Вечер прекрасен. На исходе солнечного дня дует легкий теплый ветерок – ему подходит слово «нежный». Я знаю одно местечко. Я знаю много мест, но почему-то вспомнил про это. И мы идем туда через парк, вместе. Мы пьяны – по крайней мере, я – точно. Да и она наверняка тоже, потому что скинула туфли и бежит впереди, чтобы я догонял. Приятно снова быть с женщиной – яркой, веселой, которая кажется такой живой, такой влюбленной в жизнь. И я тоже чувствую себя живым. А может, дело в саке и пиве. И все же рядом с Флоренс я ощущаю легкость, которую не испытывал после смерти Рэйчел, – лучик надежды на то, что однажды вновь стану счастливым. И у меня возникает ощущение, что Флоренс из тех женщин, которые могут отвлечь меня. Она ведет за собой – в прямом смысле, хотя именно я предложил отель, в который мы направляемся. Но сделал это по ее просьбе.

Пока Флоренс бежит впереди – беспечно, по-девчоночьи, словно сбросив половину лет, – до меня все время доносится аромат ее духов. От нее пахнет летом и беззаботностью, и это напоминает первую встречу с Рэйчел. Не знаю, когда именно я влюбился в Рэйчел, хотя теперь мне кажется, что с первого взгляда. Отчетливо помню, как держал ее за руку и понимал: будет больно ее когда-нибудь отпустить.

Взявшись за руки, мы с Флоренс входим в «Портобелло Голд». Я прошу номер наверху, с отдельной террасой на крыше, и, к счастью, он свободен: женщина за стойкой говорит, что бронь отменили. Мы заказываем напитки в номер.

Вид с небольшой террасы – один из моих любимых в Лондоне, не спрашивайте почему. Знаю, в столице миллионы мест получше, но именно здесь что-то трогает меня до глубины души и вызывает эмоциональный отклик. Возможно, это из-за открывающейся панорамы Западного Лондона – разностилевые здания, ярко-красные блики закатного солнца на кирпичных стенах, церковные шпили и великолепные викторианские дома по соседству с нависающими небоскребами. Эклектичная, разномастная смесь – как и сам город.

Флоренс тоже нравится терраса с зеленой лужайкой из искусственного покрытия и оригинальной мебелью ручной работы. Она говорит, что здесь необычно, и прижимается ко мне. Я обнимаю ее тонкую талию, и мы смотрим на Портобелло[96]. Она хихикает, и я тоже, захваченный моментом, как будто это происходит не на самом деле и с кем-то другим.

Пытаюсь погладить Флоренс по волосам, но она вырывается и убегает обратно в номер, на ходу стягивая платье через голову. Это явное приглашение в спальню, и я ему следую. За считаные секунды она остается голой, почти с отвращением срывая одежду, как будто на ней вообще не должно ничего быть. Я расстегиваю рубашку, снимаю и падаю рядом на кровать. Мы целуемся. Влажные губы Флоренс на вкус сладкие, как вишни, и я чувствую нарастающую эрекцию.

– Тебе нравится вид из окна? – спрашиваю я между поцелуями, и она отвечает, что да, но сейчас она предпочитает кое-что другое. Я смеюсь и тянусь через нее, чтобы сделать глоток виски с колой, заказанного в номер.

– И мне, и мне. – Флоренс открывает и закрывает рот, как рыба. Она хочет, чтобы я перелил напиток из своего рта в ее, и я подчиняюсь. Но тут же вспоминаю Рэйчел. Мы с ней часто так делали: делились напитками и жевательной резинкой – всем. Флоренс извивается подо мной, а я не осмеливаюсь взглянуть на нее сверху вниз и закрываю глаза. Мне страшно, я правда боюсь смотреть на нее, видеть под собой обнаженное тело. Потому что она не Рэйчел, не моя девушка. И я закрываю глаза. Флоренс расстегивает мой ремень, пуговицы на ширинке. На ощупь ее руки мягкие и теплые, тело плотное и гладкое, как шелк; до меня доносится ее интимный легкий запах. Я слегка отстраняюсь, она придвигается ближе, закидывает ногу на ногу, почти прижимая меня к себе. Она снова начинает целовать меня, но чувствует мое нежелание. Момент испорчен, и она мягко скатывается с меня на спину. Нас овевает ветерок, дующий с террасы на крыше.

Я вдруг понимаю, что совершенно трезв, и вместе с трезвостью приходит ощущение, что все не так, что я не хочу здесь оставаться. Я чувствую себя несчастным и пытаюсь что-то сказать, но Флоренс останавливает меня.

– Все в порядке, Дэниел, – мягко говорит она, – правда.

Я смахиваю слезы, которые скапливаются в уголках глаз, и ненавижу себя.

– Ты просто не готов или дело во мне?

Я хочу взглянуть на нее, но не могу. Меня гложет чувство вины – вины за то, что я чуть не отпустил Рэйчел, занявшись любовью с другой женщиной, и вины за то, что не занялся любовью с Флоренс, голой Флоренс, которая лежит рядом на кровати в оплаченном мной номере. И это такой странный и чуждый мне опыт – отказать красивой обнаженной женщине, которая, похоже, искренне заинтересована и возбуждена. У меня такое впервые. Подозреваю, у нее тоже.

Я хочу ответить, что дело не в ней – во мне, но даже мысленно это звучит так банально, что я внутренне съеживаюсь. И, по правде говоря, я не совсем уверен, в чем причина – в ней, или во мне, или в нас обоих, или во всем остальном, или в выпивке, или в том деле, над которым я работаю.

– Прости, – наконец выдавливаю я. Я чувствую себя опустошенным, измученным, внезапно накатывает сильная слабость. – Мне пора.

Я сажусь на кровати, но Флоренс нежно касается моей руки.

– Не уходи, Дэниел, – просит она, и от ее тона я почти раздавлен. – Останься, полежи со мной, просто полежи.

И хотя меня одолевает острое желание уйти, я подчиняюсь, потому что не могу быть таким жестоким. Это не ее вина.

Какое-то время мы молчим – не то чтобы неловко, скорее смиренно. Проходит целая вечность, прежде чем Флоренс говорит:

– Расскажи мне о ней, расскажи о Рэйчел.

* * *

Когда я возвращаюсь домой, встает солнце; прекрасное утро, ясное и сияющее, предвещает наступление нового дня. Мне нравится это время суток – не в последнюю очередь потому, что без машин и пробок Лондон выглядит иначе, почти безмятежно.

Включаю радио – там играет песня «Флитвуд Мак»[97] «Иди своим путем». Очень хочется домой – принять душ, смыть липкое, как пот, чувство вины и грусти. Кофе и душ – вот что мне нужно. И все наладится.

Звонит телефон. Сразу думаю, что это она, но потом понимаю: у нее нет моего рабочего номера.

– Не спите, Дэн?

Это Дилейни. Меня раздражает – хотя, наверное, зря – его фамильярное обращение «Дэн». Я подумываю отругать его за прокол с номером телефона и за то, что он подставил Дэвис, но сейчас не до того: с первых слов в голосе Дилейни чувствуется такое напряжение, что я начинаю нервничать.

– Теперь уже нет, – отвечаю я, – а что?

После очень короткой паузы он говорит:

– Еще один. У нас еще один труп.