смогу выпить отлитую мной же мочу. Я потянул моего окоченевшего петушка кверху, напрягся – и темно-желтый водяной столбик почти стрелой понесся вверх, поднимаясь даже выше моей макушки, я поймал момент, повел головой вперед, лицом накрыл столбик мочи, набрал в рот побольше, проглотил, набрал еще, снова проглотил.

Ван Тай расхохотался и поинтересовался:

– Какая она на вкус? Дружище, какая она на вкус?

Вспоминая вкус мочи, он наврал:

– Да как вода из-под чайных листьев!

– Кто еще готов пить свою мочу? Есть желающие? – все спрашивал Ван Тай.

Остальные ученики утверждали, что у них так не получится.

На площадке подняли крик ребятишки из младших классов:

– Идите скорее, мальчики из шестого мочу пьют на спор!

Ван Тай сказал одному из одноклассников:

– Ли Шуаньчжу, сходи-ка пендалей отвесь мелким.

Понижая голос, Ван Тай таинственно спросил:

– Эй, дружки, а знаете вы, как девочки мочатся?

Ребята в один голос заявили, что не знают.

Ван Тай развел ноги в стороны, полуприсел и присвистнул:

– Вот как.

Мальчишки заохали от удивления.

Ван Тай распорядился, чтобы одноклассники встали у западного края арены и повернулись на запад.

– А теперь мы посоревнуемся в том, кто мочится выше всех. Для того, кто стрельнет выше всех, у меня есть приз.

Выстроились в ряд десяток с чем-то мальчишек, Ван Тай встал первым. Все напряглись – и взмыли ввысь десяток с чем-то столбиков желтой и белой, чистой и мутной мочи, понеслись столбики вверх, некоторые из них уперлись в стенку между мужским и женским сортирами, а два столбика перемахнули через стенку. И яростнее всего – это Гао Ян отчетливо увидел – летел столбик Ван Тая.

В женском сортире поднялся визг, за которым последовала брань.

А я и подумать не мог, что Ван Тай скинет всю вину за эту забаву на меня.

Директор школы втащил меня в кабинет и прямо на глазах у многих учителей отвесил мне оплеуху.

– Правильно говорят, что у отца-молодца и сын-отличник, а у отца-реакционера и сын-сволочь!

Затем директор обратился к молодому педагогу:

– Лю Яохуа, сходи-ка в Гаотуань, отцов Ван Тая и Гао Яна позови!

А я заплакал, боясь, как бы отец не пострадал из-за меня.

Старый преступник вытащил булку из мочи Гао Яна, взял ее обеими руками, сильно сдавил, забулькал хлеб между ладонями старика, изливая через промежутки между грязными пальцами липкую мочу. Отжав жидкость, Старый преступник вытер руки о штаны, отодрал от булки кусок и стал есть.

– Дружище, раз уж он ест, то и ты попей. Сам обмочился – сам и пей, грязи нам тут не надо! – ехидно заявил Человек средних лет, понижая голос настолько, чтобы дозорный его точно не услышал.

Гао Ян возмущенно уставился на убийцу, впервые ощутив себя человеком. Ах ты, убийца! Ах ты, воришка! Ах ты, позарившийся на сноху старый скот! Ребятишки бедняков и низших середняков понуждали меня пить мочу – я и пил; хунвэйбины[65] понуждали меня пить мочу – я и пил; а теперь вы, преступники, снова понуждаете меня пить мочу?

Гао Ян сердито проговорил:

– Не буду пить!

– Не будешь пить? – хихикнув спросил Преступник средних лет.

– Не буду! – отозвался Гао Ян, глядя на то, с каким аппетитом жрал пропитанную мочой булку Старый преступник, и снова ощущая подступавшую к горлу тошноту.

– Лучше выпей, дружище, его тут принято слушать, – посоветовал Молодой преступник.

– Если бы начальство заставило – у меня бы вариантов не было, – проговорил Гао Ян, – но с вами-то зачем… Я ведь вас ничем не обидел.

– Верно, не обидел, – признал Молодой преступник, – но идешь ты сейчас против наших устоев!

– Лучше выпей, – начал увещевать и Старый преступник. – Всякий человек должен приучиться сносить унижения, сам погляди, разве я уже не отведал твоей мочи?

Преступник средних лет чистосердечно объявил:

– Дружище, я это не из вредности, я это для твоего же блага прошу.

Гао Ян заколебался. Его глубоко тронула искренность Человека средних лет.

– Выпей, приятель! – мямлил заткнутым булкой ртом Старый преступник.

– Выпей, братец! – слезно упрашивал Молодой преступник.

У Гао Яна защипало в носу, самому захотелось плакать. В этой троице ему привиделись родные, уговаривавшие его проглотить горькое, но полезное снадобье.

– Выпью… Выпью… – Горло Гао Яна сжалось, слова не выговаривались.

– Вот и хорошо, умеешь же слушать. – Преступник средних лет мягко потрепал его по плечу.

Гао Ян медленно встал на колени, склонился к недавно пролитой им же самим лужице. От мочи несло зловонием побегов чеснока. Гао Ян закрыл глаза, и перед ним предстали отец и мать. У отца на голове была коническая соломенная шляпа с ободранными краями и недостающим кончиком, из-под шляпы выбивались лохматые вихры. Отец горбился и тяжело дышал. Мать выворачивала заостренные маленькие ножки, вкатывая тележку вверх по склону посреди заснеженного поля. Гао Ян тут же припал лицом к полу, и его разгоряченный рот уткнулся в прохладную мочу. Побеги чеснока, побеги чеснока. Он через силу втянул в себя мочу. Побеги чеснока, побеги чеснока. Он через силу втянул в себя мочу. Побеги чеснока, побеги чеснока. Он через силу втянул в себя мочу. Побеги чеснока, побеги чеснока.

Человек средних лет схватил его за плечи и поднял, приговаривая:

– Браток, браток, не надо пить…

Преступник средних лет усадил Гао Яна на койку. Какое-то время тот ничего не говорил, только заходился во все горло и во все глаза кашлем и сопением, пошумел – и перестал. Посидев так в тишине, Гао Ян скривил рот, расплакался и сказал:

– Папа… Мама… Сынок ваш сегодня… Тоже пил свою мочу…

…У отца на голове была коническая соломенная шляпа с ободранными краями и недостающим кончиком, из-под шляпы выбивались лохматые вихры. Отец горбился и тяжело дышал. Он стоял, обеими руками опираясь на деревянную палку, в кабинете начальной школы и жалобно смотрел на разгневанного директора школы.

– Директор, директор, он же еще несмышленыш…

– Несмышленыш? – Директор хлопнул по столу. – Шпана дрянная – вот кто он!

– Шпана?

– Он мочится на головы одноклассницам! – объявил директор. – Ты его этому выучил?

– Директор… Директор… Я человек начитанный… Вырос в гуманности, справедливости, пристойности, мудрости и благонамеренности… Знаю, что мужчинам и женщинам нельзя касаться друг друга, даже когда надо что-то передать… – взмолился отец.

– Засунь подальше эти свои феодальные штучки![66] – крикнул директор.

– Я и не знал, что он такими срамными делами занимается… – Отец весь трясся, поднимая ту палку, ту ободранную крупную ивовую палку белого цвета. – Я… Я его сам забью насмерть… Я забью тебя насмерть… Никчемыш… Ни на что не годный полукровка… У папы твоего и так дел много… А ты еще беды творишь…

У отца на голове была соломенная шляпа с ободранными краями и недостающим кончиком… Из-под шляпы выбивались лохматые вихры… Отец горбился… Тяжело дышал… Обеими руками поднимал ту… крупную… ободранную… ивовую палку белого цвета, целясь прямо мне в голову… Я уклонился. Палка ударила мне в плечи…

– Что ты делаешь? – строго спросил директор. – Это-то к чему?

Директор отодвинул палку отца в сторону и сказал:

– Мы приняли решение исключить Гао Яна из школы. Забирайте его, дома и забивайте – это уже будет не наше дело.

– Директор, не исключайте меня, не исключайте… – Тяжело было на душе.

– Оставить при школе такую шпану, как ты? – Директор вылупил на меня глаза. – Иди, уходи с отцом!

– Директор… – Отец ссутулился, вдавив обе руки в палку. Его охватила неудержимая дрожь. Трясся отец, ронял слезы и молил: – Директор… Прошу вас… Дайте ему доучиться…

– Хватит канючить! – отозвался директор. – Бригадир Ван уже пришел?

Я увидел, что вошел отец Ван Тая, прозванный «шестизарядным батюшкой» Люлунь-цзы. Начальник Люлунь-цзы верховодил мною двадцать лет, я двадцать лет отбарабанил у него как член коммуны. Телом он вышел высоким и дюжим, пришел с голым торсом, босыми ногами, все его тело наливалось красной мякотью, сроду он не подпоясывался, свободные штаны поддерживал кусок белого полотна, за который был воткнут серп. Я его называл шестым батюшкой, и никому из нас не было дано перенять у него особую технику ношения штанов без пояса. На ногах и спине у шестого батюшки было много нарывов, складывавшихся в один большой, блестящий рубец.

В шершавом голосе шестого батюшки слышался медный отзвук:

– Директор, меня-то чего позвали?

– Бригадир Ван, вы только не гневайтесь. Ваш Ван Тай мочой оросил головы девочкам… Нехорошо это, вы уж вразумите сына, родители должны действовать со школой заодно.

Шестизарядный Ван бросил:

– Вот же мелкий изверг, ну и где он?

Директор губами подал знак стоявшему в кабинете учителю. Тот впихнул в комнату Ван Тая.

Шестизарядный Ван поинтересовался:

– Засранец, ты мочишься девочкам на головы? Туда мы справляем нужду?

Ван Тай потупился, раздирая заусенцы у ногтей, и ничего не отвечал.

Шестизарядный Ван тогда спросил:

– Кто тебя на такое подбил?

Ван Тай ткнул в меня и без каких-либо колебаний заявил:

– Он!

Я испуганно посмотрел на Ван Тая, и в голове все помутилось.

– Мало того что сам пакостит, так еще подговаривает детей бедняков и низших середняков на те же пакости! – объявил директор, обращаясь к моему отцу. – Это вовсе неспроста случилось.

– Несчастье на всю семью… Несчастье на всю семью… Что на свет произвели такого подонка… подонка… – Отец топтался на одном месте.

– Раз ты с малых лет такой негодяй, то кто же из тебя получится, когда придет время помирать? – кинул Шестизарядный Ван и сразу переключился на отца: – Как ты умудрился взрастить такого гада?

У отца на голове была соломенная шляпа с ободранными краями и недостающим кончиком… Выкрикнул он что-то… Поднял палку… Точно по голове мне сейчас надает… Я что-то крикнул в ответ? Двадцать лет прошло, а я все не могу разобрать, крикнул я что-то или нет в ответ, мне хотелось крикнуть: «Отец… Я пил свою мочу… Я только свою мочу пил…»

– Приятель, ты не серчай, – успокаивал Преступник средних лет Гао Яна, – теперь, когда мы миновали эту заставу, все уже пойдет в гору! Ты – молодец, терпеливый, все перетерпишь, все выстрадаешь, что тебе скажут делать, то и сделаешь, для тебя начались лучшие деньки. Когда ты отсюда уйдешь, то уже и не надо будет сюда больше возвращаться.

Старый преступник доел мочой сдобренную булку и допил весь суп из миски. Ко дну миски пристал желтенький побег чеснока. Старик выловил его пальцем и сунул себе в рот. На краях миски остался слой пузырьков и жира. Старик вытянул язык и стал слизывать жирный налет, хлюпая и причмокивая как заправский пес.

Прозвучала череда свистков, и тонкий голосок заполонил коридор:

– Эй, по камерам, слушайте внимательно! Тушим свет, пора спать! Распорядок на ночь: первое – никаких шушуканий; второе – никаких мельтешений между койками; третье – никакого спанья голышом.

Желтушный свет вдруг пропал, и в камере воцарилась кромешная тьма вкупе с кромешной тишиной. Гао Ян слышал тяжелые зевки троицы преступников, Гао Ян видел, как судорожно вдобавок к тяжелым зевкам блестели шесть глаз. Обессилев, Гао Ян и сам осел на койке, вдыхая испускаемый серым одеяльцем запах побегов чеснока. Налетела и принялась стрекотать во тьме стая комаров.

Затянувшемуся дню наконец-то настал мрачный конец. Гао Ян положил голову на одеяло и прикрыл глаза. Непонятно к чему наружу вырвались две слезинки. Гао Ян легонько, так, чтобы его никто не услышал, вздохнул. Через щели в железном окне он увидал расплывчатые очертания клешни большого крана. С нее свисал бледно-желтым крючком месяц, показавшийся ему каким-то особенно нежным.