В мгновение ока на дворе наступил конец восьмого месяца по лунному календарю, родители и оба брата ослабили надзор за ней, по вечерам ворота уже не закрывали на засов, а днем ей давали покидать дом. Старший брат относился к Цзиньцзюй с особой мягкостью, незадолго до этого он купил ей обувку из свиной кожи. Она даже не посмотрела на обновку, а сразу закинула ее за изголовье кана.

В первой половине дня двадцать пятого числа восьмого месяца старший брат обратился к Цзиньцзюй:

– Сестричка, не отсиживайся дома, пойдем со мной бобы уберем, второй брат сегодня для семьи начальника Яна угольные брикеты катает, а я один не управлюсь.

Цзиньцзюй подумала, взяла серп и пошла за старшим братом.

За те два месяца, когда она не покидала комнату, поля преобразились. Соцветия гаоляна высохли на солнце, обретя темно-красный цвет; кукуруза обратилась красными лентами; бобовые листья сплошь побурели. Лазурные небеса отдалились от земли, гора Малого цикла, синевшая в самом конце угодий, напоминала сломанное опахало. В воздухе носилось тиканье птиц из гнезд, и звуки эти были настолько скорбные, что у Цзиньцзюй под ложечкой засосало.

Старший брат сгибался в пояснице и косил бобовые, хромая нога чудаковато тащилась за ним, глядеть на это было выше сил Цзиньцзюй. Хромота брата тесно переплелась с ее собственной судьбой, за два месяца заточения девушке много раз снилось, как эта хромая нога давит ей на грудь, затрудняет дыхание, по пробуждении Цзиньцзюй обнаруживала, что ее глаза полны слез.

С бобовым наделом ее семьи соседствовал кукурузный надел Гао Ма. Кукуруза вся уже поспела, но ее еще не собрали. Гао Ма! Гао Ма, куда ты запропастился… Ей вспомнилась картина из прошлогоднего лета: высокий, полный задора и сил Гао Ма свистит, беззаботно идет к ней, бросает несколько фраз и берется помогать ей с жатвой. Его голос и облик с готовностью возник перед ее глазами. От все накатывавших и накатывавших мыслей о нем сердце снова задрожало. В ушах Цзиньцзюй закрутился тоскливый влажный отзвук, которым ответила голова Гао Ма, когда по ней заехали табуретками старший и второй братья. Если бы она собственными глазами не видела эту сцену, то Цзиньцзюй даже и вообразить не могла бы, что с виду всегда добродушный старший брат может быть настолько бессердечным.

– Сестричка, если ты подустала, то сходи на край поля, отдохни, братец и один потихоньку управится.

Лицо старшего брата скривилось, в уголках глаз выступили глубокие морщины, глаза посерели, выглядел он и омертвелым, и подавленным. Однако за отупелостью в его чертах скрывалось нечто, что Цзиньцзюй ясно ощущала, но не могла на словах объяснить, и напоминало это нечто хромую ногу, которую таскал за собой старший брат. Это нечто покрывали сплошные рубцы, оно недополучило в росте и развитии. Это нечто было несчастьем, а несчастье вызывает жалость; это нечто было и уродством, а уродство вызывает отвращение. К старшему брату она питала те же чувства, что и к его искалеченной ноге, временами – жалость, временами – отвращение. Жалость, помноженная на отвращение, отвращение, помноженное на жалость, – запуталась она в двойственных чувствах.

Ритмично стучали кукурузные листья на наделе Гао Ма, накатил прохладный ветерок, сначала растрепал ей волосы, а затем и прорвался под воротник, освежая всю ее сверху донизу.

Тоска по Гао Ма не позволяла ей засматриваться на то кукурузное поле. И та же тоска по Гао Ма вынуждала ее засматриваться на то кукурузное поле. Ветер не затихал, кукурузное поле неустанно шумело, уже засохшие метелки-навершия и наполовину засохшие стебли кукурузы более не могли, как в их молодости, вздыматься и опадать по дуновению ветра. В былые времена бирюзовые листья подобно податливым шелковым лентам реяли на ветру, складываясь в освежающее зеленое море; в былые времена она и Гао Ма лежали на земле и, задрав головы, разглядывали через щелочки между листьями голубые небеса и белые облака, ощущая в душе и счастье, и тоску… От таких мыслей хотелось плакать. Теперь же стебли стояли навытяжку, и ветер мог только приводить их в трепет, но уже не мог их поднимать и опускать.

Шуршали и пожухлые бобовые листья, которые в некоторых местах все еще стелились по земле. Зачерствевшие стручки больно кололи Цзиньцзюй руки. Она поглядела на изнежившиеся за два месяца без работы ладони и глубоко вздохнула. Порыв этого вздоха даже она сама не ощутила. Она почувствовала на себе косой взгляд старшего брата, и отвращение к нему только усилилось, как и тоска по Гао Ма. Цзиньцзюй машинально косила бобы, когда под косой вдруг прошмыгнул серо-желтый зайчик. Он был всего лишь с кулак размером, с двумя черными, как смоль, глазами. Бежал зайчик очень медленно. Цзиньцзюй откинула косу, бросилась к нему, и зайчик по-черепашьи вжал голову в себя, уши его плотно прижались к спине, точно он перепугался. Цзиньцзюй присела и накрыла зверюшку рукой. Когда руки ухватили заячьи уши, сердце Цзиньцзюй пронзило особенно теплое сочувствие. Уши зайчика были такие нежные, походили они на полупрозрачные лепестки, и Цзиньцзюй боялась их ненароком поранить и потому просто взяла зайчика на руки. Мягкое нежное брюшко зайчика соприкоснулось с ее ладонями, зверюшка боязливо обнюхивала тыльную сторону рук, что еще глубже тронуло Цзиньцзюй.

– Веревку отыщи и привяжи его, вдруг выкормим, – сказал старший брат.

Цзиньцзюй покопалась в кармане, ища что-то, чем можно было бы удержать зайчика, но при ней ничего не было, и она разочарованно уставилась в землю. Старший брат вытащил из башмака шнурок, ничего не сказал и обвязал зайчику ножку. И обвязал очень крепко, так что у зайчика ножка задралась кверху. Цзиньцзюй рассеянно посмотрела на стопу хромой ноги старшего брата, тыльную сторону стопы покрывала черная пыль, которая блестела, как слой лака. Старший брат взял у нее зайчика и привязал его к толстому стеблю кукурузы на краю поля Гао Ма. Еще старший брат косой срубил «овдовевший» стебель кукурузы без початков, счистил темно-зеленую кожицу, вгрызся в стебель, высасывая из него сладкий сок.

Цзиньцзюй то и дело вертела головой, чтобы посмотреть на зайчика, и каждый раз видела, как малыш трепыхался на краю поля. Он все рвался вперед, точно готов был остаться без ножки и ускакать на оставшихся трех. Цзиньцзюй подбежала, рассекла шнурок, распустила узел и освободила зайчика. Взглядом провожала она зверюшку, пока та, прихрамывая, протискивалась в гущу кукурузного поля. Цзиньцзюй растерянно смотрела на ряды горемычных до невозможности кукурузных колосьев, и в душе ее почти что теплилась надежда, хотя трудно было сказать, на что именно. На кукурузном поле будто скрывалось неисчерпаемое множество тайн.

– Сестричка, у тебя сердце доброе, как у Будды. – Старший брат встал рядом с ней. – А доброе сердце достойно добрых вестей. Сестричка, и для тебя наступят добрые деньки.

У старшего брата изо рта несло побегами чеснока – запах, показавшийся ей крайне отвратительным.

За обедом вся семья проявляла к ней особую теплоту. Цзиньцзюй догадалась, что это точно после того, как старший брат отчитался о ее поведении утром. Под конец осени много дел надо было переделать, даже обидно, что человеку не дано разделиться на две половинки, чтобы все успеть, да и не было ни у кого сил ежедневно держать Цзиньцзюй под замком.

После обеда она по собственной воле пошла за водой к колодцу, отец и мать пристально посмотрели на нее, но ничего не сказали. Принесла одно коромысло воды – перелила в чан. Собралась она во второй раз, и отец и мать выдохнули, посчитав, что дочь поняла, как ей доверяют.

Цзиньцзюй же надеялась у колодца столкнуться с Гао Ма.

Не с Гао Ма она у колодца столкнулась, а с несколькими соседями. Ее поприветствовали с необычайным радушием в глазах, но, если подумать, ничего необычного в том и не было. «Может, это я робею», – предположила она.

Прийдя к колодцу за третьим коромыслом, Цзиньцзюй столкнулась с женой Юй Цюшуя, соседа Гао Ма. Это была женщина за тридцать лет, крепкого телосложения, с высоко вздернутой грудью, верхушки которой дрожали под кофтой. Когда они встали напротив друг дружки и согнулись, чтобы зачерпывать воду из колодца, жена Юй Цюшуя тихо проговорила:

– Гао Ма попросил у тебя спросить, изменила ли ты вашему плану.

Сердце Цзиньцзюй сжалось, она шепотом спросила:

– А он?

– Он нет.

– Тогда и я нет.

– Отлично! – отозвалась жена Юй Цюшуя. Она подняла голову, осмотрелась по сторонам и тут же кинула в ноги Цзиньцзюй клочок бумаги.

Цзиньцзюй, продолжая зачерпывать воду, попутно подхватила бумажку и убрала ее к себе в карман.

Во второй половине дня она сказала, что у нее разболелся живот и что ей не хочется идти в поле. Отец смерил ее подозрительным взглядом. А старший брат добродушно сказал:

– Пусть отлежится дома.

Цзиньцзюй скользнула к себе, прикрыла дверь, достала клочок бумаги – даже в разговорах с родителями все ее мысли концентрировались на этой одной бумажке. Теперь она осторожно развернула ее. Руки немного дрожали. Она сама слышала, как сильно сопит, а через дверной зазор, похоже, еще прорывался холодный ветер. Она тотчас же сжала бумажку в руке и резко отворила дверь. В комнате старшего и второго братьев никого не было. Во дворе эхом отдавалось мощное «шлеп-шлеп». Она бесшумно прошла в среднюю комнату и выглянула во двор. Под ясными лучами осеннего солнца мать гладкой пурпурной скалкой отбивала груду колосьев. На спине у матери проступил обильный пот, кофта из сетки от комаров приставала к телу, а поверх нее налип целый слой золотистой пшеничной пыли.

Наконец Цзиньцзюй развернула бумажку, выровняла ее и с трудом разобрала написанные на ней значки[50]: «Завтра днем жду тебя на кукурузном поле, бежим!»

Слова были написаны шариковой ручкой, от пота они расплылись.