Джордж – очаровательный ребенок. Улыбчивый и спокойный. Он почти не плачет – только если голоден или нужно сменить подгузник – и спит как убитый часами напролет. А просыпается обычно в хорошем настроении, довольно булькая и воркуя.

Она наблюдает, как он ворочается в кроватке, подтягивает колени к груди и обхватывает свои крошечные пальчики на ножках. На его лице целая гамма чувств, словно он пробует каждую мышцу. Она наряжает его: у Джорджа целый гардероб изысканных дизайнерских нарядов – полосатый комбинезончик «Пети Бато»[106] и костюмчик-двойка в тон от Ральфа Лорена[107], вельветовые шорты и миниатюрные рубашки, джинсы и крошечные кожаные курточки, мягкие ботиночки для сидения в коляске и кроссовки «Конверс»[108], а еще мокасины от «Гуччи» для особых случаев. Для Джорджа – только лучшее.

Он легко привязался к ней – как и большинство мужчин. Хотя даже она признает, что главная причина в жизнерадостном нраве Джорджа, а не в чем-то еще. Ему нравится, когда его обнимают, щекочут, возятся с ним. Но он вполне счастлив, если оставить его на маленьком коврике играть самостоятельно, дрыгать ножками и переворачиваться на живот – она заметила, что у него это только-только стало получаться. Наблюдать за Джорджем – теперь ее любимое занятие. Каждый день что-то новое, вызывающее восхищение: звук, движение, выражение лица, достижение. А его эгоистичной стерве-мамаше, похоже, наплевать. Она говорит, что ходит «на работу», но Рэйчел уверена, что Маджента шляется по магазинам, выпивает, проводит время в тренажерном зале и на бесконечных косметических процедурах, тусуется с подружками. Похоже, ее ни капли не интересует малыш Джордж и его успехи; она слишком занята собой, поддержанием формы, чтобы подцепить другого богатенького бизнесмена и как ни в чем не бывало изображать перед соседями любящую женщину.

В детях есть какое-то непостоянство, думает она, поднимая теплое крепкое тельце и прижимая к себе. Они счастливы, когда получают желаемое.

– Не позавтракать ли нам, Джордж? – спрашивает она, разглядывая его пушистую головку, крошечные ушки и носик идеальной формы – настоящая пуговка. – Может, грушевое пюре, тебе ведь нравится? Не слишком кислое.

Джордж булькает и кряхтит, издавая короткие пронзительные звуки, которые, по ее мнению, означают признательность, словно он действительно пытается с ней заговорить.

– А потом погуляем в Лэнгли-парке, посмотрим на лебедей и уточек, на утят, да, уточки крякают – кря-кря. Можем покататься на качелях и на горке, да? Да, хороший мальчик, – напевает она, подражая младенческому лепету. Усаживает Джорджа обратно на его коврик и начинает готовить завтрак, тщательно очищая груши от кожуры, сердцевины и растирая в пюре, а потом подогревая. Она наслаждается новой ролью и обязанностями. Эта работа подарила ей ощущение материнства и новый смысл жизни. Возможно, когда-нибудь – и очень скоро – она тоже захочет стать матерью. Когда кто-то маленький и беспомощный полностью зависит от тебя – в еде, любви, объятиях, гигиене, поощрении. Мощное ощущение, которое позволяет почувствовать себя всемогущей, и ей оно нравится. Она не понимает, почему столько женщин ноют и жалуются на материнство – как это трудно, эмоционально тяжело, как изматывает, отнимает силы. Наверное, они просто слабые и эгоистичные – большинство из них. И тут перед ее мысленным взором возникает образ матери Джорджа, склонившейся над его крошечной могилкой. Убитой горем матери в черном, все потерявшей и безутешной. Но где-то в глубине ее души зарождается чувство облегчения. К ней вернулась ее собственная жизнь.

Тогда она думает о Дэниеле. Не столько о нем самом, сколько о том, кем он мог стать для нее и для окружающего мира. Трудолюбивый, любящий муж и отец, основательный, часть единого целого, которое ей недоступно и которое она до конца не понимала. Все ее жизненные ориентиры взяты из чужих разговоров или телепередач, фильмов и книг. Она на самом деле пытается ощутить чувства как у других людей, вызвать их в себе, но им просто неоткуда взяться. У нее есть только красивые фантазии о реальности, с которой она незнакома. Дэниел. Она пыталась возбудить и заинтриговать его, но не вышло. Тот факт, что он пренебрег ее откровенным приглашением заняться сексом, потряс до глубины души. Хотя она постаралась, чтобы он не догадался. Вместо этого она стала расспрашивать его о Рэйчел – женщине, которую он очень любил и по которой скучал; женщине, которую внезапно и жестоко у него отняли, и это надломило его, он так и не сумел прийти в себя. Как прекрасно он говорил о Рэйчел и своей любви к ней, об их любви друг к другу. И с каждым словом она все яснее понимала, что никто никогда не испытывал и не будет испытывать к ней таких чувств. Она вспоминала все те случаи, когда отдавалась мужчинам, – сотни, тысячи раз. Думала о чувствах, которые испытывала в те моменты: что она желанная и особенная. И какими бы мимолетными и эфемерными, какими бы преходящими ни были эти чувства, но они были. Она ощущала это – даже с клиентами, за деньги. Она ничего не имела против грубости. На самом деле ей всегда было проще с теми, кто хотел унизить ее, причинить физическую боль и растоптать достоинство – в этом было что-то успокаивающее. Потому что после унижения приходила любовь – точно так же, как в ее прошлом. Она и сейчас ощущала, как он наваливается на ее хрупкое тельце, как его обвисший живот давит всей тяжестью на ее маленький таз, как его мощь пригибает ее к земле. Порой она ощущала раздирающую боль от его присутствия внутри себя. А с другими мужчинами, у которых было большое достоинство, боль плавно переходила в удовольствие. После секса ее прижимали к себе, гладили по волосам и рукам, пока она не засыпала, свернувшись в жестоких объятиях. Папа-Медведь. Но Дэниел не такой, как все, – он другой. Или, может, с ним она почувствовала себя по-другому: родство, понимание, каково это: быть сломленным, кровоточить изнутри. Как бы то ни было, но, лежа рядом с Дэниелом на кровати в том необычном маленьком гостиничном номере над рестораном, она почувствовала себя человеком. Появилась надежда, что и для нее возможно искупление. По крайней мере, когда все закончится.

Усадив болтающего во все стороны ножками Джорджа на высокий стульчик, она размышляет, появится ли у нее когда-нибудь свой ребенок. Врачи сказали, что это крайне маловероятно из-за повреждения внутренних органов. Но есть другие способы – ЭКО, усыновление, даже суррогатное материнство. Существует несколько способов освежевать кошку[109]. Эта пословица наводит на мысль об Эсмеральде и, в свою очередь, о Киззи. Ее нашли или нет? Она уже должна провонять.

Она начала кормить Джорджа, как птенца в гнездышке, отправляя в открытый ротик маленькие порции грушевого пюре. Джорджу явно нравится.

– Ну вот, хороший Медвежонок, – хвалит она, когда он с жадностью проглатывает последнюю ложечку.