Грин-Паркс пугает до мурашек. Снаружи это место может показаться даже приветливым: фасад из гладкого камня в очаровательном викторианском стиле, подвесные корзины с петуньями, ярко-красная дверь. Но это лишь метафорический эквивалент мочи, замаскированной под духи. И, похоже, eau de[112] мочи доминируют.

Медсестра встречает меня и Дэвис приветливой улыбкой. Хотя наверняка за ней прячется кошмарная тоска – и так изо дня в день. На самом деле это странно: на службе я так и не привык видеть и выслушивать про зверства, с которыми сталкиваются люди и которые причиняют друг другу. Все эти ужасы по-прежнему способны меня шокировать. А вот медсестре Арлингтон, как она представилась, похоже, на все плевать.

– Никогда не ожесточайся, Дэнни, – говорила Рэйч, – не позволяй работе лишить тебя той мягкости, которая, я знаю, в тебе есть.

Но хотя снаружи Грин-Паркс выглядит как отель, внутри все однозначно. Это больница, психиатрическая лечебница, дурдом. Серое пространство, которое застилает все поле зрения; кругом снуют люди в белых костюмах, похожие на астронавтов. Атмосфера пронизана резкими звуками и криками боли и отчаяния. Здесь и здоровый быстро спятит. По сути, тут «Пролетая над гнездом кукушки». Это был переломный момент для Николсона[113], помните? В том фильме он даже превзошел самого себя в «Сиянии», хотя и в «Сиянии» он офигенный. Черт, какая же там актриса в главной роли? Которая сыграла его жену? Она так и стоит перед глазами, я знаю, как ее зовут… черт… такая зубастая и неуклюжая… она блестяще сыграла запуганную жертву.

Похоже, за улыбкой медсестры Арлингтон скрывается суровая стерва, робот, не вполне человек. Или она просто нашла способ справляться с работой в таком месте – для психически больных детей и подростков. Грусть буквально сочится с уродливых линялых занавесок в цветочек, которые почему-то кажутся неуместными – как неудачная попытка скрасить ад. Интересно, что здесь держит Арлингтон? Наверняка в «Лидл»[114] платят больше.

– Доктор Мэгнессон ожидает вас, – говорит она с акцентом, который я не могу разобрать. Может, восточноевропейский? На самом деле это неважно, но звучит так же сурово, как она выглядит. Я думаю о том, что маленькая шляпка и платье на ней в нашей культуре всегда олицетворяли уют, юмор и даже сексуальность. Но потерянные души, которые влачат призрачное существование среди серых стен, воспринимают этот наряд иначе.

У Дэвис такой же раздраженный вид, как у меня, ей тоже явно не по себе – значит, она в здравом уме. Нас ведут по холодному серому коридору. По левую сторону расположены камеры, и, пока мы идем мимо под хлопанье дверей и звяканье ключей, за решетками появляются лица. Время от времени воздух оглашается криками и рыданиями. Девочка-подросток лет пятнадцати, не больше, с сальными черными волосами, в сером спортивном костюме, который сливается со стенами, машет нам, и я улыбаюсь и машу в ответ.

– Не пугайтесь. Новые люди. Новые лица. Они всегда так реагируют, – Арлингтон говорит о них как о собаках в питомнике. Я чувствую, что она презирает этих бедолаг – своих подопечных, и мне это не нравится.

Здесь редко улыбаются. Юные психически больные и невменяемые преступники. Как такое могло случиться? Я думаю о ней – о Флоренс, о Ребекке Харпер – и удивляюсь: как можно быть настолько испорченной в девять лет, чтобы оказаться здесь? Я наивен? Возможно. Но ведь дети не рождаются злодеями. Отсутствие заботы, одиночество, насилие… Даже один пункт из этого списка, как правило, подрывает детскую психику. Статистика показывает, что многие жертвы жестокого обращения сами становятся насильниками. Я не считаю это правильным и не оправдываю. Но это действительно многое объясняет.

– Доктор Мэгнессон очень занята – уверена, вы понимаете. Но она согласилась вас принять. Ваша коллега объяснила, что это срочно.

Похоже, сестра Арлингтон ждет благодарности, но я нарочно молчу. Она мне не особо понравилась. Я и так сдерживаюсь изо всех сил.

– Вот ее кабинет. – Она внезапно останавливается и стучит в серую дверь. Я почти жду фразу «доктор сейчас вас примет», но сестра резко разворачивается, как пружина, даже не попрощавшись. И тут до меня доходит. Шелли Дюваль[115].