Запах отвратительный – гнилостный, удушливый, холодный, тяжелый. Я пытаюсь сдержать рвотный позыв еще до того, как войти в комнату. Для тех, кому посчастливилось никогда не сталкиваться с запахом смерти или разлагающегося трупа, трудно описать, насколько он протухший. Иногда меня спрашивают про трупы: видел ли я их, как они выглядят, как пахнут. Даже Рэйч интересовалась. Но очень трудно передать словами, насколько мерзкая, отвратительная и агрессивная вонь от них исходит. Конечно, все зависит от конкретного тела и обстоятельств: как долго человек мертв, какая температура окружающей среды и прочее. Но этот аромат вы распознаете сразу и уже никогда не забудете. Газы и соединения, выделяющиеся из разлагающегося, разжиженного изнутри человеческого тела, образуют запах, который безошибочно узнаваем и в то же время неописуем. Если вы возьмете полное мусорное ведро с объедками, оставите его на неделю на сильном солнце, потом добавите галлон поноса, гнилые рыбьи потроха и внутренности и тысячу тухлых яиц, то получится что-то похожее – и это еще не самый худший запах смерти. По-настоящему отвратительно.

Криминалисты опечатали квартиру, только что подъехали фотографы. Я затыкаю рот рукавом в тщетной попытке не вдыхать зловоние.

Все напоминает сцену из фильма ужасов, как в том фильме «Семь» с Брэдом Питтом и Морганом Фриманом, где Кевин Спейси в финале отрезает голову Гвинет Пэлтроу и кладет в коробку. Жертва сидит на кровати, скорее сгорбившись, чем сидя на самом деле, ее голова свесилась вперед, подбородок уткнулся в левую грудь – как у марионетки, у которой внезапно обрезали ниточки. Бледно-серая кожа в пятнах. На простынях следы крови, одеяло в цветочек все в черных засохших кровавых лужицах. На запястьях трупа вертикальные порезы. Замечаю пузырек с таблетками – несколько штук разбросаны по кровати. Рядом на маленькой прикроватной тумбочке открытый ежедневник. Белые жалюзи открыты, и солнечные лучи освещают сцену как на съемочной площадке, выхватывая в воздухе то пылинки, то еще черт знает что – и все это, кстати, я вдыхаю. А потом я вижу в изножье кровати игрушечного медведя. Он валяется на боку, словно его бросили случайно, а не усадили в нужном месте, как в номере Бакстера. На этот раз на игрушке платье-фартук с мелким цветочным принтом Либерти. Я хочу поднять медведя, но запах, как барьер, останавливает меня.

– Тот же почерк, – печально говорит Дилейни. У него побагровевшее лицо.

Я киваю, не в силах ответить, отворачиваюсь и ощущаю спиной исходящие от него волны отчаяния и жалости. Мы не смогли спасти этого человека. Люди в белых костюмах двигаются как гигантские зефирки, раздаются вспышки. Я интересуюсь, не едет ли сюда Вик Лейтон. Дилейни кивает. Я делаю глубокий вдох – в основном для мотивации, подхожу к трупу и присаживаюсь на корточки, чтобы взглянуть.

– Кто ее нашел?

– Парень из службы безопасности. – Дилейни перелистывает блокнот и отчаянно моргает – едкий запах почему-то лезет даже в глаза. – Некий Саймон Джонс – он внизу, с сержантом. Ему плохо, Дэн.

– Тащи его сюда, – резко приказываю я. Ничего не могу с собой поделать. Я чертовски зол на себя, как ни на кого другого.

Вик Лейтон появляется почти одновременно с уходом Дилейни. Я рад хоть на время от него избавиться: может, это несправедливо, но его присутствие выводит из себя. Беру с кровати медведя.

– Мама-Медведица, – бормочу я под нос, борясь со рвотой, которая поднимается изнутри к солнечному сплетению и угрожает исторгнуться на одеяло. Паршивей не бывает.

– Ну вот, Дэн, – говорит Вик, входя на место преступления, – мы и снова встретились. И так скоро. Чем не повод для сплетен.