Когда приехала скорая, Ребекка уже умерла. Они сделали все, чтобы спасти ее, но я понимал: слишком поздно. Дозы яда было «достаточно, чтобы убить лошадь» – так сказала мне Вик Лейтон после вскрытия. Ребекка не оставила права на ошибку. Она умерла у меня на руках в приемном покое мучительной, недостойной смертью, вся в собственной рвоте, стеная от болевых спазмов, пока мышьяк постепенно разрушал ее изнутри, уничтожал внутренние органы, отключал их один за другим.

– Не умирай, – шепнул я ей на ухо, – не смей умирать, черт возьми.

Я знал, что ее смерть воспримут как легкий выход из положения: таким образом она не расплатилась за свои преступления и правосудие для Найджела Бакстера и Карен Уокер, для их семей и любимых так и не свершится. Ее самоубийство расценят как трусливый поступок, расчетливый, эгоистичный способ избежать правосудия. Но, честно говоря, я так не считаю. Это был способ убежать от самой себя. Потому что печальная правда в том, что Ребекка Харпер умерла давным-давно. Она так и не призналась напрямую в убийстве Найджела Бакстера и Карен Уокер, как и обещала Мэгнессон, но по ее уклончивым ответам все было ясно. Хотя Мэгнессон ошиблась насчет того, что Ребекка способна убить ребенка. Когда дошло до дела, она не смогла довести его до конца, просто была не в силах совершить такое – это оказалось чересчур даже для хладнокровной убийцы.

– Вот и сказке конец, Дэниел, – произнесла она, умирая у меня на руках. Последняя глава. Я откинул ей волосы с лица, и платиновый парик сбился на голове. Я снял его – под ним оказались настоящие волосы мышиного цвета длиной до плеч, мягкие на ощупь.

– Больше нет Златовласки. – Я произнес это вслух, когда ее дыхание стало прерывистым и затрудненным, а из горла вырвался неестественный звук – предвестник надвигающейся смерти. Я не сказал ей о записке Дэвис, где говорилось, что Джорджа нашли целым и невредимым. Я хотел, чтобы она умерла с мыслью, что поступила правильно, как бы безумно это ни звучало. И так оно и есть. Ее преступления – мерзость, настоящее зло, и все же я по-прежнему сочувствовал ей. Ничего не мог с собой поделать.

Как только парамедики унесли тело, я несколько минут просидел в комнате для допросов в одиночестве, пытаясь собраться с духом. Через несколько минут вошла Дэвис. Она не произнесла ни слова, но выражение лица говорило о многом.

– Все в порядке. – Я поднялся с места. – Скажи ему, что я уже иду.