Гао Яна поместили в большую камеру временного изолятора при уездном отделе общественной безопасности. Он не сразу понял, что это за место такое, но на него глубочайшее впечатление произвели ярко-красные створки ворот, прежде он в период скупки побегов чеснока проходил через эти крашенные красным ворота. Насколько он помнил, за воротами открывалась канава с мелкой грязной водицей, в которой росли какие-то полумертвые травинки. В уездном центре негде было укрыться от шума, и только там было тихо. В сточных водах канавы плодилось множество красных жучков, и во второй приезд в уездный центр на продажу чеснока Гао Ян как-то увидал старика в белых шелковых одеждах с жердочкой – на конце жердочки был устроен сачок из сетки от комаров – старичок палочкой вылавливал из воды красных жучков, спутники объяснили Гао Яну, что это на корм золотым рыбкам[62].

Полицейский расстегнул ему наручники, снял их. От раскрепощения рук, даже при оставшихся на запястьях двух некрасивых глубоких багровых бороздок, Гао Яна наводнили такие теплые чувства, что захотелось расплакаться. Товарищ полицейский повесил наручники себе на ремень, толкнул его и объявил:

– Заходи!

Его бросило вперед, вот он и зашел. Полицейский ткнул в дощатый настил у окна и сказал:

– Спать будешь здесь, с этого дня ты у нас Номер 9.

Сидевший на настиле паренек-сокамерник подпрыгнул и, хлопая в ладоши, заверещал:

– Приветствую нового соратника! Приветствую!

Железная дверь с грохотом закрылась. А паренек, выводя ртом похожие на лязг гонгов и скрежет утвари звуки, продолжил вертеться и скакать в узеньком помещении. Гао Ян боязливо наблюдал за молодым человеком. Парня обрили, но из-за чрезмерных впадин на голове машинка для стрижки волос не всюду смогла пробраться, так что у него вся голова представляла собой неприглядно перемежавшиеся участки сизого и белого. А паренек все скакал да вертелся. Гао Яну то и дело открывалось истощенное лицо без единой кровиночки, то и дело открывалась запятнанная черными бородавками спина. Парень настолько усох, что у него почти что не осталось зада. И, пока молодой человек скакал, Гао Яну припомнилась кукла из картона, кувыркающаяся по палочке.

Кто-то снаружи комнаты постучал по железной двери, прозвучало несколько ударов, крикнули что-то. Тут же за высоко задранным над полом железным окошком показалась квадратная физиономия, которая прокричала:

– Номер 7! Хватит хулиганить!

Паренек прекратил скакать, бегающими в разные стороны сероватыми глазищами поглядел на лицо за окошком и заявил:

– Докладываю начальству: я не хулиганю!

– А зачем же ты прыгаешь?! Как там тебя?! – строго поинтересовалась квадратная физиономия за окошком.

Гао Ян заприметил холодный блеск лезвия.

– Это я упражняюсь.

– Сволочь! Разве здесь место для тренировки?

– Ох! – Молодой преступник крякнул, в несколько шагов подпрыгнул к железному окошку и заголосил: – Гражданин-начальник, а гражданин-начальник, вы еще смеете на людей браниться, председатель Мао, великий вождь и учитель, наставлял же всех нас: «Людей не надо бить, не надо ругать!» Сходи-ка к начальнику отделения, у него расспроси, с какой это стати ты на людей материшься!

Провозглашенный «начальником» дежурный высоко поднял приклад винтовки, двинул им по оконному переплету и сердито прикрикнул:

– Ты поспокойнее тут сиди! А то я надзирателя позову, чтобы тебе кандалы на руки и на ноги надели!

Прикрывая голову руками, Молодой преступник вернулся на койку с наигранным воплем:

– Начальник, а начальник, дядя, а дядя, я больше не буду, я пощады прошу!

– Мать твою, вот же бесстыдник! – буркнул вахтер, и лицо за окном исчезло.

Гао Ян услышал скрип, с которым кожаные ботинки дежурного удалялись по проходу.

Проход казался таким длинным, что конца ни ему, ни скрипу не было. Гао Ян вспомнил, что когда полицейские вытащили его из автозака, то сразу привели в серую, как железо, комнатку, где его опросил о том о сем полицейский постарше, заключивший: «С этого дня ты у нас Номер 9!» Потом Гао Ян и сам прошел по тому длинному проходу. Он миновал дверь за железной дверью, окно за железным окном, а в железных окнах виднелись отдельные серо-белые, точно из тонких листов белой бумаги вырезанные, лица, готовые по одному дуновению ветерка унестись прочь.

Еще Гао Ян смутно помнил, что, когда двое полицейских вытаскивали Лошадиную Морду из автозака, у товарища голова все еще была завернута в белую полицейскую рубаху. Затем, кажется, притащили носилки и Лошадиную Морду унесли. Гао Ян через силу припоминал, что было дальше, и чем дольше он думал, тем бестолковее выходило, так что он прекратил думать о товарище.

В камере стоял сплошной серый мрак, пол был серый, стены были серые, кровать была серой, даже миски для еды – и те были серые. Через окошко пробивался луч клонившегося на запад солнечного света, заливая серую стенку багровым румянцем. Стоило заглянуть за окошко, как глаза упирались в синий подъемный кран. На верхушке крана имелась стеклом обнесенная кабинка правильной квадратной формы, кабинку тоже заливало переливчатым солнечным светом, стайка окрашенных тем же солнечным светом в золотисто-красные оттенки белых голубей пролетела вплотную к кабинке с присвистом, от которого у Гао Яна мороз по коже прошел. Улетела стайка голубей, но потом пролетела вновь, все с тем же присвистом, от которого у него прошел все тот же мороз по коже.

Именно в этом оцепенении Гао Яна настиг сгорбленный старикашка, охваченные судорогами пальцы стали ощупывать Гао Яна, а резковатый голос поинтересовался:

– Курево… Курево… Новенький, у тебя курева нет?

Гао Ян был босой и с голым торсом, из одежды на нем были только просторные штаны, зловонные пальцы старикашки все липли да скользили по его коже, у Гао Яна по всему телу пошли мурашки, остро захотелось завопить во весь голос.

Ощупав его целиком и так ничем не поживившись, старикашка сердито ушел и черепахой свернулся на настиле.

Сидевший напротив Гао Яна человек средних лет хрипло спросил:

– Приятель, ты по какой статье?

В полутьме Гао Ян не мог разглядеть черты вопрошавшего, только и смог принять его именно за человека средних лет. Малый разлегся на бетонном полу, уперевшись крупной башкой в боковину серого настила. Гао Ян малодушно промямлил:

– А я… Я и не знаю, по какой статье…

– Хочешь сказать, что закатали тебя несправедливо? – холодно отозвался Человек средних лет.

– Я не сказал, что власти несправедливо меня обвинили! – начал оправдываться Гао Ян.

– Не бреши! – Человек средних лет поднял плохо различимый толстый черный палец и свирепо проговорил: – От меня ничего не утаишь, насильник – вот ты кто.

Гао Ян сконфузился.

– Никак нет… У меня жена, дети, зачем мне такой грех на душу брать?

– Тогда определенно проворовался! – объявил Человек средних лет.

– Ничего я не крал! За все сорок лет на свете я чужой иглы не взял в руки! – сердито отозвался Гао Ян.

– Тогда… Тогда ты убийца!

– Нет, сам ты убийца!

– Я-то убийца, – проговорил Человек средних лет, – только никого не убил, я «убитому» по голове заехал палкой, голову ему проломил. Мне говорят, что у него сотрясение мозга, но это полная чушь, разве бывает так, чтобы мозг трясся?

Из прохода прозвучал, прерывая беседу, пронзительный свист.

– Кушать подано! – сипло проорал мужской голос. – Миски подавайте!

Ощупавший Гао Яна старикашка вытащил из-под настила две серые эмалированные миски и сунул их в квадратное отверстие в нижней части железной двери. В то же мгновение камеру ослепительно залило светом, но свечение быстро потускнело, обратившись в заструившийся по помещению желтоватый газ наподобие тумана. Только тут до Гао Яна дошло, что это в узкой камере под выкрашенным во все тот же серый цвет высоким потолком зажгли звездой на небе мелкую электрическую лампочку в форме пестика из-под ступки для чеснока. Потолок настолько высоко вздымался над полом, что даже если бы два высоченных парня встали пирамидой, то они все равно бы не дотянулись до вершины. Гао Яну оставалось невдомек, к чему было устраивать потолок настолько высоко, ведь сколько проблем тем самым учинили человеку, который за смену лампочек отвечает! В полуметре к северу от места, где висела лампочка, имелось слуховое окошко с двойной железной решеткой. После включения света взлетел рой громадных мух, от их жужжания у Гао Яна сразу стало неспокойно на душе. Он обратил внимание, что на всех четырех стенах камеры осталось неподвижно сидеть еще несколько мух.

Самопровозглашенный убийца средних лет – он и в самом деле оказался средних лет – вытащил из изголовья постели эмалированную пиалу и ладонью соскоблил из нее остатки пищи. Обтерев миску несколько раз, он взялся одной рукой за ее край, другой подхватил красные палочки для еды и стал ритмично бить ими о край пиалы. Исхудавший Молодой преступник тоже стащил собственную пиалу с кровати и кинул ее на нижние нары. Стучать о пиалу молодой человек не стал, а принялся что есть мочи потягиваться и зевать, из него в два потока полились сопли и слезы.

Преступник средних лет прекратил бить о пиалу и лягнул Молодого преступника. У Преступника средних лет на ногах были легко тянувшие килограмма на четыре поношенные ботинки из нубука, через дыры в штанине проглядывали черная кожа и желтые волоски. Нога заехала Молодому преступнику прямо в бедренную кость – удар точно вышел очень болезненным, – Молодой преступник вскрикнул, запрыгал на месте, повалился на койку и, держась за ногу, заверещал:

– Убивец, ты зачем лягаешься? Вот же гад!

Преступник средних лет оскалил будто покрытые черным лаком крепкие зубы и со злобной улыбкой спросил:

– Твой папа давно умер?

– Это твой батя давно как помер! – отозвался Молодой преступник.

– Да, мой батя давно как почил, старый полукровка! – заявил Преступник средних лет. Гао Яна такое признание удивило: с чего это собственного отца объявлять «полукровкой»? – А справлялся я о здоровье твоего папаши.

– Мой папа жив и здоров! – сказал Молодой преступник.

– Значит, и твой папаша дурной человек, тот же полукровка! Почему он не объяснил тебе, что нельзя на людях потягиваться и зевать? – объявил Преступник средних лет.

– А чего такого в потягиваниях и зевоте?

– Потянулся и позевал ты у меня на глазах – и порчу на меня навел! – назидательным тоном проговорил Преступник средних лет, сплюнул на пол, левой ногой трижды размазал мокроту и заодно еще три раза прошелся правой ногой по пятну.

– Какая же ты заноза в заднице! – тихо проговорил Молодой преступник, разминая себе бедро. – Тебя, убийцу, расстрелять надо!

Преступник средних лет чудаковато рассмеялся и сказал:

– Не одного меня, а всю нашу компашку по камере!

Сунув две миски через квадратное отверстие в основании железной двери, Старый преступник без остановки высовывал язык и облизывал губы, напоминая наглотавшегося смолы ящера, чем сильно напугал Гао Яна. Тот опасался, как бы этот рот не изъело до оснований безобразных битых зубов, а еще боялся слезившихся, подпорченных по бокам, неустанно моргавших глаз старика.

В проходе стало очень тихо, только в значительном отдалении от камеры бряцала бьющаяся о дно бадьи поварешка. Старый преступник, сгорбившись, подошел к высоченному маленькому окошечку, ухватился за карниз, желая заглянуть наружу. Старик ростом не вышел, так что ничего он, вероятно, и не увидел. Тогда он встал у железной двери. Принялся по-обезьяньи хвататься за уши и расчесывать щеки. Затем бросился вниз, ткнулся лицом в пол и стал снова выглядывать наружу, и, скорее всего, также ничего, кроме мисок, не заметил. Поднялся он и вновь принялся слюнявить губы и хлопать глазами. Гао Ян был не в силах смотреть на это и в отвращении отвернулся.

Наконец начал приближаться лязг бившегося о дно бадьи железного черпака, и облизывания губ и мигания глаз у Старого преступника участились. Преступник средних лет и Молодой преступник тоже подошли к двери со своими мисками.

Не зная, как ему поступить, Гао Ян неподвижно сидел на низенькой серой койке и разглядывал ползком пересекавшую стенку напротив сколопендру.

Звук опускаемой на пол за железной дверью железной бадьи вроде бы дополнился голосом только что бранившегося на них дозорного:

– Наставник Хань, в эту камеру недавно подселили новенького, Номер 9.

Вероятно, этот же наставник Хань то ли железным черпаком, то ли чем-то иным постучал в железную дверь и объявил:

– Номер 9, слушай сюда: каждому полагается по одной булке и черпаку супа.

Железный черпак несколько раз отдался в железной бадье. Через квадратное отверстие в основании двери протиснулась одна миска, затем бочком, подталкивая первую, пробилась еще одна. В первой миске лежало четыре паровые булочки, булки были все того же серого цвета, да к тому же с фарфоровым отливом. Во второй миске до половины не такой уж выдающейся глубины было налито немного супа, суп был темно-красного цвета, а на поверхности его плавало несколько крупных масляных пятен да желтушных побегов чеснока.

В сознание Гао Яну тотчас же ударил запах перегнивших побегов, вызывая такие терзания, что потянуло вывернуться наизнанку. Выпитые Гао Яном в середине дня три бутыли студеной воды будто все это время прохлаждались в животе и теперь зашлись грохотом и ревом. Его живот сотрясали порывистые колики, да и голова точно разбухла.

Остальные три преступника ухватили себе по булке, и в миске осталась одна-одинешенька только одна булка с кулак величиной, серого цвета с переливающимся глазурным налетом. Гао Ян понимал, что эта булка предназначалась ему, но совершенно не чувствовал аппетита.

Преступник средних лет и Молодой преступник поставили свои пиалы у миски с супом, поднес свою пиалу и Старый преступник.

Старый преступник скосил на Гао Яна тошнотворные глазенки.

Преступник средних лет поинтересовался:

– Эй, дружище, ты вроде как есть не хочешь? Не переварились у тебя в брюхе остатки яств поизысканнее этих?

Гао Ян крепко стиснул зубы, прерывая путь волнами накатывавшей на него изнутри бурной икоте.

– Старый плут, давай, разливай. Этому оставь немного, – скомандовал Человек средних лет.

Старый преступник засаленной алюминиевой ложкой ткнул в миску, размешал суп и затем принялся осторожно, размеренно, ложка за ложкой разливать отвар, причем разливал он так аккуратно, так покойно, что Гао Ян снова испугался. Первую ложку Старый преступник плеснул в пиалу Преступнику средних лет. Старый преступник подобострастно взглянул на Преступника средних лет. На лицо тому легла бесчувственная маска. Вторую ложку Старый преступник зачерпнул очень быстро, уже не так аккуратно и покойно, и плеснул в пиалу к Молодому преступнику.

– Старый плут! – прикрикнул Молодой преступник. – По-честному лей суп.

Старый преступник откликнулся:

– Да попусту на тебя бульон расходуется!

– Старый плут! – Молодой преступник повернулся к Гао Яну, будто ожидая найти в том сочувствие. – Знаешь ли ты, ведь этот старый скот – еще и старый снохач. Сын у него в городе заделался крупным чиновником, оставил жену дома вдовствовать при живом муже, так старый скот взял да полез на кан к снохе…[63]

Рассказ так и остался незавершенным, поскольку Старый преступник той же алюминиевой ложкой стукнул Молодого преступника по черепушке.

Неожиданный удар вышел очень сильный, парень с залитым пойлом лицом схватился за голову и завопил. Гао Ян похлопал глазами и увидел, что край алюминиевой ложки погнулся от соприкосновения с башкой молодого человека.

Все еще удерживая ложку, старый плут встал, согнувшись в поясе с выпрямленной, как кисть, шеей, на лице у него играла звериная злоба.

Молодой преступник сдаваться не собирался. Он тут же ухватил булку, прищурился, вскинул руку, вдруг метнул булку и попал прямо в голову старого плута. Залысина у того была в высшей степени диковинная: по обоим бокам волосы еще кучерявились, а вот со лба по «загривок» сияла широченная пустая борозда. Удар булки пришелся как раз по этой борозде. Старый плут отступил, шатаясь, пока не уперся спиной в железную дверь. Встав у двери, Старый преступник все тряс головой, точно хотел что-то вытрясти оттуда. А серая булка отлетела рикошетом и бумерангом вернулась обратно к Молодому преступнику. Булка упала на пол, подпрыгнула и уже не успела снова приземлиться, парень подхватил ее на лету и принялся внимательно рассматривать, будто проверяя на предмет повреждений.

Преступник средних лет выругался:

– Вот же подлюги, без драки и для прожить не можете!

– Старый скот, что же ты боишься сплетен, если уже провернул дурное дельце? – Молодой человек снова обратился к Гао Яну: – Давай уж расскажу до конца: у них со снохой еще родился общий мальчишка, старый скот задумал его придушить, так сноха на него донесла.

Молодой преступник ядовито захохотал.

Преступник средних лет заметил:

– Негоже вороне свинью высмеивать за черноту. Не заячьей губе сетовать на гнусавый нос! Воришка! Ты, что ли, за доброе дело сюда попал?

– Воришкой быть почетнее, чем со снохой кувыркаться! – отозвался Молодой преступник.

– К матушке вали со своим почетом! – парировал Преступник средних лет, заодно отвешивая пинок Старому преступнику. – Суп разливай, да поскорее. Чего встал? О снохе размечтался?

Старый преступник забормотал, присел и возобновил дележку супа.

От всей этой сцены у Гао Яна волосы дыбом встали, и запредельный страх чудесным образом остановил икоту, живот уже не гремел, воды из желудка сами собой устремились в кишечник, а из кишечника просочились в мочевой пузырь. Захотелось по-маленькому.

Старый преступник налил в каждую пиалу по две ложки супу, и в миске осталось еще немного супу. Старый преступник поглядел на Гао Яна, а затем на Преступника средних лет.

Преступник средних лет распорядился:

– Это оставь нашему другану!

– Миска твоя где? – спросил Старый преступник у Гао Яна.

Гао Яна сковала малая нужда, вот он и остался сидеть бессловесный.

Преступник средних лет согнулся и вытащил из-под койки Гао Яна тазик для умывания, тазик был того же серого цвета, красным на нем было выведено «9». В тазике лежала серая пиала и пара палочек для еды. И таз, и пиалу опутало белой паутиной и окутало серой пылью.

Гао Ян изо всей мочи вдавился спиной в серую стену, так чуток легче было сидеть с рвущейся наружу мочой.

Троица преступников принялась за обед. Человек средних лет глотал, как изголодавшийся хищник, Молодой человек ел медленно и с расстановкой, а Старый человек дрожащими пальцами отрывал от булки по кусочку, скатывал мякиш в комочки размером с виноградинки и закидывал их по одному себе в рот, затем отпивал суп из пиалы, вытягивал шею и громко сглатывал, давая щам унести с собой хлебный ком. Руки старика не переставая тряслись то ли от воодушевления, то ли от возбуждения, то ли от напряжения. И во время поедания пищи его лишенные ресниц глаза с подпорченными краями роняли крупные мутные слезы.

Гао Ян обратил внимание, что у серой булки мякоть была побелее корочки, но, как только Старый преступник пальцами скатывал мякиш, тот сразу же чернел.

Преступник средних лет булку ел, тяжело дыша.

Молодой преступник булку ел, смачно причмокивая губами.

Ели они вроде бы вразнобой, кто быстро, кто медленно, но, как оказалось, в одном темпе. Когда Преступник средних лет заглотнул последний кусок булки, Старый преступник уже забрасывал к себе в глотку последнюю «виноградинку» хлеба, а Молодой преступник прекратил причмокивать губами.

Гао Ян отметил, что из всей этой троицы только Преступник средних лет не стеснялся есть у него на виду, Старый преступник и Молодой преступник оба уткнулись головами в углы камеры, выгнули спины, опустили головы, растопырили локти в разные стороны, прижали руки к животам и крепко держались за булки, точно те были живыми зверьками, которые так и норовили вырваться по первому мановению руки.

Доев булки, Старый преступник и Молодой преступник почти что единовременно развернулись. Троица обменялась взглядами, разом потупилась и со свистом и урчанием стала хлебать суп.

От журчания поедаемого супа у Гао Яна сработал условный рефлекс. Только засвистел суп, как Гао Ян ощутил резко выворачиваемый в себе невидимый клапан. Для кипятка мочи словно наступил последний предел, еще чуточку расслабишься – и фонтаном польется струя.

К тому моменту Гао Ян уже не ощущал запашка перегнивших побегов чеснока, он только внимал тонкому переливанию жидкости. Уши его наводнил один только суп на побегах чеснока, и он все лился да переливался, лился да бурлил, лился да все сильнее давил на барабанные перепонки, на мочевой пузырь, на мочеиспускательный канал. На мгновение Гао Ян даже услышал звук капающей воды и будто ощутил сочившуюся по бедрам горячую мочу.

Преступники доели суп. У Старого преступника дрожали руки, дрожала вместе и пиала в руках. Гао Ян увидел, как старик вытянул длинный пурпурный язык, такой толстый, такой жирный, и стал вылизывать разводы супа, оставшиеся в серой пиале. Старик вертел пиалу, и его язык вертелся вслед за пиалой, вылизывая ее содержимое.

Троица поднялась со своими пиалами, удивленно разглядывая Гао Яна, у которого все лицо взмокло от пота – он чувствовал, что пот залил ему даже брови, и у него завертелась одна мысль: у меня сейчас определенно нечеловеческая харя!

– Дружище, ты что, больной? – грубовато бросил Преступник средних лет.

Гао Ян уже ничего сказать не мог, все свои силы он сконцентрировал в одной точке, удерживая тот самый невидимый клапан в мыслях.

– При тюрьме, если что, врач имеется, дружище! – добавил Человек средних лет.

Гао Ян согнулся, схватился обеими руками за низ живота, кое-как пошел к двери, высоко задирая ноги в неустанной борьбе с подступавшей мочой – точно ноги могли удержать треклятый клапан. Высвободив руку, Гао Ян начал старательно барабанить в железную дверь. И все продолжал стучаться в железную дверь.

Дозорный за железным окошком громко поинтересовался:

– Что у вас?

Ответил Преступник средних лет:

– У человека острое недомогание!

– Какой номер?

– Номер 9! – вставил Молодой преступник.

– Я не… не болен… – напряженно объявил Гао Ян, оборачиваясь к сокамерникам, – мне поссать нужно… Уже не держится…

Преступник средних лет нарочито громко закричал, перекрывая слова Гао Яна:

– Дверь отворите, человек умирает!

Звякнул ключ, заскрежетали железные болты, толкнули железную дверь, появился дозорный с пистолетом в левой руке и ключом в правой.

– Номер 9, что там у тебя?

Разгибая спину, Гао Ян проговорил:

– Товарищ… Мне бы помочиться… Товарищ…

Лицо дозорного вздернулось в негодовании. Он выбросил ногу и пинком отправил Гао Яна обратно в камеру, сопроводив удар бранью:

– Сволочь! Какой я тебе «товарищ»!

Железная дверь с треском закрылась.

Гао Ян уперся головой в железную дверь и взмолился:

– Ну не товарищ, а начальник, начальник-начальник-начальник, выпусти меня поскорее… Я сейчас не выдержу… Не выдержу…

– В камере есть горшок! Мерзавец! – проорал из-за двери дозорный.

Гао Ян, все еще придерживая живот, крутанулся, поглядел влево, посмотрел вправо в поисках ночного горшка. Троица разразилась глупыми смешками и страшным визгом.

– Дядя… Братец… Сынок… Горшок где? Где горшок, а? – всхлипывая, вопрошал Гао Ян. Сгорбившись, он побрел к койке, не прерывая поиски. И каждый раз, когда он сгибался, чуточку мочи прорывалось наружу.

Преступники со смехом наблюдали за ним.

Гао Ян плакал уже во весь голос:

– Не выдержу… Не выдержу…

Клапан вывернулся, и рванула вниз раскаленная струя. Гао Ян уже ничего не думал, обе его ноги непроизвольно вздрогнули, мышцы во всем теле тут же расслабились. Жар обжигал ноги, и впервые в жизни он ощутил такую бездонную животную радость.

Моча заструилась по полу, сливаясь в красивый узор. Преступник средних лет вдруг сказал:

– Воришка, горшок ему поднеси! Да поскорее, много мочи накопилось в этом мужике!

Воришка в несколько шагов подступил к стене под железным окошком, сунул руку в крашенный во все тот же серый цвет тайник и вытащил черный резиновый горшок, и камеру тут же наводнило тухлое зловоние.

Воришка всучил горшок Гао Яну со словами:

– Ну и собирай теперь свою мочу сюда.

Не разбирая, что и куда, Гао Ян вытащил свое добро, нацелился в горшок и при виде того, что тот вмещал в себя, ощутил тошноту. Теперь Гао Ян вслушивался в журчание воды, казавшееся чудесной музыкой… Он прикрыл глаза в надежде, что водица так и будет журчать без остановки.

Кто-то заехал ладонью ему по шее. Выйдя из ступора, Гао Ян увидел, что свою мочу он уже отвел. В горшке плавали пузырики.

– В проем убери! – донеслись до Гао Яна слова Преступника средних лет.

Гао Ян сунул горшок в стену и прикрыл деревянную дверцу.

Только теперь Гао Ян унюхал заполонившую всю камеру вонь. Троица гневно уставилась на него. Гао Ян стыдливо закивал головой. И, так кивая головой, боязливо сел на койку под номером 9. Он чувствовал в себе исключительную пустоту. Пропитавшиеся мочой штаны липли к ляжкам, и сносить это было тяжко. Моча увлажнила открывшуюся рану на щиколотке, которую тоже нетерпимо покалывало. Это покалывание напомнило ему о том дне, о том, что случилось утром, утром он вышел за дверь и тут же увидел выпрыгнувшего из софоровой рощи и будто уставившегося на него зайца цвета желтой глины. В тот момент Гао Ян засомневался: старики утверждают, что если поутру, выходя из дома, натолкнешься на зайца, то не видать тебе целый день удачи. А потом… потом уже появились полицейские… Воспоминание ему давалось с большим трудом, словно эти события произошли уже несколько лет назад и давно как обросли многими слоями пыли.

Подошел, облизывая губы и моргая глазками, Старый плут и тихонько спросил:

– Ты… Ты кушать не будешь?

Гао Ян помотал головой.

Видя это, старый плут тут же с поразительной резвостью плюхнулся на колени, ухватил предназначавшуюся Гао Яну булку из миски и с дрожью в плечах и голове прямо на коленях метнулся в угол, довольно урча, точно кот, поживившийся мышкой.

Преступник средних лет подмигнул Молодому преступнику, и тот тигренком подлетел за спину к Старому преступнику. Парню наконец-то дали возможность взять реванш за подлость с ложкой, и он тощим кулаком забарабанил в необыкновенную проплешину Старого преступника. Бил Молодой преступник и приговаривал:

– Вот тебе, старый снохач, ест, а не делится! Ест, а не делится!

Двое преступников закувыркались по полу, обмениваясь тумаками. Шум стоял такой, что встревожился дозорный, и за железным окошком вновь появилась все та же квадратная физиономия, принявшаяся бить прикладом по решетке. Рожа яростно прикрикнула:

– Сволочи, вам больше не жить! С жиру беситесь, ублюдки! Будете снова драться – три дня корм для скота жрать будете!

Покричал дозорный и зашуршал по каменным плитам в проходе, возвращаясь на сторожевой пост.

Старый преступник и Молодой преступник злобно переглянулись, походя на подрастерявшего перья петуха и только оперившегося цыпленка, но драку прекратили, театрально застыв с вытянутыми шеями. Булка все еще оставалась в трепещущей, плотно сжимающей ее руке Старого преступника. В битве за булку его странно плешивая башка покрылась по милости тощего кулака Молодого преступника многочисленными синими и красными синяками, напоминавшими каштаны.

Преступник средних лет хмуро, властно объявил:

– Разбойник, гони булку взад!

Руки Старого преступника безостановочно дрожали, прикрывая сдвинувшуюся к пупку булку.

– Не отдашь – этим же вечером утопим тебя в горшке! – заявил Преступник средних лет. И даже при тусклом свете его глаза сияли, как блуждающие огоньки.

Глаза Старого преступника лили слезы – слезы у него не капали, ведь у него не было ресниц, слезы тут же вытекали из воспаленных глаз, это Гао Ян разглядел предельно ясно. Старый преступник медленно сдвинул руки наружу, сантиметров на двадцать, и столь же медленно ослабил хватку. Гао Ян заметил, что из десяти пальцев Старого преступника семь прокололи корочку булки. Это была уже не булка, а что-то такое, что и словами не опишешь. Плача и кряхтя, Старый преступник вдруг пошел на безумство: выдрал мякиш из булки, сунул его себе в рот, одновременно засопел и залил булку зеленоватыми соплями из обеих ноздрей. Затем он поднял руку и кинул булку в только что излившуюся у Гао Яна из-за недержания мочу.

– Жрите! Жрите! – заржал Старый преступник.

Человек средних лет холодно усмехнулся и проговорил:

– Сучий выродок – вот ты кто.

Он подошел к Старому преступнику, потянул крепкие, как клещи, ручищи, ухватил Старого преступника за шею и прошептал:

– Либо булочку доедай, либо окунай свою собачью морду в горшок!

Старого преступника так сдавили, что у него глаза закатились.

– Ну же, что ты выбираешь? – все так же тихо спросил Преступник средних лет.

Задыхаясь, старикашка проговорил:

– Булку… доем…

Человек средних лет освободил старика и свирепо обратился к Гао Яну:

– Дружище, такой скелет, как ты, мне в соперники не годится. Так что в этой лавочке будешь слушать меня, захочу – прикажу лужу свою вылизать!