Ненавижу похороны даже больше, чем самоубийства, оказывающиеся убийствами. Однако я должен быть здесь, с Джанет Бакстер и ее детьми; я хочу, чтобы она знала, что я не забыл ни ее, ни ее мужа и что я разделяю ее страдания, даже если она что-то скрывает от меня. К тому же похороны часто оказываются весьма полезными для раскрытия дела: горе может раскрыть тайны. Иногда – и за время службы я с этим сталкивался – убийцы даже посещают похороны жертв. Видимо, это доставляет им некое извращенное удовольствие, дает возможность насладиться причиненным горем и тем, как ловко они всех провели. И я не исключаю такой вероятности, хотя убийца Бакстера сегодня почти наверняка постарается держаться подальше. Учитывая, что мы не продвинулись в расследовании ни на шаг, нельзя упускать шанс. Даже если ради этого придется отыскать костюм, в котором я был на похоронах Рэйчел, и воскресить собственные болезненные воспоминания.

Церковь Богоматери Розария[77] в живописном уголке за центром Челси. Джанет Бакстер почти не узнать. Лицо бледное, изможденное, она похудела. Разбитые сердца предпочитают диету. Думаю, Джанет всю сознательную жизнь боролась с лишним весом. В один из визитов к ней я заметил на кухне прикрепленную к холодильнику листовку диет-клуба – это такая фигня из «Мира похудения», когда вы целыми днями подсчитываете количество калорий и в итоге постоянно думаете о еде, что, по-моему, сводит на нет все усилия. Здоровое питание, физические упражнения и много хорошего секса – вот что советовала Рэйч. У меня сложилось впечатление, что ни одна из этих вещей не играла большой роли в совместной жизни Джанет Бакстер с Найджелом – по крайней мере, под конец жизни. При любых других обстоятельствах Джанет наверняка была бы в восторге от того, что ее платье теперь на пару размеров меньше.

Джанет благодарит меня за то, что я пришел, и улыбается Дэвис. Признаюсь, я взял ее с собой, потому что она умеет ласково обращаться с людьми. В этом нет ничего сексистского, просто факт. У Дэвис милое личико – точнее, незаметное до такой степени, что кажется милым. Я подумал, что это подействует приятнее, чем мои или Бейлиса старорежимные методы. Нежное прикосновение. Это заставляет меня вспомнить Джилл Гаскойн в роли детектива Мэгги Форбс в телесериале 1980-х[78]. Они правда немного похожи – Джанет и Джилл Гаскойн – своими кудряшками и ностальгией по восьмидесятым. В первом эпизоде муж Джилл Гаскойн умирает, и ей приходится совмещать родительские обязанности и службу в полиции. Забавно, как тесно иногда жизнь перекликается с искусством.

Проводить Бакстера собралась огромная толпа, его любили и уважали. Конечно, семья, друзья и коллеги.

Это католическая церемония. Долгая и тягучая. Джанет воцерковлена, хотя и утверждает, что ее Найджел лишь «соглашался с этим» и не был особо религиозен. Католицизм проповедует всепрощение. Интересно, насколько у нее получается все простить после того, как она узнала о многочисленных грешках мужа. Мы с Дэвис сидим в задних рядах, никто на нас не оборачивается. Я рассматриваю скорбящих и внимательно слушаю надгробные речи Джанет и ее детей. Тяжело слушать, как дети рассказывают о «любимом папочке», делятся личными историями и воспоминаниями из своей юной жизни. Но именно Джанет угрожает доконать меня, срывающимся голосом вспоминая, как много лет назад впервые увидела своего «единственного». Она делится горькими и радостными историями о сокровенных моментах и событиях, которые они пережили вместе: как она сказала ему, что ждет ребенка; как он стоял рядом при рождении сына и надел зеленую футболку задом наперед и ей пришлось помогать ему в перерывах между схватками, пусканием газов и хватанием воздуха ртом. «Он никогда не мог одеться правильно», – вспоминает она. Личные моменты, известные только им – как мужу и жене, как партнерам, родителям, любовникам и друзьям.

Предупреждаю Дэвис, что подожду на улице. Секунду она недоумевает, но до нее быстро доходит. Это мои первые похороны после Рэйчел. Бакстера хоронят в земле. Рэйч кремировали. «Развей меня в каком-нибудь красивом месте, Дэнни», – как-то сказала она во время одного из наших разговоров наедине о смерти. О смерти, о которой мы никогда не думали всерьез. «Где-нибудь на берегу океана, над пляжем, среди стихий, солнца, песка и моря – чтобы я могла раствориться в волнах и навсегда превратиться в вечный солнечный свет», – попросила она. Так я и сделал. Рэйч не была религиозна, хотя высоко ценила некоторые аспекты буддизма. Я развеял ее прах в уединенном местечке под названием «Берег лунного камня» в маленьком городке Камбрия в Калифорнии. Там тихо, спокойно, мало туристов. При этом место великолепное: серые пески, меланхоличные пейзажи. Мы как-то останавливались там по пути из Лос-Анджелеса в Сан-Франциско, и Рэйч отметила его нетронутую природную красоту – я бы и про нее саму так выразился. Ей бы понравился мой выбор. Надеюсь, он и понравился. Помню, как тщательно искал точку, с которой развеять прах, взбирался на скалистые утесы и оценивал открывающиеся виды. Ее останки на ощупь походили на гравий. Слово «пепел» ошибочное, потому что после кремации вы получаете не мягкий порошок, а какую-то грубую серую субстанцию вроде мелкого гравия – измельченные остатки человеческих костей.

Даже издали тяжело смотреть, как блестящий черный гроб Найджела Бакстера опускают в землю, в вырытую для него яму – место последнего упокоения. А Рэйчел уехала сквозь завесу в сверкающем белом гробу, украшенном розовыми и белыми розами и лилиями. Ей нравились розовые цветы – в этом смысле она была девочкой. Моей девочкой.

Помню, как наблюдал, как Рэйч исчезает за завесой крематория под мелодию Джона Леннона «Представь». Если не ошибаюсь, в первой строчке песни говорится: «Представь, что рая нет». Мне хотелось броситься за Рэйч, но пришлось останавливать себя. Я не хотел смотреть, как моя девочка медленно опускается в тысячеградусную печь, чтобы превратиться в пепел или гравий. Но у меня не было выбора. Как нет его сейчас у Джанет Бакстер. Я невольно отворачиваюсь. И вижу ее – женщину, стоящую под деревом.