Он выглядит именно как человек, который только что внезапно обнаружил лопающийся, разлагающийся, сидящий на кровати труп. Он проводит руками по волосам и, похоже, не может решить, что лучше: войти и сесть или остаться стоять и ходить туда-сюда. Понимаю его дилемму. Когда Рэйч погибла, я слонялся из угла в угол. Ходил по квартире целыми днями, неделями, как человек, ожидающий у дверей больничной палаты рождения ребенка или окончания жизненно важной операции. Только я ничего не дождался – ни ребенка, ни врача, который бы вышел, важно взглянул и изрек: «С ней будет все в порядке». Смерть – это конец. Это окончательно. Можно ли примириться с такой неизбежностью? Мозг отказывается принять конец чего-то или кого-то. Только время лечит – по крайней мере, так говорят. Но оно не лечит. Оно просто проходит.

И все же я по-прежнему ловлю себя на том, что говорю банальности людям, потерявшим близких – жертв преступлений. Кому, черт возьми, нужна правда?

Я беру себя в руки. Я на службе.

– Саймон, не так ли?

Он топчется за дверью квартиры сам не свой. Он только что видел мерзкий разлагающийся труп. И, похоже, собирается опохмелиться.

– Сожалею, что вам пришлось это увидеть, – говорю я, как будто это каким-то образом зависело от меня. – Воды?

Он качает головой, продолжая переминаться на маленькой лестничной клетке.

– Они пожаловались на запах, на вонь, понимаете? Особенно эта парочка снизу. Так что мне пришлось подняться, я должен был посмотреть. – Разумеется, он взволнован.

Мы уже установили личность жертвы. Карен Уокер, сорок восемь лет. Хотя, черт возьми, глядя на разлагающуюся плоть, бедняжке можно дать гораздо больше. Квартира принадлежала ей, но, судя по всему, она прожила здесь недолго. Недавно развелась. Она числится в базе как жертва домашнего насилия: ее муж отсидел шесть месяцев, когда в начале 2000-х избил ее до полусмерти. Я велю ребятам немедленно его найти, но почему-то уверен: он ни при чем. Опять внутреннее чутье.

– Вы знали Карен?

Его свитер выглядит будто севшим после стирки. Плохой материал.

– Нет-нет, я не знал ее имя. Видел ее несколько раз, она приходила и уходила, как и все остальные в доме. Начинаешь запоминать людей, узнаешь в лицо. Она была довольно дружелюбной, всегда здоровалась и вежливо улыбалась. Казалась нормальной, приятной, понимаете? Нормальной, – повторяет он, – она не была заносчивой – ну, не такой, как некоторые здесь. У большинства из них денег больше, чем хороших манер. Она производила впечатление немного робкой, застенчивой – по крайней мере, мне так казалось – и немного нервной, понимаете? Неуравновешенной.

Он впервые увидел смерть и болтает без умолку. Обычно в такой ситуации люди или не могут заткнуться, или замыкаются в себе. Саймон явно из первых. Ему нужно бренди. И да, не успеваешь подумать, как узнаешь: платят ему недостаточно.

– Хорошо, спасибо, Саймон, – благодарю я.

Дэвис уже здесь. Саймон продолжает что-то бормотать себе под нос. Сегодня мы едва ли добьемся от него хоть чего-нибудь связного. Делаю мысленную пометку попробовать еще раз завтра, как только его первоначальный шок сменится чем-то более осознанным и он немного проспится. Если он вообще на это способен, бедолага.

Я киваю Дэвис и собираюсь уходить.

– В последнее время творится что-то странное. Сначала странная фигня с той пташкой, с той девушкой на прошлой неделе, а теперь еще и это, – бормочет Саймон.

Я оборачиваюсь.

– Что за девушка, Саймон?

Он качает головой:

– Девушка из квартиры напротив той, что принадлежит покойной женщине.

– Хорошо, – произношу я как можно спокойнее, – а что с ней? Что случилось?

– Она хотела посмотреть записи с камер. Она купила мне пиццу и пиво, и она… она… черт! – Он снова приглаживает волосы с очень обеспокоенным, даже смущенным видом.

Я молчу.

– Послушайте, – говорит он, – может, ничего такого – может, это фигня, – но, по-моему, эта девушка накачала меня наркотиками.