Цзиньцзюй разбудил нахлынувший приливом шум. Звук потихоньку захватывал ее, и первое, что она увидела по пробуждении, – озаренное плотным лучом света оттенка мандарина высохшее лицо Гао Ма. То приняло пурпурный цвет, на губах у него в нескольких местах потрескалась кожа. Глазные впадины его зияли чернотой, взъерошенные волосы торчали во все стороны, точно собачья шерсть. Сердце Цзиньцзюй дрогнуло. Только тут она заметила, что его большая рука все еще крепко сжимала ее собственную руку. Окинув взглядом Гао Ма, Цзиньцзюй вдруг показалось, что он ей совершенно незнаком, будто она вообще никогда его не видела вблизи. И тем не менее этот чужак сжимал ей руку. Цзиньцзюй стало жутко, а в душе возникло мощное преступное чувство, которое ее тем более перепугало. Она высвободила руку, сдвинулась назад, в спину ей уперся высокий ряд упругого джута, и она, развернувшись, уперлась ногами в тот высокий ряд упругого джута. Сквозь щели между джутом лился золотистый свет, напоминающие куриные лапки джутовые листья слегка трепетали, словно желая подать ей какой-то тайный знак.

Это был голос отца, по-старчески хриплый:

– Цзиньцзюй… Цзиньцзюй…

Она тут же выпрямила спину, а затем ухватилась за руку Гао Ма.

– Цзиньцзюй… Цзиньцзюй… – Голос старшего брата, пронзительный, тоскливый, раздраженный.

Голос старшего брата и голос отца скользили, прижимаясь к макушкам джута и уносясь в даль. Гао Ма уже открыл глаза, повернулся и сел. Глаза у него выкатились, точно у загнанного в угол пса.

Затаив дыхание, они прислушивались, шелест джута и оклики с северного берега речки придавали сумеркам странный покой, Цзиньцзюй слышала еще, как билось ее сердце.

– Цзиньцзюй… Цзиньцзюй… Цзиньцзюй… Цзиньцзюй… Чертово отродье, так вот что ты замышляла… – Голос отца.

Она почти что видела, как отец плачет. Цзиньцзюй отбросила руку Гао Ма и встала, глаза тотчас же наполнились слезами.

Зов отца становился все более и более унылым, и она откликнулась. Вытянулась, прикрывая ей рот, большая рука Гао Ма. Пахла рука Гао Ма побегами чеснока. Цзиньцзюй стала трепыхаться, жамкая ртом и наобум скребясь о ручищу. Второй рукой Гао Ма придержал ее за талию, потащил ее вперед. Цзиньцзюй ухватилась за голову Гао Ма, услышала, как он втянул в себя воздух, сжимавшая ей рот рука ослабила хватку, тут же Цзиньцзюй ощутила, как ее ногти что-то соскоблили с головы Гао Ма, и между волос Гао Ма потекла, заливая ему брови, струйка золотисто-красной крови.

Цзиньцзюй бросилась к нему, обняла за шею и сдавленно спросила:

– Ты… Ты как?

Гао Ма ладонью потер лоб и сказал:

– Ты содрала ранку на голове в том самом месте, куда мне табуреткой заехали твои братишки.

Она уперлась лицом в его плечо и тихо всхлипнула.

– Братец Гао Ма… Это все из-за того, что я дурная… Я тебя во все впутала…

– Не кори себя, я сам тебя нашел, – проговорил он. – Цзиньцзюй, мне бы понять… Возвращайся, если что…

Гао Ма сел на корточки и обхватил руками голову.

– Нет… Братец Гао Ма… – Цзиньцзюй тоже присела, взялась за его колено и, уставившись в землю, сказала: – Братец… Я решилась… Даже если ты потом с палочкой милостыню выпрашивать будешь – я все равно буду с тобой!