У Элизабет Мэгнессон, в отличие от сестры Арлингтон, доброе открытое лицо – круглое, как луна, и почти такое же бледное. Ей где-то за пятьдесят; непослушная копна вьющихся черных локонов с проседью, очки, сдвинутые на кончик тонкого носа. Причудливый богемный стиль делает ее удивительно привлекательной. Наверное, в расцвете лет она была весьма эффектной.

Обстановка в кабинете строгая: серые стены без декораций, письменный стол с двумя разнокалиберными стульями напротив. Шкаф, корзина для бумаг, в центре – низкий деревянный столик. Пальма в горшке в углу пытается сделать обстановку чуть поуютнее, но получается не очень. Все здесь мрачно и символизирует отчаяние.

– Вы здесь, чтобы поговорить о Бекки, так? О Бекки Харпер? – У Мэгнессон легкий, но заметный акцент. Ставлю на скандинавский.

Бекки.

– Да. Я детектив-инспектор Райли, Дэн Райли, а это сержант Дэвис. Мы расследуем предполагаемые убийства Найджела Бакстера и Карен Уокер и рассчитываем на вашу помощь.

Она официально кивает нам:

– Разумеется я постараюсь, детектив Райли. Прошу, присаживайтесь, вы оба.

Я вежливо отказываюсь. Боюсь, если сяду, то уже никогда не встану.

– У нее какие-то неприятности, я так понимаю? У Бекки?

Я слишком громко откашливаюсь. Меня подташнивает – видимо, до сих пор не пришел в себя от шока. Флоренс – это Дэнни-Джо, а Дэнни-Джо – Ребекка, а Ребекка – Златовласка. И Златовласка жестоко убила двух человек. А я был с ней в постели. Я встречался с хладнокровной убийцей, и осознание реальности этого только сейчас начало просачиваться сквозь ментальный барьер, который я пытался возвести, чтобы не признавать правду. Я напоминаю себе, что я здесь для того, чтобы выполнять работу – свою работу. И сейчас, как никогда, нужно держать себя в руках.

– Воды, детектив? – Кажется, Элизабет почувствовала мое смятение. Она наливает в бумажный стаканчик из кувшина на столе, и я с благодарностью принимаю его.

– Нам нужно поговорить о Ребекке Харпер в связи с убийствами двух человек. Убийствами, обставленными как самоубийства. Мы полагаем, что она может быть причастна, доктор Мэгнессон. И что она, возможно, разыгрывает какую-то сказочную фантазию, а именно историю о трех медведях – вы ее знаете?

– Да-да, разумеется. – Она выглядит слегка оскорбленной, но если и удивлена или шокирована моей версией, то никак не показывает.

– Мы надеялись, что вы предоставите нам информацию о мисс Харпер. Полагаем, в детстве она какое-то время провела здесь, в Грин-Парксе, а вы были ее психотерапевтом, так?

– Нет. Я была ее лечащим врачом. И официально остаюсь до сих пор. Поэтому вы должны понимать, что у меня есть обязательства перед пациентом, детектив: соблюдение врачебной тайны. Но я также понимаю, что в подобной ситуации закон требует от меня делиться информацией.

Рад слышать.

– На карту поставлены жизни людей, доктор Мэгнессон. Мы считаем, что Ребекка Харпер очень опасна. И, возможно, ищет или уже наметила третью жертву. И мы уверены, что этой жертвой может стать ребенок, малыш.

– Вы имеете в виду медвежонка?

– Да. Похоже, вы не удивлены, доктор. Она обсуждала с вами эту фантазию – сказку про трех медведей?

Мэгнессон вздыхает, снимает очки и кладет на стол.

– Пока она находилась здесь, за время сеансов мы обсудили многое, очень многое. В итоге я узнала Бекки достаточно хорошо, а может быть, ничего о ней не узнала. Я никогда не была уверена. Я опечалена такой новостью. Но удивлена? – Она отрицательно качает головой, ее локоны тоже покачиваются.

– И почему же? – Я чувствую, как желчь снова поднимается из желудка ко рту и стекает вниз.

– Прошу, – произносит Элизабет, – вам действительно лучше присесть.