Вечером следующего дня во дворе у семейства Фан было шумно, старший и второй братья вытащили старенький стол восьми бессмертных[46] и еще расставили вокруг него четыре скамейки, позаимствованные в местной начальной школе. Мать стояла у шкворчавшего очага, уставленного утварью.

Цзиньцзюй скрылась у себя – она жила во внутренней комнате, во внешней жили старший и второй братья – и вслушивалась в шорохи снаружи. Она целый день не выходила, не пошел в поле днем и старший брат, он захаживал к ней и пытался завязать разговор. Цзиньцзюй накрылась простыней с головой и ни звука не подавала.

Мать и отец спорили в общей комнате:

– Все совсем грустно, все завяло, даже пластиковыми пакетами тут не поможешь, – сказала мать.

Цзиньцзюй учуяла запах побегов чеснока.

Отец заявил:

– Ты не затянула отверстия. Если бы затянула, то воздух бы не проник, и все с ними было бы хорошо, никакой вялости.

– Так казенные тоже не знают, что с ними делать, если их положить в сильный холод, то они останутся зелеными-зелеными, точно их только срезали, – заметила мать.

– Так у казенных же есть холодильный склад! – отозвался отец. – Даже на шестой месяц туда все равно надо заходить в ватнике и штанах с начесом, или у нас теперь в семье еще и слепая завелась?

– В общем, казенные справляются. – Мать вздохнула.

Отец проговорил:

– И все на деньги трудового народа!

В котле снова зашкворчало, и в ноздри вновь устремился аромат чеснока.

– Попросить второго сына еще раз сходить в волость за начальником Яном? – спросила мать.

– Не надо, если сильно надоедать, то он, может, вообще не придет, – сказал отец.

– Он не может не прийти, – заверила мать, – если не ради нас, то ради племянника.

– А он ему даже не родной дядя! – мрачно парировал отец.

Ко времени, когда пора уже было зажигать огни, Цзиньцзюй услышала, что во дворе собралось много людей, из беседы родителей с гостями она поняла, что пришли ее будущий свекор Лю Цзяцин, Цао Цзиньчжу, отец ее будущей невестки Цао Вэньлин и еще дальний дядя мужа ее будущей свояченицы – помощник Ян собственной персоной, помощник по гражданским вопросам при волостном правительстве, обменялись они все по кругу любезностями со сватьей и затем принялись распивать вино.

Старший брат вошел в комнату к Цзиньцзюй с пампушкой и миской с жареной свининой и побегами чеснока, тихо позвал:

– Сестричка, поднимайся и поешь, поешь – умойся, переоденься и выходи повидать свойственников. Тебя пришел навестить будущий свекор.

Она ни звука не издала.

– Сестричка, не глупи, – сдавленно проговорил брат, – семейство Лю очень обеспеченное, свекор не мог с пустыми руками прийти, да и мы потратились на встречу.

Она ни звука не издала.

Старший брат положил съестное на край кана и удрученно вышел.

Во дворе играли на пальцах[47] и все шумнее пили, громче всех драл горло помощник Ян.

Вскоре Цзиньцзюй услышала разговор матери и старшего брата во внешней комнате.

Старший брат спросил:

– Сколько еще вина осталось?

– Еще добрая половина бутылки, граммов четыреста, не хватит?

– Да где уж там, когда начальнику Яну и старику Лю и по пол-литра каждому будет мало…

– Одолжишь? – спросила мать.

– Да у кого в такое время одолжишь-то! – отозвался брат. – Давай пустую бутылку, холодной воды подольем – сойдет.

– Только бы никто не догадался, догадаются – за людей нас считать не будут.

– Хрен они догадаются, они уже напились в хлам!

– Все же нехорошо…

– А чего плохого? – поинтересовался старший брат. – Где в наше время не обманывают людей? Не обманешь – не проживешь! Даже власти надувают всех на торговле, что уж о нас, крестьянах, говорить.

Мать не пискнула, и во внешней комнате зажурчала вода, разбавляя вино.

– Мам, а дихлофос где?

– Несносный! – тихо буркнула мать. – Что за зло ты задумал?

– Говорят, что если накапать в водку дихлофоса, то водка запахнет как всамделишный маотай[48].

– Лишь бы не было беды!

– Да делов-то? Одна капля на бутыль! В худшем случае глистов у них в животе прогоним.

– Ты бы об отце подумал!

– Отец свое уже отжил, ему много вина не надо.

Цзиньцзюй ощутила смятение на сердце, сбросила простынку, села, оперлась о перегородку, уставилась в висевшую на стене картинку, оставшуюся с праздника Весны, на картинке был изображен толстенький мальчуган в красном набрюшнике, в руках бутуз сжимал персик с красным отливом.

– Помощник Ян, дядюшка, отец (она поняла, что имелся в виду Цао Цзиньчжу, и ощутила тошноту), отведайте отличную водку, мой брат привез ее из Мацзи, поговаривают, что она прямо маотай, хотя нам-то откуда знать, мы ведь маотая никогда не пили, – объявил старший брат.

Цао Цзиньчжу пробубнил себе под нос:

– А я пивал, правда, всего-то пару раз. Один раз – дома у секретаря Гэна, один раз – дома у Чжан Юньдуаня, это малый зажиточный, много выложил за бутылку, восемьдесят с чем-то юаней.

– Восьмой дядюшка, ты попробуй и скажи, тот ли у него вкус, что у маотая, – попросил старший брат.

Помощник Ян пригубил водку, и Цзиньцзюй услышала, как он зачмокал губами.

– Ну как?

Помощник Ян снова пригубил водку, она услышала, как он еще почмокал губами.

– А что, напоминает чуток маотай! – признал помощник Ян.

– Прекрасный напиток, отличный, угощайтесь, дорогие родственники! – попросил отец.

Мальчишка на стене разглядывал ее, точно собираясь выпрыгнуть с картинки.

Лю Цзяцин кашлянул и заявил:

– Родные, слышали мы, что наше дитятко капризничает…

– На детей положиться нельзя, у них что ни порыв – то ветер, то ливень, – ответил отец, – пока я жив – не отступлюсь.

– У всех детей подвижный и прозорливый ум, это совсем не редкость, – заметил Цао Цзиньчжу. – С Вэньлин все то же самое, только узнала, что наша Хризантемочка дурит, по возвращении домой устроила мне сцену, пришлось нам с матерью пустить руки в ход и вразумлять ее!

– Отец, ты еще чарочку выпей, – предложил старший брат.

– С меня хватит, не могу больше! – отозвался Цао Цзиньчжу. – Это вино сразу в голову бьет.

– Хорошее вино действует быстро, – заключил помощник Ян. – Зять, твоя девушка на выданье совсем уже взрослая, нельзя ее просто так бить! Мы сейчас живем в новые времена, избиение незамужней женщины – нарушение закона.

– Да дался мне ваш чертов закон! – бросил Цао Цзиньчжу. – Если собственная дочь не слушается, то и остается ее бить, пусть только попробует кто-нибудь вмешаться!

– Зять, ты все стоишь на своем! Уж не хватил ли ты лишку? – спросил помощник Ян. – Много чего опасается КПК, но точно не таких упрямцев, как ты. Бить человека незаконно, дочь – тоже человек, а значит, бить дочь незаконно, если будешь идти против закона, то и на тебя веревка найдется, или ты телевизор не смотришь? Начальник провинции взял и нарушил закон, так его по всем статьям закатали, заключили в кандалы, а ты разве ровня начальнику провинции? В лучшем случае ты – тухлый побег чеснока!

– Какой еще тухлый побег чеснока? – зашумел Цао Цзиньчжу – слышно было, что он вскочил на ноги. – Да если бы не эти тухлые побеги чеснока, то вы бы, господа высокочтимые, один северо-западный ветер глотали, собственными лапами кормились бы! Налогами мы вам обеспечиваем содержание, пропитание вас мясом и вином, законами вы с простого люда масло сцеживаете.

– Почтенный Цао… – Помощник Ян явно тоже поднялся и, похоже, ткнул Цао Цзиньчжу в кончик носа палочкой для еды. – Какие у тебя претензии к КПК! Это вы-то нас содержите? Ишь ты раздухарился! С вашей точки зрения, государственные кадры, вроде таких дрыщей, как я, только и делают, что сидят в тенечке под деревьями и наблюдают, как муравьи ползают по этим деревьям, да еще и денюжки исправно получают, все до последнего медяка, и если от этих ваших побегов чеснока одна кашица останется, то я, с вашей точки зрения, все равно буду по расписанию зарплату ловить.

Тут встрял отец:

– Будет вам, будет, все мы тут – родственники, нам стоит быть друг с дружкой чуток подобрее, не надо ссориться.

– Вот голос разума! – сказал помощник Ян.

– Позвольте мне, старому, одну мысль высказать, – заявил Лю Цзяцин. – Редко родственникам дано собраться вместе, дела государственные к нам отношения не имеют, так что давайте не сушить головы по этому поводу, наше дело – водку пить!

– Да-да, пить-пить! – подхватил старший брат. – Восьмой дядюшка, вы пейте больше.

Помощник Ян парировал:

– Старший брат, я, между прочим, вразумляю вас с братом… А второй брат где? – Старший брат пробурчал, что вышел проветриться. – Вы же по Гао Ма неслабенько так прошлись!

– Этого выродка вообще убить мало! – заявил отец.

– Четвертый дядюшка, – сказал помощник Ян, – и вы – такой же безбашенный! Объясняю же вам, что бить человека – против закона!

– Он к нам домой заявился и устроил полный бардак! – воскликнул отец. – Это он надоумил Хризантемочку нам перечить.

– В самом деле, возмутительно людям путать свадебные планы! – согласился Лю Цзяцин. – Лучше уж три храма подорвать, чем одну свадьбу испортить. А он нам чуть ли не три свадьбы расстроил.

Помощник Ян объявил:

– Гао Ма пришел с жалобой на вас, но я его шуганул. Ведь как бы то ни было, кровь не водица, если бы жалоба была на кого-то другого, то я бы не стал заморачиваться.

– Восьмой дядюшка, мы вам благодарны за покровительство, – сказал старший брат.

– Второму брату скажи, чтобы впредь не бил всякого, кто под руку попадается!

– Восьмой дядюшка, вам ли не знать, что мы с братом оба с младых лет – люди благонравные, руки у нас пошли в ход, потому что тот парень много себе позволил.

– Если и будете бить, то не по голове, бейте в тело, в мягкую плоть!

– Восьмой дядюшка, а как вы думаете… он утихомирится?

– От такого…

Они забубнили, и Цзиньцзюй пришлось лезть на подоконник и припадать ухом к оконной бумаге, чтобы расслышать.

– Вэньлин всего семнадцать лет, ее нельзя зарегистрировать… – проговорил Цао Цзиньчжу.

– И с вашими связями не получится?

– Вы подбиваете меня пойти против закона? – спросил помощник Ян.

– А Ланьлань всего шестнадцать, с ней тем более не получится.

– С записью в реестре по Вэньлин можно еще хоть как-то поколдовать, а вот с Ланьлань ничего не поделаешь, мы же с вами все тут волостные, у меня руки не настолько волосатые, чтобы ими можно было от Неба укрыться… – признался помощник Ян[49].

– Зовите девчонку, мне есть что сказать! – огласил во весь голос Лю Цзяцин. Язык у него немного заплетался.

– Идите за ней! – поддакнул отец. У отца язык тоже немного заплетался.

Цзиньцзюй тотчас спрыгнула с подоконника, легла, укрылась простынкой с головой.

Вслушиваясь во все приближавшиеся шаги, она закутывалась во мрак одеяла и дрожала всем телом.