– Ребекка Харпер в первый раз приехала в Грин-Паркс более двадцати лет назад, а точнее, двадцать четыре года назад. Ей было девять или десять лет – точно не помню, когда ее привезли. Ее перевели из учреждения для малолетних преступников, поскольку стало ясно, что она страдает психическими расстройствами и нуждается в особом уходе. По моему мнению, ее с самого начала нельзя было содержать как всех остальных – она поступила в ужасном состоянии. Ее направили ко мне, это был мой первый опыт как психиатра. Возможно, именно поэтому у меня такая… – Доктор Мэгнессон подыскивает нужные слова. Подозреваю, что она собирается сказать «привязанность», но благоразумно воздерживается.

Но я понимаю ее чувства лучше, чем она догадывается.

– До сих пор, детектив, после двадцати четырех лет работы в этой больнице, из всех моих пациентов Бекки остается одним из самых сложных и, откровенно говоря, увлекательных случаев.

– Вы говорите об этом словно о какой-то награде.

Она задумчиво улыбается:

– Ну, с профессиональной точки зрения, Бекки была редкостью.

– О, и почему же? – Я делаю глоток воды и быстро ставлю стакан на стол. У меня дрожат руки.

– Она была ребенком-психопатом, хотя сейчас многие предпочитают называть это состояние другими, более обтекаемыми терминами, особенно когда речь о несовершеннолетних. Но это не мешает ей быть тем, кто она есть. Кем она является – по моему профессиональному мнению, конечно. Но она получила чрезвычайно высокий балл по шкале Левенсона[116], которая в то время была довольно новой.

– Шкале Левенсона?

– Да, тест на психопатию, разработанный Майклом Левенсоном. Серия вопросов с ответами «да» или «нет». Разумеется, его не следует путать с Комиссией Левесона[117] – это совершенно разные вещи. – Она улыбается, явно довольная такой актуальной политической шуткой.

– Ребекку Дэвис посадили за убийство своей матери – это так? – спрашивает Дэвис.

– Да. Предположительно. Хотя следствие квалифицировало смерть как несчастный случай. Доказательств не было, только признание Бекки.

– Вы верите, что это она?

– Неважно, во что я верю, детектив Райли. Важно, что она считала себя убийцей. Хотя не менее вероятно, что ее мать покончила с собой.

– Если это самоубийство, то с какой стати Ребекке заявлять, что она убила собственную мать? И в результате ее посадили в тюрьму?

Доктор Мэгнессон делает паузу и смотрит мне прямо в глаза.

– Я должна подробнее рассказать об этом случае. На самом деле он не такой простой, как вы, возможно, думаете, и не очень приятный.

– Я ничего не думаю, доктор Мэгнессон, поэтому я здесь, чтобы вы мне объяснили. Зачем ребенку признаваться в убийстве своей матери, если это неправда?

Она снова вздыхает:

– Все мы обладаем психопатическими чертами, детектив Райли, и в какой-то мере они могут быть весьма полезны для продвижения в жизни и достижения успеха. И в вашей работе, несомненно, тоже. – Она слегка приподнимает бровь. – Бекки была хрестоматийным примером из учебника психиатрии: совершенно лишенная эмпатии, обаятельная и убедительная, действительно очень симпатичная. Но при этом фантазерка-манипулятор, амбициозная, лишенная страха, абсолютно равнодушная к собственному деструктивному поведению и его последствиям для окружающих. Вполне вероятно, что она убила свою мать, хотя не менее вероятно, что ей просто нравилось внимание, которое она получила после такого признании. Она меняла показания как хотела: в одной версии изображала себя жертвой, в другой – нераскаявшейся преступницей.

– Вы сказали, что Ребекке было всего девять, когда она попала сюда. Такая юная, – в голосе Дэвис слышится неприкрытая грусть. – Думаете, она родилась психопаткой?

Доктор Мэгнессон разводит руками:

– Ох, тема серьезная. Некоторые специалисты считают это вероятным, другие отрицают, а многие еще не определились. Это не точная наука.

– А ваше мнение, доктор?

Мэгнессон тщательно обдумывает вопрос.

– Каждый случай индивидуален, но мозговая активность Бекки – структура префронтальной коры – отличается. – Она указывает на область над глазами, горизонтально проводя пальцем над ними. – Вот эта часть отвечает за ваши эмоции, ярость, гнев, счастье, радость, боль, способность чувствовать, сопереживание, любовь, сексуальное удовольствие, страх. Все это регулируется, в ответ выделяются химические вещества. Эта часть мозга Бекки после тестов показала нарушение реакции и необычные закономерности. Помню, однажды она участвовала в эксперименте. Мы показывали ей разные изображения и наблюдали за реакциями и рефлексами моргания. Изображения варьировались от очень милых и приятных – котят, младенцев, цветущих лугов, красивых пейзажей и тому подобного – до расчлененных тел, обугленных останков детей, погибших при пожарах, сцен убийств и истязаний и прочих мерзостей не для детских глаз. Результаты оказались поразительными. Рефлексы и реакции Бекки на все изображения были почти идентичны. То есть она не делала эмоциональных различий между обезглавленным трупом и милым щенком; она не испытывала ни приязни, ни отвращения ни к тому, ни к другому. Необычно для такого юного человека.

– Вы не ответили на вопрос, доктор.

– Разница между психопатом, ставшим генеральным директором успешной компании, и психопатом – хладнокровным убийцей, по-моему, довольно очевидна.

– Вот как? И в чем же дело?

– Травма, – отвечает доктор Мэгнессон, – жестокое обращение. Убийцы-психопаты, с которыми я сталкивалась за годы работы, все без исключения страдали от жестокого обращения или той или иной травмы в раннем детстве. А на ваш вопрос отвечу: и да, и нет. По моему мнению, Бекки родилась с заметными особенностями префронтальной коры и структуры головного мозга, так что генетика могла сыграть свою роль. Но именно жестокое обращение и детские травмы спровоцировали появление этих черт характера и превратили ее в ту, кем она была и есть.

– И в кого же?

– В психопатку, детектив, как я уже сказала.

Я не хочу вступать с доктором Мэгнессон в дискуссию о природе или воспитании – подозреваю, что у нее на двадцать четыре года больше опыта, чем у меня.

– Ребекка, похоже, сменила множество личин за это время, доктор Мэгнессон. Использовала псевдонимы и маскировку.

– Да, неудивительно. Когда Бекки была под моим наблюдением, она утверждала, что у нее больше, чем одна личность. Хотя, конечно, у нее не было шизофрении в традиционном понимании. Она искренне верила, что является чем-то бо́льшим, чем просто личностью с совершенно особым, уникальным набором эмоций, мыслей и мнений. В медицине мы используем термин «расщепление». Когда человек после тяжелой травмы осознает свою ущербность, то в качестве защитного механизма создает разные образы. По сути, страдающие «расщеплением» отказываются от своего истинного «я» в пользу более привлекательной личности, маски, если хотите. Хотя, должна заметить, она бывает очень реалистична. Видите ли, в большинстве случаев их подлинная сущность, чувства и эмоции предали их, не нашли понимания или их высмеивали, игнорировали, растаптывали. Поэтому такие люди полностью избавляются от собственных чувств и становятся кем-то другим. Если бы они что-то чувствовали, это делало бы их человечными, заставляло встретиться лицом к лицу со своими глубокими душевными ранами, а это слишком болезненно и даже чревато самоубийством. Что я и наблюдала у некоторых пациентов с психическими расстройствами, которые пытались залечить душевные раны. – У доктора потухший взгляд, пока она произносит свой монолог. – Ребекка Харпер обладала повышенной тревожностью. Возможно, это был самый неуравновешенный ребенок из всех моих пациентов ее возраста. Когда она поступила к нам, у нее также диагностировали биполярное расстройство и асоциальное поведение.

Да уж, такие, как она, – первые в списке приглашенных на вечеринку по случаю дня рождения.

– Она была нездоровой маленькой девочкой, детектив. Но все же маленькой девочкой.

– Маленькой девочкой, которая убила собственную мать, – добавляет Дэвис.

Доктор Мэгнессон поднимается с места – невысокая, с пышными формами. Интересно, есть ли у нее свои дети.

– Возможно, так и есть. Но Бекки искренне верила, что ее поступок был актом милосердия, а не убийством. Она считала смерть матери убийством из милосердия – по крайней мере, заставила нас поверить.

– И вас тоже? Я имею в виду, вы ей поверили?

Доктор Мэгнессон снова вздыхает.

– Бекки уже тогда умела манипулировать людьми, была умной, очень убедительной и проявляла все характерные черты страдающих психопатией. Думаю, она обманывала многих влиятельных людей, а иногда даже меня. Это сложное расстройство. Буду откровенна, детектив: я никогда не понимала, верит ли сама Бекки в то, что совершила акт милосердия. Или она просто пыталась убедить окружающих, чтобы контролировать их, манипулировать ими. Однако я уверена в одном: она действительно страдала от жестокого обращения со стороны родителей, особенно отца. Может, она и фантазерка, но опыт и интуиция с самого начала подсказывали мне, что она не обманывала насчет жестокого обращения.

Ох, опять эта старая добрая интуиция.

– Как она это сделала? – спрашивает Дэвис, опережая мой следующий вопрос. – Как убила свою мать?

– Она рассказала, что столкнула мать с лестницы, но та не умерла сразу, поэтому она задушила ее подушкой, хотя следствие это не подтвердило. В протоколе вскрытия не зафиксировано удушье.

– И она попыталась скрыть это, представив все так, будто мать покончила с собой?

А она не промах. Даже в девять лет.

– Но ведь чтобы попытаться скрыть преступление, нужно все просчитать, доктор Мэгнессон?

Она смотрит на меня поверх очков, которые снова водрузились у нее на носу.

– Да, сначала полиция так и думала. Но на самом деле я считаю, что Бекки хотела разоблачения. Бекки призналась мне, что с помощью убийства надеялась спасти свою мать из безвыходной ситуации: это был акт отчаяния, самосохранения. Она рассказала, что ее отец был жестоким извращенцем – врагу не пожелаешь. Он приводил домой проституток, связывал их и издевался над ними на глазах у Бекки и ее матери. Во время регрессионной терапии она поделилась ранними воспоминаниями, как слышала крики ужаса и боли тех женщин. Иногда он заставлял ее и ее мать смотреть, как он насилует их, или заставлял жену участвовать. Она говорила, что он регулярно и жестоко избивал их обеих, но старался не оставлять следов – хотя, конечно, психологические травмы гораздо страшнее. В другой раз она вспомнила, как съела несколько конфет перед ужином: обычный детский проступок. В наказание отец прижег ей язык утюгом так, что он распух и стал втрое больше и Бекки больше недели не могла ни говорить, ни есть. В конце концов мать перестала защищать ее и стала настолько безразличной к жестокости, что превратилась в ходячего мертвеца, зомби. Часто в наших беседах Бекки называла мать «призраком». Отец, по ее словам, так ловко подчинил их и контролировал, что Бекки с матерью иногда спорили, кто получит больше тумаков. Фактически это превратилось в соревнование между ними: кого накажут сильнее. Когда Бекки попала в больницу, по шкале Рихтера у нее был запредельный уровень кортизола. Девочка постоянно находилась в стрессе и, похоже, не представляла другой жизни. Все это, безусловно, соответствует ее рассказам про жестокое обращение.

– Неужели никто не замечал, что происходит? Школа, родственники, соседи – хоть кто-то? Почему никто не заявил? Наверняка кто-то должен был заподозрить, что с ними так плохо обращаются. Отца когда-нибудь вызывали в полицию, проводили расследование?

– Нигде не зафиксированы заявления о жестоком обращении – или даже о подозрении в жестоком обращении, детектив, но это не значит, что его не было. Уверена, на такой работе вы прекрасно понимаете, насколько умными и манипулятивными бывают психопаты и насильники, и я придерживаюсь мнения, что отец Бекки – один из них. Они готовы на все, лишь бы не попасться. И обычно все выглядит очень правдоподобно. Психопаты таковы по своей природе. На самом деле их правдоподобность – один из главных симптомов психопатии. – Она делает паузу.

– Конечно, при условии, что все это правда.

Мэгнессон пристально смотрит на меня.

– Он, ее отец, разумеется, отрицал какие-либо нарушения. Когда мы беседовали с ним о его дочери, он заявил, что искренне верит в то, что Ребекка – прирожденное зло. Что они с женой заметили «необычное» поведение дочери практически с самого рождения и он не раз подозревал, что она калечила различных соседских домашних животных. Он рассказал историю о кролике, которого они подарили ей на седьмой день рождения. Бекки обожала кролика и была с ним неразлучна, пока однажды не попыталась посадить его обратно в клетку и животное ее оцарапало. На следующий день кролика нашли мертвым со сломанной шеей и выколотым глазом. Бекки сказала родителям, что она, наверное, плохо закрыла клетку и на кролика напала лиса и убила. А потом как ни в чем не бывало поинтересовалась, что сегодня на ужин.

Однако истории Бекки были очень контрастными; она рассказала, как отец начал сексуально домогаться ее в пятилетнем возрасте и в конце концов она приучилась терпеть этот ужас ради хоть какого-то подобия любви в момент, наступавший после этого. Именно короткого промежутка, этих пяти минут благосклонности, она так ждала. Насилие само по себе было лишь отвратительной и уничтожавшей душу прелюдией.

Пять лет.

Мы с Дэвис переглядываемся.

– Честно говоря, детектив, я хотела помочь Ребекке Харпер, как никому. Но она была настолько травмирована, что это все равно что пытаться склеить стекло, которое разлетелось на миллион крошечных осколков. Я – мы – пытались, разумеется: психотерапия, препараты, КПТ[118], регрессивная терапия, электрошоковая терапия, и так час за часом – и традиционные методы лечения, и нетрадиционные. Но лекарства не помогли.

Они только делают тебе хуже.

– На самом деле все эти способы поддерживали ее в спокойном, иногда почти вегетативном состоянии, хотя не могли избавить от нанесенных травм. Были моменты, когда я чувствовала, что мы добились прогресса; Бекки была – и есть – очень умной девушкой, а теперь уже женщиной. Но в ней убита всякая эмпатия, что, по сути, превратило ее в пустую оболочку без эмоций. В период полового созревания у нее появилась склонность к суициду и расстройства пищевого поведения, она пыталась причинить себе вред.

Я думаю о ее теле – я видел его, но смотрел недостаточно внимательно.

– Я не питала иллюзий относительно прогноза состояния Бекки, – продолжает доктор, – но всегда надеялась, что сумею помочь ей достичь уровня, при котором она сможет продолжать вести относительно нормальную жизнь, не будет переживать свои травмы. Чтобы она смогла научиться справляться со своим состоянием, контролировать его без лечения. Что возвращает нас к вашему первоначальному вопросу. Если человек родился психопатом, изменить это так же невозможно, как изменить цвет глаз или волос. Мой коллега однажды описал это так: психопат – это кошка среди мышей. Вы можете научить кошку вести себя как мышь, и кошка может научиться вести себя как мышь и жить среди них, но она навсегда останется кошкой.

Очевидно, доктор Мэгнессон очень заботится о пациентах, серьезно и ответственно относится к своим обязанностям. Что достойно восхищения. Я думаю о том вечере в японском ресторане, о женщине, с которой сидел рядом и которую потом обнял; о симпатичной, почти красивой, остроумной, интеллигентной женщине, которая на секунду даже напомнила мою Рэйчел. И не могу соотнести ее с той личностью, которую сейчас описывает Мэгнессон. Меня охватывает чувство вины, сожаления и ярости одновременно, как будто я съел все самые нелюбимые блюда сразу и меня вот-вот стошнит.

У Дэвис звонит телефон, она встает, извиняется и выходит.

– Как считаете, доктор Мэгнессон, Ребекка Харпер способна убить ребенка? – спрашиваю я.

Она наливает себе воду из кувшина, громко глотает и снова сжимает губы.

– Я считаю, детектив, что этими убийствами Бекки очищает себя и свое прошлое; мужчина олицетворяет ее отца, женщина – мать, а ребенок… – Она делает паузу. – Ребенок для нее – это эквивалент уничтожения самой себя, своего ложного «я», после чего она снова сможет стать цельной – в собственном сознании, конечно. Так что на ваш вопрос, детектив, – серьезно продолжает она, – отвечу: да, к сожалению, да.