Когда рассвело, загалдели под небом птицы, повисли на джуте блестящие капли росы, одухотворенно смотрелась темно-зеленая листва, заостренными верхушками устремлявшаяся вверх, к небу. Стебли джута переливались и насыщенным красным, и блекло-желтым оттенками, каждый стебель стоял прямо как стрела, каждый стебель устремлялся высоко вверх, только показавшееся солнце разбросало по косой алые лучи, освещая лицо Гао Ма. В его чертах читалось непритязательное умиротворение, в глазах светилось нескрываемое довольство. Теперь ей казалось, что она ни на мгновение не оставит его. Излучаемая его телом сила неуклонно влекла ее, глаза ее следовали за каждым его движением. От воспоминаний о том, что произошло ночью, ее сердце простодушно ныло, а кровь била в лицо. Безо всякого стеснения она снова влезла на него, зубами мягко прошлась по его шее, жадно сглатывая обращаемую слюной в соленую влагу пыль. Когда она добралась до плотной артерии, то почувствовала, как мощно та пульсировала. От этого рокочущего пульса Цзиньцзюй впала в тот экстаз, когда уже сложно себя сдерживать. Она покусывала артерию, лизала ее, сжимала ее между губ. Все ее нутро распустилось пышным цветком. Тут она сказала:

– Братец Гао Ма… Братец Гао Ма… Даже если мы помрем, то не понапрасну все это…

Струилась и падала с джутовых листьев роса, влажные стебли казались покрытыми слоем масла, так ослепительно они блестели, от земли поднимался, испаряясь в высях, сырой пар, в золотисто-красный солнечный свет постепенно вплетались раскаленные добела частицы, за спинами у них тюрюкала перепелка с разукрашенной, как в театре, мордочкой, и выходил такой протяжный, такой тоскливый звук, будто птица припала клювом к глине и в нее голосила. Невдалеке перед ними кричала еще одна расписная перепелка, песнь которой перекликалась с той, что звучала сзади. После рассвета воздух приостановился, уподобившись в своем течении влаге, и джутовые стебли затвердели, точно мирно покоящиеся в покрасневших морских водах кораллы.

Гао Ма стряхнул ее с себя и заявил:

– Нам бы поесть чего-нибудь.

Цзиньцзюй улыбнулась, потягиваясь телом вверх и устремляясь к беспорядочно кружившим над ее лицом частым дождиком точкам зеленого и золотого цветов, все ее сознание сконцентрировалось в одном сокровенном месте где-то в голове, там, где кипел прилив морской волны, отдаленный и непостижимый. Она надеялась, что ей будет дано целую вечность провести на том рубеже, тело и хотело двигаться, но не осмеливалось хоть немного пошевелиться, дыхание тоже затаилось, в том месте будто повис, неустанно дрожа, бойкий, подвижный ртутный шарик, готовый в любой миг продолжить свой бег.

– Давай, поднимайся, надо покушать. – Гао Ма взял ее за запястье и потряс им.

Ртутный шарик улетел пулей, и Цзиньцзюй увидела джут и солнечный свет перед собой, сердце ее не на шутку растревожилось, но не могло найти ни малейшего повода для упрека Гао Ма.

Гао Ма отыскал в голубом узелке несколько пшеничных лепешек и пучок побегов чеснока. Корни уже завяли, как, впрочем, и макушки. Гао Ма оторвал побегам и корни, и макушки, оставив только ярко зеленевшие серединки. Завернув шесть побегов в лепешку, он вручил кушанье Цзиньцзюй.

Она потрясла головой, все еще погруженная в только что испытанное чувство счастья, и попыталась удержать его в себе. Резкий запах побегов чеснока осаждал ее нос, а ей давно уже как приелся чесночный дух.

– Ты поешь, позавтракаем – отправимся в путь, – объявил Гао Ма.

Она нерешительно взяла лепешку, держала ее в руках, но не ела. Только когда Гао Ма сам надкусил уложенные в лепешку побеги чеснока, Цзиньцзюй осторожно их попробовала. Лепешка была твердой, как замоченное в холодной воде полотно. Дергались, вращались мышцы в щеках у Гао Ма. Она услышала, как гладко, смачно отзывались сырые побеги чеснока у него во рту. Цзиньцзюй тоже надкусила побеги чеснока, они холодно откликнулись клинками, скоблящими бамбук, и ее рот заполонила слюна, а душу – непереносимые равнодушие, прохлада, коварство и грубость.

Гао Ма же все изголодавшимся волком или тигром вгрызался в еду, ел он и тяжело дышал. Ко всему прочему он позволил себе выпустить газы. Цзиньцзюй отвела лицо в отвращении, забросила лепешку обратно в узелок, и лепешка развернулась, открыв побеги чеснока внутри себя.

– Что с тобой? – расстроенно спросил Гао Ма, в щели между его белыми зубами застряло зеленоватое волокно побега чеснока.

– Да ничего, ешь! – тихо буркнула она. Ей снова захотелось оказаться подальше от этого мужчины со ртом, полным вонючих побегов чеснока.

Гао Ма поспешно доел собственную лепешку, вновь свернул отринутую лепешку и заметил:

– Не хочешь есть – ничего страшного, мы в уездном центре Цанма купим тебе чего-нибудь вкусненькое.

– Гао Ма, а куда мы направляемся-то? – обескураженно поинтересовалась она.

– Сначала в уездный центр Цанма, потом междугородним автобусом доберемся до Ланьцзи, а затем на поезде уедем на северо-восток. Твои братья нас точно поджидают сейчас на вокзале Тяньтана! – несколько злобно проговорил Гао Ма. – Но все их происки обречены на провал.

– А чего мы на северо-востоке делать будем? – все с тем же удивлением спросила Цзиньцзюй.

– Мы уедем в уезд Мулань, что в Хэйлунцзяне, у меня соратник там заделался замначальника уезда, он поможет нам найти работу, – ответил Гао Ма, напоминая художника, у которого грудь от гордости распирает, поскольку, еще не взявшись за кисти, он уже держит в уме готовый нарисованный бамбук[59].

И он снова откусил приличный кусок от лепешки. И снова пустил газы.

Цзиньцзюй засмеялась – сама не зная отчего.

Гао Ма покраснел и смущенно сказал:

– Я привык жить один, ты уж не взыщи.

Она тут же простила его и, словно обращаясь к ребенку, заметила:

– Все мы люди, кто из нас, поев риса, пшеницы, сои, кукурузы или корнеплода, не портит воздух?

– А девушки? Девушки тоже пукают? – поинтересовался Гао Ма. – Я как-то не могу себе представить, что такая красивая девушка, как ты, пукнуть может.

– А что, девушки не люди, что ли? – парировала она.

Просохли капли росы на джуте, на северном поле осел затянул протяжное «иа-иа».

– Как же мы средь бела дня просто возьмем и уедем? – спросила Цзиньцзюй.

– Возьмем да уедем, чем увереннее мы будем держаться, тем меньше у нас будет проблем, отсюда до Цанма еще пятнадцать километров, мы за три часа их преодолеем, когда твои братишки пригонят за нами в Цанма, мы уже будем в Ланьцзи!

– Я не хочу ехать, – заявила Цзиньцзюй, – может, теперь, когда я стала твоей, мои отец и мать сменят гнев на милость!

– Не мечтай попусту, Цзиньцзюй! – отозвался Гао Ма. – Тебе еще сказочно повезет, если отец и мать не забьют тебя насмерть!

– Мать мне сочувствует… – через слезы проговорила она.

– Как она тебе сочувствует? У нее все чувства на твоих братьев ушли, а тебя выменивают другой семье, точно ты кухонная утварь, – сказал Гао Ма. – Цзиньцзюй, ты действительно готова по доброй воле отжить свой век с Лю Шэнли? Цзиньцзюй, не глупи, а послушай меня, уезжай со мной, говорю тебе: у меня товарищ замначальника уезда, ты только подумай, аж замначальника, это же сколько полномочий! По одному его слову у нас все сложится, в армии мы с ним были что кровные братья.

– Гао Ма, я уже отдала тебе все, что у меня было. Я как собачка теперь, куда кликнешь – туда за тобой и побегу…

– Цзиньцзюй, – проговорил Гао Ма, обнимая ее за плечи, – Гао Ма хоть кровь сдавать за деньги будет, лишь бы ты жила счастливо.

– Братец… Давай мы прямо сейчас умрем в объятиях друг друга… Убей меня…

– Нет, Цзиньцзюй, мы не умрем, мы должны одолеть этот рубеж, вырваться в люди, чтобы было что твоим отцу и матери показать.

Видя, какой жестокой решимости преисполнилось лицо любимого, Цзиньцзюй невольно потянула руку, погладила рубцы у него на лбу и жалостливо спросила:

– Больно тебе?

– Здесь мне больно. – Гао Ма положил ее руку себе на грудь.

Прислонив лицо к месту, где пылко билось его сердце, она проговорила:

– Братец… Сколько же ты горечи из-за меня хлебнул… Мои родные братья – те еще волки, все у них на душе почернело…

– Не стоит их бранить, – примирительно вставил Гао Ма, – нельзя сказать, что им живется очень уж сладко.

– И то верно, им непросто все дается, – пробормотала Цзиньцзюй, – убегу я – и все для них будет кончено…

– Ой, Цзиньцзюй, – внезапно прервал ее Гао Ма, воодушевившись, – ты помнишь тот день в прошлом году? В тот день я помог тебе убрать пшеницу, пообещал, что потом, когда сменю батарейку, дам тебе послушать магнитофон, тогда не получилось, пускай же теперь магнитофон твой будет, слушай его в свое удовольствие.

Гао Ма развязал узел, вытащил из коробочки магнитофон. Он нажал на кнопочку, магнитофон зашуршал, и девичий голосок чарующе затянул песенку:

– «Лунный свет пятнадцатого дня светит на край родной, светит на заставу, вспомни же обо мне тихой ночью…»

– Это новая кассета, поет Дун Вэньхуа, – пояснил Гао Ма, – Дун Вэньхуа тоже из армейских, она из Шэньянского военного округа, небольшого росточка, пухленькая такая, приятная на вид[60].

– Ты ее видел, что ли? – спросила она.

– По телевизору видел, – сказал Гао Ма, – у Сунь Бао дома новенький цветной телевизор появился, его семья в этом году вырастила чеснока на сорока двух сотках, на одних только побегах чеснока заработали они более пяти тысяч юаней… Если бы не наша с тобой ситуация, то я бы и сам ни за что из родных мест не уехал бы, растил бы чеснок да деньги зарабатывал бы, в следующем году обещают еще больше расширить посевные площади.

Гао Ма вставил в магнитофон наушники, звук вдруг пропал, Цзиньцзюй немного смутилась, но Гао Ма надел ей наушники и громко объявил:

– Так лучше слушается!

Цзиньцзюй наблюдала, как Гао Ма еще вытащил из узла коричневый конверт, в котором лежала пачка купюр по десять юаней.

– Все, что можно было распродать, я продал, за домом присмотрит братец Юй Цюйшуй… Возможно, проведем мы несколько лет на северо-востоке и тогда сможем сюда вернуться…

Еще один женский голос взревел в наушниках:

– «Али! Али-Баба! Али! Али-Баба! Али-Баба славный и удалый!»[61]