В парке оживленно, полно женщин с детскими колясками, еще больше детей гуляют за руку. Теплый весенний день пронизывают восторженные ребяческие вопли, игровая площадка заполняется малышней. Их матери пытаются вести друг с другом беседы, неизбежно отвлекаясь на своих разыгравшихся отпрысков.

– У Джорджа сегодня особенный день, да-да, – воркует она, вынимая его из супермодной коляски и усаживая на детские качельки.

– Уи-и-и-и-и-и! – смеется она, начиная плавно раскачивать его, маленькое личико светится от счастья, и ее сердце наполняет что-то похожее на радость. Джордж тоже разражается милым, булькающим, заразительным смехом. Сегодняшний день станет для него лучшим в жизни, и если бы он мог, то запомнил бы его. Она навсегда сохранит в сердце и памяти и этот день, и последние улыбки и смех Джорджа. Он таращит глаза, когда она раскачивает его взад-вперед и одновременно кормит мороженым – его мама не одобрила бы. После качелей они направляются на лужайку у пруда – посмотреть на уток и лебедей.

– Смотри, Медвежонок, это утята. – Она показывает на птиц в воде, пока Джордж восторженно одобрительно гулит, сидя в коляске. Ему нравятся утки. Они вместе наблюдают, как они легко скользят по водной глади словно маленькие лодочки, хотя она знает: там, под поверхностью, их крошечные перепончатые лапки гребут яростно, как моторы. Утки обманчивы; кажется, что все у них получается легко, без усилий. У нее вдруг возникает желание запустить в одну из них камнем и смотреть, как птица мучается, взъерошить ей перья, взбаламутить воду. Она достает из сумки хлеб, который взяла с собой, начинает разламывать на куски и дает Джорджу. Он тянет хлеб в рот, она смеется.

– Нет-нет, Медвежонок, это для уточек. – Она бросает несколько кусочков в воду и наблюдает, как птицы разворачиваются на 180 градусов и устремляются к нему, соревнуясь, кто доберется первым, – выживает сильнейший. Это мама-утка с выводком утят. Хотя они уже подросли – не пушистые, а оперившиеся. Мама обгоняет потомство, чтобы первой добраться до еды.

– Мамаша-утка – эгоистка, – говорит она, невольно вспоминая и свою мать, и мать Джорджа.

Рядом появляется женщина с двумя детьми дошкольного возраста.

– Не подходи слишком близко к краю, Спенсер, – резким суровым голосом командует она. – Спенсер, ты меня слышишь? Дай Камилле посмотреть на уток, Спенсер! Камилла тоже хочет посмотреть на уток! Возьми ее за руку, просто возьми сестру за руку.

Женщина с еле заметной улыбкой бросает на нее короткий взгляд – молчаливый код распознавания своих. Такой она замечала между матерями, как будто они читают мысли друг друга.

– Прекрасный день, – говорит она женщине.

– Чудесный, правда? – соглашается та, оценивающе глядя на нее: вероятно, чтобы определить, достойна ли она беседы.

Но волноваться не о чем: у нее крутая коляска, а Джордж одет безупречно – в самый классный комбинезончик «Пети Боту» в морскую полоску и ботиночки «Конверс» последней модели, в руках он стискивает мягкого жирафа Софи – своего рода эталон в материнских кругах: эта резиновая игрушка сродни VIP-пропуску в эксклюзивный клуб. Джордж начинает хныкать, что ему несвойственно.

– Он хочет сам съесть хлеб. – Она закатывает глаза и улыбается.

– Вы же понимаете, что их нельзя кормить, – властным тоном произносит женщина.

– Детей или уток?

Женщина смотрит на нее, не зная, как реагировать.

– Вот же написано, – указывает она на деревянную табличку у кромки воды, на которой облупившейся красной краской выведено: посетителям следует воздержаться от кормления птиц. – Недавно какие-то мерзкие подростки поранили лебедя – вы его знаете. Они кидали в беднягу палки и камни и пытались накормить чипсами и шоколадом.

– Какой ужас, – говорит она. – Вы не в курсе, может, им больше нравятся чипсы с солью и уксусом? Кажется, у меня в детской сумке завалялись «Пом-Беар»[120].

Женщина, похоже, не слушает:

– Мелкие засранцы, их родителям должно быть стыдно.

– Да, родители должны держать их взаперти.

Почувствовав родственную душу, женщина подходит ближе:

– Спенни и Камилла обожают животных. У нас две собаки, кошка и несколько куриц. Они так любят природу и животных, любят флору и фауну. Я воспитаю их вегетарианцами. Однажды они попробовали курицу, но больше никогда не станут ее есть, им не понравилось. Вы живете рядом?

– Да, в Бекенхэме.

– О, как мило. Мы раньше жили там, а в этом году переехали в Лэнгли-парк.

– Переезд с двумя малышами и всеми этими животными – держу пари, то еще удовольствие. Сколько им, Спенсеру и Камилле?

– Три с половиной, они близнецы. А вашему?

– Почти десять месяцев.

– Боже, поверьте мне, время летит быстро, как вихрь. Не знаю, как я все это выдержала, в основном благодаря Пино[121] и «Доминос» – им обоим. – Ее громкий смех разносится над прудом, как выстрел. – Ваш в таком возрасте, когда еще очень зависит от матери, а мои только начинают осваивать мир. Я теперь даже в туалет не могу отойти. – Она разражается ужасным лошадиным смехом, от которого «Рэйчел» хочется плюнуть собеседнице в лицо.

– Да, тяжело, – соглашается она, – но оно того стоит.

Эти словечки и фразы она подслушала у других матерей – они часто используют их, когда врут друг другу и самим себе.

– Черт возьми, я до сих пор восстанавливаюсь после родов, хотя прошло три с половиной года. Это были пятнадцать часов сущего ада, но мне все же удалось родить естественным путем, только немного газов и воздуха. Со Спенни было труднее всего, потому что сначала они решили, что он неправильно лежит, и собирались перевернуть, но я не согласилась и оказалась права. В конце концов он появился естественным путем, и я рада, что мой муж настоял на этом. Мы рожали в Портленде, в частной клинике рядом с Сент-Джонс-Вуд[122].

– Я родила всего за пять часов, без всяких газов и воздуха. Предпочла роды в воде. Он появился на свет, слушая Моцарта. Я рожала дома.

Ха! Выкуси! Женщина явно из среднего класса, из тех надменных, амбициозных родительниц, которые всегда стараются перещеголять других матерей россказнями о родах и достижениях своих деток. Это должно испортить ей удовольствие.

– Так необычно для первого раза – рожать дома. – У собеседницы расстроенный вид.

– Беременность протекала легко, – парирует она, – акушерка и доула[123] присутствовали при родах, никаких осложнений.

Джордж все еще хнычет, бросает жирафа на землю и начинает плакать. Женщина наклоняется за игрушкой и протягивает ребенку.

– Вот, малыш, вот твой… О, это же Джордж! – Женщина отступает на шаг, глядя на нее. – Это ведь Джордж? – Женщина растеряна. – Малыш Мадженты? – Она смотрит на нее озадаченно. – Вы новая няня Мэдж?

Она чувствует, как сокращаются мышцы ее сфинктера. Эта дура узнала Джорджа только сейчас, она знакома с тупой сучкой – его матерью. Должно быть, они подруги.

– Нет, – спокойно отвечает она, – это Майло. Поздоровайся, Майло.

Женщина непонимающе смотрит на нее:

– Но… но это Джордж. Я подруга Мэдж, Лавиния, мы часто гуляем здесь вместе. Я только сейчас его разглядела, но, – она показывает пальцем, – это Джордж.

Она словно воочию видит, как мозг Лавинии лихорадочно работает.

– Вы, должно быть, ошиблись, – холодно отвечает она. – Может, он и похож на Джорджа, но кем бы ни был Джордж, это Майло, уверяю вас, МОЙ Майло.

Женщина подходит ближе, бесцеремонно осматривает коляску и разглядывает Джорджа, как принято у богачей и аристократов.

– У вас такая же коляска и игрушки в ней как у Джорджа: книжка-игрушка «Угадай, как сильно я тебя люблю»[124] и игрушечный жираф Софи. Слушайте, это точно Джордж. Я узнала его, это определенно Джордж Мэдж. Я постоянно вижу их здесь, в парке. Кто вы? – На ее лице внезапно появляется беспокойство.

– Извините, вы ошибаетесь. Как я уже сказала, это мой сын Майло. Мы не знаем никакого Джорджа, и я не знаю никакой Мэдж или Мадженты.

Джордж все еще хнычет, она протягивает ему кусок хлеба, и он тут же замолкает.

Женщина демонстративно делает шаг вперед, и она чувствует прилив адреналина. Лавиния начинает что-то говорить, но внезапно Рэйчел вскрикивает:

– Осторожно! – И тычет пальцем себе за спину, где дети Лавинии оказались в опасной близости к воде. – Думаю, вам лучше беспокоиться о своих детях, чем о моем ребенке. – Она берется за коляску и везет прочь.

– Камилла! Спенсер! Отойдите оттуда, сейчас же!

Дети послушно карабкаются обратно к матери по пологому склону.

– Минуточку! – рявкает Лавиния. Она догоняет Рэйчел и хватает за плечо, чтобы задержать.

Рэйчел опускает взгляд на руку на своем плече и снова поднимает его на женщину.

– Еще раз тронешь меня своей гребаной рукой, и я отрублю ее и скормлю этим гребаным лебедям, – шипит она. – Ты поняла меня, наглая старая маразматичка с кислой рожей?

Женщина отскакивает, явно шокированная.

Рэйчел уверенно шагает прочь и оглядывается через плечо – убедиться, что ее не преследуют.

Лавиния уже говорит по телефону.