Уже за полночь. Она провела в комнате для допросов почти два часа. Я чувствую, что вот-вот получу признание, и могу только надеяться, что Вудс тоже это чувствует и не станет прерывать допрос. Просто нужно еще немного времени – это единственное, чего мне не хватает. И все же в мозгу эхом отдаются слова доктора Мэгнессон: «Психопаты и серийные убийцы редко признаются в своих преступлениях, если вообще признаются. Потому что, по правде говоря, не считают их преступлениями».

– Где Джордж? – повторяю я. – Ребенок, Ребекка, где он? Что ты с ним сделала? Как давно? – Я смотрю на часы, потом на нее.

Ее лицо приобретает желтоватый оттенок. Возможно, дело в освещении, но ее глаза ввалились, словно за два часа она постарела на десять лет, зрачки стали маленькими, как булавочные уколы, а щеки и лоб покрылись маслянистым потом. Ее руки в защитном жесте скрещены на талии.

– Какое твое первое детское воспоминание, Дэниел? – Ее голос хриплый, негромкий. Она устала. Усталость – это хорошо. Обычно за усталостью следует признание. Зачастую допрос – это битва характеров, процесс постепенного изматывания человека, пока он не выдохнется и не будет загнан в угол и единственный выход – выложить все начистоту. Но Ребекка Харпер и так всю жизнь провела в углу, в невыносимых мучениях. Тем не менее она понимает, что игра окончена. Все кончено. По крайней мере, та часть игры, где она убивала людей. Вот только козырь по-прежнему у нее, и она это знает. Может, ее ждет пожизненное, но сейчас ключ к местонахождению и безопасности маленького мальчика у нее в руках, и в этом ее преимущество.

– Я подавился конфетой в школе, – отвечаю я, – и чуть не умер.

Она выглядит заинтригованной.

– Двоюродный брат дал мне конфету – один из тех старых добрых леденцов. Я положил ее в рот и умудрился проглотить целиком. Она застряла в пищеводе, я начал задыхаться, кашлять, хрипеть. Понимаешь, я не мог дышать. Помню, какую панику я почувствовал – настоящий ледяной ужас.

– И что потом? – Ее глаза поблескивают, ей интересно, чем все закончилось.

– Один сообразительный учитель несколько раз сильно хлопнул меня по спине, пока леденец не выскочил изо рта. Никогда не забуду.

– Сколько лет тебе было?

– Не знаю, может, года четыре.

Она улыбается:

– Ты мог умереть, Дэниел. Смерть из-за леденца – и я могла бы никогда не познакомиться с тобой. – Она замолкает, будто внезапно потеряв ход мыслей.

– Значит, мое время еще не пришло.

– Время, – произносит она. – Плохая новость в том, что время летит.

– А хорошая? – интересуюсь я.

– Что ты пилот[141].

Точно. Что ж, я лечу прямо сейчас – наугад, без парашюта.

– Зачем ты убила Найджела Бакстера и Карен Уокер, Ребекка? Бакстер был без ума от тебя, платил за секс, покупал подарки, никогда не делал тебе ничего плохого, не обижал, так ведь? А Карен – она доверяла тебе, считала своей подругой, говорила, что ты для нее как «дочь, которой у нее никогда не было». Так зачем было убивать их – каждого из них?

Повисает долгое молчание.

– Найджел был убогим, жалким, бесхребетным извращенцем, который изменял жене и получал кайф от проституток и от подглядывания, как другие трахаются друг с другом.

– Но ведь это не причина травить его и резать вены? Изменять жене и заниматься извращениями с другими взрослыми людьми по обоюдному согласию? В худшем случае это непристойность, предательство.

– Киззи была жалкой тварью, – продолжает она, – обреченной на жизнь, полную страданий, – как и я на самом деле. Как бы она ни пыталась, что бы ни делала, чтобы улучшить себя или свое положение, она бы постоянно попадала из одной беды в другую.

– Даже если так, это не дает тебе права изображать из себя Бога и решать, кому жить, а кому умереть, Ребекка. – Я стараюсь говорить ровно и как можно бесстрастнее.

– Некоторым из нас суждена жизнь, полная боли, Дэниел, – с горечью отвечает она, словно это и про меня.

Я не подаю виду, но меня тревожит, что она, возможно, права. Что она чувствует это во мне, видит родственную душу. И меня начинает беспокоить – серьезно беспокоить – ее состояние. Теперь ее почти неконтролируемо трясет, пот льется ручьями, цвет кожи из желтого стал мертвенно-серым. Я снова предлагаю вызвать врача. И тут меня осеняет – как гром среди ясного неба. Она ходила в туалет в ресторане… она могла там что-нибудь принять.

– О боже, боже, Ребекка, – повторяю я снова и снова, бросаюсь к ней и хватаю за плечи. – Что ты приняла? Что ты наделала?

Как по команде, ее начинает рвать, она яростно выплескивает содержимое желудка на стол и на фотографии, бьется в конвульсиях, пока ее хрупкое тело отчаянно пытается избавиться от яда, которое она в него влила. Она пытается встать, но я опускаюсь на колени и удерживаю ее на стуле, прошу не двигаться, объясняю, что помощь уже идет. Она обмякает в моих объятиях, слюна из уголка рта оставляет длинный тонкий след, а голова болтается на шее, как будто ее можно оторвать легким толчком. В ужасе я нажимаю тревожную кнопку, немедленно оповещая двух полицейских снаружи. Кричу им, чтобы вызвали скорую, звонили в неотложку – кричу так, словно они меня не слышат. Шок на их лицах держится на долю секунды дольше, чем следовало бы.

– Быстрее! – кричу я. Я чувствую, как она то приходит в себя, то теряет сознание в моих объятиях. Поэтому я поднимаю ее, усаживаю себе на колени и прошу остаться со мной.

– Мое первое воспоминание… – с трудом произносит она, и я подношу к ее губам пластиковый стаканчик с водой и говорю ей выпить. Мое сердце бешено колотится о ребра, руки трясутся почти так же сильно, как и ее. Вода проливается ей на платье, оставляя темные пятна.

Дэвис врывается в комнату для допросов, сжимая в руке листок бумаги, и собирается что-то сказать, слова с трудом срываются с ее губ. Я жду, что следом пожалует Вудс, но его нет. При виде нас на лице Дэвис застывает гримаса ужаса.

– Господи, босс. Что случилось, черт возьми? Послушайте, у меня кое-что есть. – Она поднимает листок как трофей.

– Не сейчас, Дэвис! – говорю я громче, чем ожидал, это больше похоже на крик. – Думаю, она приняла яд, ей нужна помощь – нам нужна помощь, немедленно!

Знаю, Дэвис думает о том же, что и я: если Ребекки не станет, то не станет и малыша Джорджа – и моей карьеры вместе с ними.

– Ребекка, – я беру ее за подбородок большим и указательным пальцами, – что ты приняла? Скажи, что ты проглотила?

– Мамочка. – Ее глаза полузакрыты, мне в нос ударяет рвотное зловоние, я сглатываю желчь, которая поднимается по пищеводу. – Почитай мне еще раз сказку о трех медведях, ту, где Златовласка забирается к ним домой и ест их кашу. Это моя любимая сказка, мамочка, почитай ее мне в последний раз.

И тут я понимаю смысл ее слов. Она вспомнила, как в детстве мать читала ей сказку на ночь, прежде чем ее жизнь превратилась в кошмар наяву. Ее единственное счастливое воспоминание.

Дэвис почему-то замолкает, потом протягивает записку и пытается что-то сказать.

– Убирайся! – рявкаю я, и у нее по лицу пробегает гримаса ужаса. – Да побыстрее, черт побери!

Она поворачивается и убегает.

Организм Ребекки отключается. Думаю, она проглотила мышьяк. Я зол на Дэвис из-за того, что она помешала мне, – наверное, ее подослал Вудс. Черт, да я просто в ярости. Беру записку. Лучше бы там было что-то чертовски важное – это все, о чем я могу думать, у нас на руках подозреваемая, которая может вот-вот умереть. Разворачиваю листок и разбираю каракули Дэвис.

«Малыш Джордж найден целым и невредимым. Он в больнице Святого Томаса, его обследуют, но, похоже, с ним будет все в порядке. Сейчас с ним его мать».

Перечитываю еще раз. Не уверен, но, похоже, я плачу, потому что мое лицо мокрое и мне становится легче. А может, это водяные брызги.

– Ребекка, Ребекка. – Я встряхиваю ее, как тряпичную куклу, и ее снова рвет – сильно, непроизвольно, она извергается на себя и на мои колени. Ее трудно удержать, она как ртуть в моих пальцах, ее тело выгибается, выскальзывает из рук. Я собираюсь сказать ей новости: Джордж найден, игра окончена, он в безопасности. Но останавливаю себя: она пытается что-то сказать мне. И, похоже, я знаю, что именно.

– Малыш Джордж. – Голос Ребекки еле слышен – хриплый, натужный, как у старой астматички. – Адрес у меня в сумке, Кингз-Холл-роуд, Бекенхэм. Там его и найдете.

Я киваю и обхватываю ее, комкая записку в кулаке и роняя на пол.

– Спасибо тебе, – говорю я, – спасибо тебе.