Много раз Цзиньцзюй подходила к краю кукурузного поля и много раз отступала от него. Осенний ветер прямодушно выуживал влагу из перезревших растений. Кукуруза Гао Ма нервно колыхалась, а соевые бобы на наделе ее семьи уже начали щелкать и лопаться. Старший брат и отец шли впереди и косили перед ней. Старший брат все время жаловался на восьмого дядюшку Яна, что не надо было в самый разгар работ уводить второго брата к себе домой катать брикеты. Отец недовольно проговорил:

– Что ты там бормочешь? Разве можно отказать родственникам в помощи по дому? Да и к тому же ты не ровня второму сыну!

Старший брат от напоминания своего места больше не подавал голос, но разок все же повернул голову в сторону Цзиньцзюй, точно ища у нее поддержки.

Цзиньцзюй смотрела, как отец прямо на коленах полз и полол бобы, а старший брат, ковыляя на своей ноге, срезал бобы. От этих ползаний и ковыляний они насквозь пропитались потом и перемазались с головы до пят желтой землей. От вида тяжкого труда отца и брата сердце смягчилось, и Цзиньцзюй даже стало жалко, что она собирается бежать. Кукуруза Гао Ма дрожала, звала ее, Цзиньцзюй знала, что он засел на кукурузном поле, с волнением наблюдает за ней. Чем больше она тосковала по нему, тем тяжелее ей было припомнить, как он выглядит. Она помнила запахи, исходившие от аморфы и его тела. Цзиньцзюй решила, что сначала поможет отцу и старшему брату убрать бобы, а потом убежит.

Она самозабвенно косила бобы и быстро обогнала отца со старшим братом. За эту половину дня она сделала больше, чем отец и старший брат, вместе взятые. Когда оставался всего один краешек надела, вся троица выпрямилась, чтобы отдышаться. Отец выглядел удовлетворенным. Старший брат сказал:

– Сестричка, ты сегодня потрудилась на славу, вернемся домой – попросим маму отварить для тебя пару куриных яичек.

Цзиньцзюй не подала голоса. Вновь кисло защемило в груди, в это мгновение она подумала обо всем хорошем, что было в матери, и еще смутно припомнила некоторые сцены из детства. Колченогий старший брат отвернулся от нее. Отец и старший брат снова поползли на коленях, собирая бобы. Солнце клонилось к западу, на небе заиграли краски заката, головы отца и старшего брата ослепительно желтели, без того теплое по цвету поле стало к тому моменту сверх меры радушным, точно на севере располагалась деревня, где она прожила двадцать лет, там из кухонных труб уже струился дым, мама наверняка уже развела огонь, чтобы стряпать. Если я убегу… Дальше этого она не смела думать. По дороге на востоке медленно катил груженную доверху стеблями бобов повозку вол, возница запевал высоко:

– В собачьи дни на шестой месяц[51] укатила вторая дочь на осле к заставе…

Цзиньцзюй почувствовала, как сильно она устала.

Рваным облаком пролетела, уносясь за кукурузное поле Гао Ма, стайка воробьев, кукурузные колосья слегка покачивались, и Цзиньцзюй увидела, как среди них метнулась и тут же исчезла высокая тень. Цзиньцзюй сделала несколько шагов вперед и остановилась. Она ощущала, что ее разрывают напополам две непереносимые силы. Равновесие между ними нарушили слова отца:

– Чего встала? Давай коси, раньше докосим – раньше домой вернемся!

В лице отца не было ни капельки мягкости.

И вмиг сердце железным стало. Цзиньцзюй отбросила косу и зашагала к кукурузному полю Гао Ма.

– Куда ты пошла? – недовольно спросил отец.

Она все шагала вперед.

– Сестричка, если косить больше не будешь, то иди домой! – окликнул старший брат.

Она резко мотнула головой и громко объявила:

– Мне надо по-маленькому! Если не доверяете – пойдемте со мной!

Сказав это и даже не заглядывая в лица отцу и старшему брату, Цзиньцзюй повернулась и в несколько шагов впрыгнула на кукурузное поле.

– Цзиньцзюй! – Гао Ма изо всех сил обнял ее, но всего на пару секунд, и сразу же добавил шепотом: – Наклонись пониже, пойдем скорее!

Уводя ее за руку, он понесся с согнутой спиной на юг, вдоль борозды кукурузного поля. Засохшие кукурузные листья цепляли ее лицо, и она по наитию прикрыла глаза и бежала вперед, вперед за одной рукой, а по лицу текли в два ручья горючие слезы, пока она думала: «Я больше не вернусь. Я больше не вернусь». Начисто оборвалась ниточка, связывавшая ее с прошлым. Цзиньцзюй вслушивалась в душераздирающий гул кукурузных листьев. А еще в биение собственного сердца.

На конце кукурузного поля показалась засаженная аморфой дамба, даже в смятении Цзиньцзюй ощутила диковинно пьянящий цветочный аромат.

Гао Ма вытащил ее на дамбу. Оказавшись там, Цзиньцзюй против воли обернулась. Она увидела, как медленно опускался солнечный диск цвета старой меди, на небе все еще играли предзакатные краски, поле все сплошь сияло, отец и старший брат, махая косами, неуклюже гнались за ними. И снова полились в два ручья слезы.

Гао Ма протащил ее вниз по склону. К тому моменту она ощущала такую слабость, что едва держалась на ногах. Перед ними текла небольшая речка – граница двух уездов, к югу от нее находился уезд Цанма[52], к северу – уезд Тяньтан. А сама речка звалась Попутной. В мелкой реке текла желтая водица, в которой покачивались отдельные вкрапления пожухлого тростника. Гао Ма взвалил Цзиньцзюй на спину и, не снимая обуви и не закатывая штанин, пошел через реку. Припав к его спине, она слушала шелест тростника и журчание воды. По его тяжелому дыханию она поняла, что в реке много ила.

Взобрались по противоположному склону, вступили они на рубеж уезда Цанма – им открылась огромная низина, целиком засеянная громоздким джутом, джут поспевает поздно, и к тому моменту оставался еще сочно-зеленым и тоскливо-синим, цветя пышным подобием безбрежно разлившихся вод.

И Гао Ма с Цзиньцзюй за спиной сиганул в джутовое поле, точно рыбешка, прыгающая в открытое море.