– Наконец-то мы одни, детектив Райли, – говорит она, едва адвокат поспешно удаляется.

Я принимаю менее официальную позу и наклоняюсь к ней через стол:

– Когда ты узнала? Я имею в виду – узнала, кто я такой?

Она улыбается:

– Жаль, что мы не закончили ужин, Дэниел. Котлеты из баранины были действительно вкусными. Думаю, для них используется особый маринад, по древнегреческому рецепту.

Я встаю со стула, скрежет пугает ее, и вся самоуверенность разбивается вдребезги, как хрупкое стекло.

– Почему, Ребекка? Прошу, скажи, почему? – Я упираюсь ладонями в стол. По нему по-прежнему разбросаны фотографии, жуткие изображения жертв смотрят на нас снизу вверх. Я указываю пальцем на один из снимков. – Просто скажи, что ты не сделала то же самое с ребенком, скажи, что он в безопасности. Ты можешь, я знаю, можешь, – умоляю я. – Ты можешь искупить вину – просто скажи, где он, и позволь нам поехать туда и убедиться, что с ним все в порядке. Он всего лишь ребенок, крошечный, беспомощный младенец. – Я не в силах скрыть отчаяние в голосе.

Я касаюсь кончиков ее пальцев, она на секунду нежно проводит указательным пальцем по моей ладони, прежде чем убрать руку.

– Я знаю о твоем детстве; доктор Мэгнессон рассказала, как жестоко с тобой обращались, и о том, что ты сделала со своей матерью. Ты сделала это, чтобы защитить ее. Поговори со мной, и, возможно, мы придем к соглашению. Я могу поговорить с нужными людьми, чтобы тебя поместили в хорошую больницу, где тебе помогут. Знаешь, что делают с детоубийцами в тюрьме? А? Я не хочу для тебя такой участи, Ребекка. Ты и так достаточно настрадалась.

В ее горле щелкает, когда она сглатывает комок. Ее лицо бледнеет с каждой секундой, вдруг она сгибается пополам словно от боли. Я спрашиваю, все ли в порядке.

Она с шумом втягивает воздух.

– Спазм, – морщась, объясняет она. – Месячные.

– Нужны таблетки? Может, парацетамол? Я могу вызвать врача, он даст что-нибудь.

Она улыбается, хотя ей явно не по себе.

– В том-то и проблема, да, Дэниел? Ты слишком заботливый. Ведь из-за этого все успехи и неприятности в твоей жизни?

– Да, – соглашаюсь я, – мне не плевать. Я забочусь о Джордже. И о тебе тоже. – Самое ужасное, что это правда.

Она делает еще один глубокий вдох и выпрямляется.

– Не слушай эту суку Мэгнессон, она ничего не понимает. – Выражение ее лица меняется, и я на секунду замечаю злость. – Тупая сука думала, что знает ответы на все вопросы. Но на самом деле она даже не задавала нужных вопросов.

– А какие вопросы нужные? Господи, Ребекка… Какие?

– Пожалуйста, никаких больниц, – тихо просит она через секунду. – Пожалуйста.

– Я могу тебе помочь, – говорю я. – Разреши мне помочь тебе, разреши, чтобы ты помогла себе сама. Скажи, где Джордж.

Кажется, она где-то витает, погруженная в свои мысли.

– Ты знаешь, каково оказаться в детстве в таком месте? Грин-Паркс – это концлагерь, камера пыток, замаскированная под больницу. Там было ничуть не лучше, чем дома, только по-другому. Надо мной тоже издевались – изучали, ставили эксперименты как на лабораторной крысе. Обращались не как с человеком, а как с объектом.

– Ты была всего лишь ребенком.

– Я никогда не была ребенком, – шипит она, – меня лишили детства.

Я внутренне содрогаюсь и смотрю на фотографии на столе, чтобы напомнить себе, кто она такая, на что способна и почему ее нельзя жалеть.

– Так вот почему ты убила Найджела Бакстера и Карен Уокер, Ребекка? Это месть за твои страдания, за то, что тебе пришлось пережить?

Она фыркает на меня как на идиота, который ничего не понимает.

– Твоя мать ведь тоже много лет страдала от чудовищного насилия? И поэтому ты убила ее, избавила от страданий, прекратила их навсегда?

– О Дэниел, ты правда ничего не знаешь? – Она бросает на меня жалостливый взгляд. – Я не убивала свою мать, это сделал мой отец – ну, практически сделал. За эти годы мама столько раз пыталась покончить с собой, что я со счета сбилась. Таблетки, алкоголь, дважды резала вены, потом бросалась с лестницы. У нас был огромный дом с большой викторианской лестницей. В первый раз мама просто потеряла сознание. Вторая попытка тоже вышла не очень удачной: мама сломала лодыжку. Третья попытка почти удалась. – Кажется, мысли Ребекки на секунду уносятся куда-то далеко. – Она сломала обе ноги – на одной был открытый перелом – и спину. Когда я нашла ее, она еще дышала, но я понимала, что все плохо, что она будет страдать еще сильнее, что уже страдает и хочет умереть. Я подумала, что это только вопрос времени: или отец действительно убьет ее, или она снова попытается покончить с собой. Я просто не могла видеть ее мучения. Физическая боль сама по себе пытка, но хуже всего наблюдать за эмоциональными и психологическими страданиями. Она даже не могла толком покончить с собой. Она была просто подавлена отцом за все эти годы жестокого насилия. Поэтому я немного посидела с ней у подножия лестницы, пока она то теряла сознание, то приходила в себя. Она была под кайфом от смеси рецептурных лекарств – в основном благодаря им она еще оставалась человеком. Она несла всякую чушь, причитала. А потом я поцеловала ее и положила одну подушку ей под голову, а другую – на лицо. И удерживала так и напевала детские колыбельные – совсем как она мне, когда я была маленькой. Она не брыкалась, не кричала – наверное, не могла из-за травм. Хотя, наверное, в любом случае она бы не стала. Она приветствовала смерть. Если бы она могла, то поблагодарила бы меня, я знаю.

Сердце колотится о ребра, но я молчу, позволяя ей договорить.

– Отец запаниковал. Решил, что его разоблачат, все всплывет наружу – все, что он творил. Все годы физического, эмоционального и, – она делает небольшую паузу, – сексуального насилия. Поэтому он меня подставил. Наплел копам, что я злобное дьявольское отродье, умственно отсталая, больная и что это я убила маму. Сказал, что мне нужна помощь психиатров. И он – они – посадили меня в тюрьму.

– Почему ты не рассказала правду? Почему еще раньше не доверилась кому-нибудь – соседу, учителю, родителям подруги?

– Подруги? У меня не было подруг, – пренебрежительно отвечает она. Похоже, Ребекка так же равнодушна к собственным страданиям, как и к страданиям других. – Ты понимаешь, что такое страх, Дэниел? Я имею в виду настоящий страх?

– Да. – Я делаю паузу. – Думаю, да. – В памяти всплывает тот вечер, когда ко мне пришли и сказали, что Рэйчел мертва. Я вспоминаю ледяной страх, который проник в плоть и кости, как огонь.

– Страх изматывает сильнее всего. Он парализует, управляет каждой секундой твоей жизни и мыслями. Становится твоим обычным состоянием. И я жила в страхе. Жила каждую секунду с самого рождения. Меня приучили бояться отца, и я научилась принимать это, как и насилие. Страх стал для меня нормой. В конце концов я обнаружила, что не могу без него. Я рассказала Мэгнессон о надругательствах, но к тому времени меня уже записали в психопатки. Решили, что я опасна для себя самой и для других, порченый товар, неизлечимая. В каком-то смысле было проще объявить меня виновной в смерти матери. Это оградило меня от отца, уберегло от его злобы и извращений. Но появились новые страхи.

– Что стало с твоим отцом?

Она моргает, глядя на меня. Ее кожа бледная – почти такая же белая, как ее волосы.

– Мы проверили: он умер естественной смертью.

Она смеется, запрокинув голову, и у меня бегут мурашки. Я делаю еще глоток воды и подливаю ей в стакан, хотя она не притронулась к нему.

– Отец никогда не делал ничего естественного.

– Но ты ведь продолжала жить с ним? До самой его смерти? Почему? Если твой отец был таким монстром, как ты говоришь, зачем было возвращаться к нему после Грин-Паркс? Что это – какая-то неуместная преданность? Ты по-прежнему боялась его?

– Да, – отвечает она. Я вижу на ее коже капельки пота, как маленькие блестящие бусинки. – Я всегда боялась его, до самого конца.

– От чего он умер?

– Мой отец был крепким, в хорошей форме. «Здоров как бык» – так он говорил. Такие ублюдки всегда доживают до глубокой старости. Только хорошие люди умирают молодыми, да, Дэниел? Как Рэйчел…

Я стараюсь оставаться невозмутимым при упоминании ее имени.

– И почему он не дожил до глубокой старости?

– Я отравила его, – отвечает она с торжествующим видом, прищурившись. – Но делала это ме-е-едленно, понемногу, очень постепенно. Очень долго, день за днем я наблюдала, как ему становилось все хуже. Ежедневно добавляла ему в еду и питье крошечные дозы таллия. Я была терпелива и ждала. Когда со временем в организме накапливается таллий, он становится токсином. И этого хватило, чтобы отец заболел, слабел медленно, но верно, постоянно плохо себя чувствовал. Через некоторое время у него начали выпадать волосы, и это его по-настоящему бесило. – Теперь она улыбается, и я вижу, что Флоренс почти исчезла. – Он был таким тщеславным, мой папочка, у него всегда были густые волосы, как у его матери. Все Харперы очень гордились своими волосами и тем фактом, что мужчины в их семье никогда не лысели. Но я позаботилась, чтобы он нарушил традицию.

– Он обращался к врачам?

– О да. – Теперь Ребекка явно наслаждается беседой. – Они были раздосадованы. Он стал для терапевта какой-то головоломкой. Ему делали всевозможные анализы, особенно когда у него начали выпадать зубы. Сказали, это авитаминоз. Много раз ставили ему неправильный диагноз. – Ребекка говорит об этом с довольным видом – как о великом достижении. – Он принимал разные лекарства. Под конец он стал совсем плох и нуждался в моей заботе. И я заботилась. Ухаживала за ним. Кормила, мыла и переодевала, давала лекарства, в том числе свои. В последние месяцы он целиком зависел от меня.

– Ты хотела, чтобы он страдал?

Усмешка полностью меняет выражение ее лица. И я вспоминаю слова доктора Мэгнессон о раздвоении личности, о том, что психопаты могут буквально на глазах превращаться в другого человека.

– Я хотела, чтобы его страдания никогда не закончились. И расстроилась, когда это произошло. Забавно, но я помню, как врачи и медсестры в больнице сочувствовали мне, обнимали и утешали, когда я плакала над ним на смертном одре. Но я горевала не о его смерти. Я плакала о том, что его страдания почти закончились.

Я перевожу дух. Она настоящий монстр.

– Значит, в конце концов ты отомстила. Убила человека, который надругался над тобой, хотя должен был защищать. Многие, даже судья, могли бы понять тебя, Ребекка, учитывая насилие отца над тобой. Но зачем было убивать Найджела Бакстера и Карен Уокер? Тебе мало смерти отца?

Снова раздается жуткий маниакальный смех, она закатывает глаза с безумным видом:

– Ты сам говорил, Дэниел, что иногда нет никакой причины.