Солнце припало к земле, краски на небе выцвели, макушки джута накрыла сизая дымка, через которую Гао Ма и Цзиньцзюй увидели, как на бледно-голубом небосводе показались с десяток сверкавших золотом звезд.

Ноги Цзиньцзюй подломились, она без сил повалилась на землю и промычала себе под нос:

– Гао Ма… Я не могу идти…

Гао Ма потянул ее за руки, желая поднять.

– Давай скорее, а то отец и брат сцапают нас с тобой!

– Я не могу идти… – уже плача, ответила Цзиньцзюй.

Гао Ма отпустил ее руки, стал оглядываться по сторонам.

На джутовом поле стрекотали осенние букашки, из далекого селения доносился приглушенный лай.

Цзиньцзюй лежала в растерянности, у нее саднили и болели и ноги, и стопы. Она услышала голос Гао Ма:

– Ты поспи тут, здесь джута соток на тридцать пять тысяч, найдут они нас здесь, только если полицию привлекут, так что ты спи и ни о чем не беспокойся.

Проснулась Цзиньцзюй, когда уже миновала половина ночи. Глазам открылось звездное небо, и каждое светило таинственно мерцало. Падала капля за каплей тяжелая роса, ударяясь эхом струящихся слез об ободранные, пожухлые джутовые листья. Звонко пели осенние насекомые, точно кто-то водил бамбуковой стружкой по металлическим струнам. По джутовому полю бурным прибоем распространялось шуршание – когда Цзиньцзюй была совсем маленькой, она ездила попрошайничать на северное побережье и как-то раз шла по берегу, где неторопливые серо-белые гребешки волн вылизывали песчаную отмель с таким же загадочным шуршанием. Цзиньцзюй вспомнила, что над морем высилось несколько черных рифов и вздымалось несколько безупречно-белых парусов. Все было вроде бы как в движении, так и без движения. У нее голова кружилась от вглядывания в морскую даль. И теперь, смотря снизу вверх на основательный темно-синий небосвод, она неожиданно заметила, что он вертится. Лежа посреди джутового поля, Цзиньцзюй ощущала себя как в лодке. Точно с таким же чувством восседаешь на борту корабля, подумала она. Джут испускал едкий запах, отсыревшая почва тоже распространяла вонь. В воздухе парили две перелетавшие в ночи с места на место птицы, отчетливый шум трепещущих крыльев и напряженный стрекот заостренными стрелами пронзали томную дымку, опускаясь на джутовое поле. Цзиньцзюй и подумала, не перевернуться ли, но тело казалось необыкновенно тяжелым, а ноги и руки окоченели. Поле откликалось множеством слабеньких голосков, словно несметное полчище таинственных зверушек, осторожно переступая с ноги на ногу, продвигалось между зарослями, а в глубинах джута периодически сверкали блуждающими огоньками глаза. Цзиньцзюй охватил ужас.

Через силу она все-таки поднялась, и на нее тут же налетела прохлада второй половины осенней ночи, сырость незаметно обволакивала все конечности, лишая их чувствительности. Цзиньцзюй вдруг припомнилось, как говаривала мать: если в поле заснешь, то туман и пар навлекут на тебя проказу.

Перед глазами замаячило лицо матери. Цзиньцзюй пожалела, что не осталось больше в ее жизни обжигающе-горячего кана, не осталось шуршащих мышей, не осталось пения сверчков в углу, не осталось сонных речей старшего брата и храпа второго брата во внешней комнате, и тут она полностью пала духом. Теперь ей сильнее всего хотелось ощутить отдававший гарью теплый кан.

В голову хлынуло все, произошедшее за ушедший день, напомнило о себе и все, случившееся в прошлом, и Цзиньцзюй, боясь как ночи, так и завтрашнего дня, почувствовала в себе ненависть к Гао Ма.

Тот сидел в трех шагах от нее. Когда глаза Цзиньцзюй попривыкли к мраку и заискрились звезды отдаленным зеленым светом на листьях и стеблях джута, она увидела, что Гао Ма сидел, обвив руками колени и уронив голову поверх рук. Он полностью замер, даже сопения от него не исходило. Не человек, а глыба. И подумалось Цзиньцзюй, что этот человек от нее невероятно далек. Она почувствовала себя абсолютно одинокой. А тем временем зеленые глазки все приближались, топот лапок по опавшим листьям звучал уже оглушительно. За спиной все похолодело, и, когда мохнатые мордочки наконец дотронулись до ее шеи, Цзиньцзюй невольно взвизгнула.

Гао Ма тут же вскочил, два круга навертел, точно озадаченный внезапной трепкой петушок, джут затрещал, замерцали бойкие зелененькие точки вокруг него.

– Что? Что стряслось?

Мужчина это был, а не вмерзший риф. Взволнованные причитания Гао Ма окончательно разбудили меня, подумала Цзиньцзюй. Она ощутила исходившее от его тела тепло, холодная волна за спиной подбросила ее от земли прямо в его объятия.

– Братец… Боюсь… Зябко…

– Цзиньцзюй, ты не бойся, не бойся.

Его руки крепко схватили ее за талию, мощь в его ладонях вернула память ее собственной плоти. Более года назад он точно так же, как сейчас, прижал меня к себе, рот в колючках припал к моему, а потом мы породнились. Теперь же у нее не было никакого интереса ко всему этому. У нее не было сил отвечать на призывы его губ. Губы его кипятком обжигали, рот его попахивал запахом перегнивших побегов чеснока.

Она завертела застывшей шеей, устало припадая к нему.

– Мне холодно… Все тело онемело…

Гао Ма ослабил хватку, и ее ноги обмякли. В мрачной ночи по всему его телу прыгали зеленые искорки, искорки круглые, овальные. С места, где она только что лежала, Гао Ма поднял куртку, встряхнул ее, даже куртка была вся в зеленых искорках, они брызнули в разные стороны, на джут и пристали к нему, то раздуваясь, то сжимаясь, то разгораясь, то затухая.

Гао Ма накинул куртку Цзиньцзюй на плечи, куртка оказалась насквозь мокрой, повисла тяжелым грузом, заполоняя носовые пазухи сырой вонью собачьей шкуры.

Гао Ма присел. Я села к нему на ноги – она потом часто будет вспоминать эту сценку: как горячий воздух из его рта обдувал мое лицо, как отвратителен мне был запах у него изо рта, это был запах побегов чеснока. В прозрачной темноте я могла разглядеть его пурпурное лицо и зеленые точки, бившиеся о него. Я проговорила:

– Ножки, ручки… Все онемело, я себя совсем не чувствую.

Гао Ма уложил Цзиньцзюй плашмя на землю и принялся грубыми ручищами разминать ей ноги, руки, десять пальцев на руках, десять пальцев на ногах, каждую мышцу он ей растер, каждый сустав ей простукал. И там, куда устремлялись его руки, покалывало, как от разряда тока, там, куда направлялись его руки, отдавало жаром огня. Тепло перетекло из ног в голову, а из головы обратно в ноги. Цзиньцзюй зажмурилась, выхватывая взглядом точки зеленого света. Обнажившись, Гао Ма предстал перед ней тощим и костлявым, черные соски размером с горошины влекли ее, возникло желание помять их пальцами. Потом она их и помнет.

Он продолжал растирать ее, и труды его растревожили ее сердце. Его руки ощущались то тяжелыми, то легкими, то напряженными, то расслабленными. Ее дыхание затруднилось, сердце забилось быстрее, и только недавно пришедшее ей в голову великое множество мыслей начисто испарилось. Когда она разгорячилась, то почувствовала, каким влажным холодом веяло от его тела, какой пар распространяется у него изо рта, теперь уже со вкусом мяты. Она чего-то выжидала.

Пальцы Гао Ма разминали ее кожу, вызывая и страх, и любопытство. По наитию приподняв руки, точно прикрывая что-то, Цзиньцзюй будто нарочно направила их в нужном направлении. Теперь его загрубелые ладони поглаживали ее груди, порывы холода перемежались наплывами зноя, кожа на ее теле натянулась, накатывало волнами внутри тела электричество.

…Все его тело теперь покрывали блекло-зеленые точки, зеленые огоньки укрывали и джут вокруг, прыгали, летали они, рисуя плотные, неопрятные, но красивые дуги… Точки зеленого накрыли его всего, даже на зубах они виднелись.

Цзиньцзюй услышала собственный стон.

… Так много зеленых точек, так много светлячков. Зеленые снопики света беспокойно шуршали в полете.

Временами она что есть мочи выгибала тело и ловила зеленые точки, и ее руки хватались за его спину, точно желая поймать их. Да и не одного цвета были точки, если приглядываться, то оказывалось, что они меняли цвет, вот он темно-красный… Снова зеленый… Снова красный… Снова зеленый… А напоследок стали они ослепительным золотым полотном.

Когда они снова проснулись, их окружал всепоглощающий предрассветный мрак. Цзиньцзюй чувствовала себя настоящей только в объятиях Гао Ма, стоило покинуть их – и все вокруг обращалось в бесформенные тени. И только в его объятиях она могла разглядеть те прелестные точки зеленого света.

– Братец… Ты, наверно, совсем выбился из сил? Не надо так напрягаться…

Из его рта все еще несло мятным душком, и он задувал эти пары ей в уши.

Звезды переливались бирюзой, прерывисто мерцали светила. Сгущался туман, усилился и сырой запах земли. Утомились все осенние букашки, прервали они свои песнопения и отправились спать. Джут затих, застыл, перекатываясь волнами. Она уткнула голову ему в подмышку, глаза слипались. От плеска волн она ощутила себя в безопасности, обняла его за шею и провалилась в тяжелый сон.