– Я взяла на себя смелость заказать, – приветствует меня Недотрога и, слабо улыбаясь, пододвигает «Джек» с колой. Еще один.

– Я на службе, Фиона, – говорю я, – и сегодня уже выпил.

– Выпиваешь на работе, Дэн? – улыбается она. – На тебя не похоже.

– Надеюсь, у тебя веская причина для встречи. Ради этого я ушел со свидания.

Она приподнимает брови:

– Свидания?

Я качаю головой, она приподнимается с места, чтобы поздороваться.

– Да, теперь я официально пополнил статистику онлайн-одиночек: участвую в лотерее интернет-знакомств под ником «Жалкий Неудачник». – Не знаю, почему я так разоткровенничался: я давным-давно не видел Недотрогу, к тому же она журналистка. Но я испытываю странное облегчение, рассказывая кому-то об этом.

Она иронично улыбается:

– Добро пожаловать в мой мир.

– А, и ты тоже?

Она пожимает плечами.

– А как еще мать-одиночка, которая работает практически круглосуточно, может с кем-нибудь познакомиться? И как, есть успехи? Я про свидание.

– Из-за тебя я теперь должен ей ужин. Так что, как я уже сказал, надеюсь, оно того стоило.

Она улыбается:

– Рада тебя видеть, Дэн.

– Я тоже, Фи.

Это правда. Я обнимаю ее. От нее приятно пахнет, и она хорошо выглядит. На самом деле я уже и забыл, насколько она привлекательна. Прошло больше пятнадцати месяцев, когда я видел ее в последний раз в суде.

– И, к твоему сведению, после Рэйчел у меня никого не было. Во всяком случае, ничего серьезного.

Она мягко выскальзывает из объятий.

– Ты не обязан объяснять, – отвечает она почти смущенно, – я понимаю. И да, я рада за тебя, Дэн, ты заслуживаешь счастья.

– Давай не забегать вперед, ладно? Она кажется милой, местная, язык подвешен. Так что, думаю, все возможно.

Несколько секунд (хотя кажется, что дольше) мы неуклюже топчемся на месте. Я неловко улыбаюсь, и мы наконец усаживаемся.

– Ну, как дела? Ты по-прежнему в «Газетт»? Думал, тебя уже давно переманили в центральную прессу. Или, на худой конец, в «Сан»[56].

Я подкалываю Недотрогу без злобы: она действительно хороший журналист, достойный криминальный репортер и, по-моему, заслуживает большего, чем местная газета. Кроме того, я стебусь только над теми, кто мне нравится.

– Все то же дерьмо изо дня в день, – вздыхает она, потягивая напиток.

Она любит красное вино. Я могу пить его только за едой, и даже тогда оно не кажется вкусным. Не разбираюсь в винах. Но благодаря своему старику умею заказать бутылку в ресторане и не выглядеть полным профаном. Мой старик – любитель вин и разглагольствует о них как о чем-то важном. Наверное, для него это и правда важно – по крайней мере, с тех пор как не стало мамы. «Так ты скоротаешь время, малыш Дэнни», – говорит он, хотя, честно говоря, для него это просто повод налакаться.

– Ты же знаешь, Дэн, каково это: когда по уши в работе, некогда искать что-то другое. Пока меня устраивает. Если перейду в центральную газету, то не увижу Коди. Придется нанимать няню, и тогда разница в зарплате будет уходить на нее. Палка о двух концах, понимаешь?

Я совсем забыл, что у Фи есть маленький сын, но теперь, когда она упомянула, вспомнил. Она говорила о нем во время суда – наверное, тогда Коди был еще младенцем. Кажется, она сказала, что папочка Коди свалил еще до его рождения – да уж, хороший парень. Мне немного стыдно, что я забыл об этом; забыл, что другим тоже нелегко.

– Как поживает малыш? – интересуюсь я.

– Не такой уж малыш. – Она удивленно поднимает бровь. – Он сейчас в детском саду. Сущее наказание.

Я смеюсь, представляя его лицо и гадая, похожи ли его глаза на глаза матери.

– Господи, как летит время, да, Недотрога?

– И не говори. – Она тихо фыркает. – Десять лет пройдет – и не заметишь.

– «Никто не сказал тебе, когда бежать, и ты прозевал выстрел стартового пистолета» – «Пинк Флойд», «Темная сторона Луны».

Фи смеется:

– Ты не изменился.

Но мы оба знаем, что это не так.

– Что ж, – говорю я, – думаю, ты хотела меня видеть в связи с делом Найджела Бакстера.

– Отчасти. – Ее голос звучит предостерегающе. Это нервирует.

– Что я могу сказать, Фи? Как я уже объяснял, пока информации мало, хотя твой источник, возможно, прольет какой-то свет. Сможешь сделать так, чтобы она связалась со мной? Назвала бы имя, еще что-нибудь? Если Бакстер занимался доггингом, то у него явно были дела поважнее, чем игра в гольф.

Я решаю открыть карты. Снова увидев Фиону, я понял, что доверяю ей или, по крайней мере, готов это сделать.

– По правде говоря, Фи, у нас ничего нет. Между нами, у нас только записи с камер. На них платиновая блондинка, которая входила в пентхаус Бакстера, и неизвестная брюнетка, которую мы не можем опознать. И оставленная в номере визитка в виде плюшевого мишки. Думаю, это убийство, обставленное как самоубийство без мотива. А еще у меня есть горюющая, раздавленная женщина средних лет и двое детей-подростков без отца, которые вдобавок к душевной травме вот-вот узнают, что их папаша увлекался доггингом. Наверняка это обрадует их школьных товарищей. Как считаешь?

Она отводит глаза.

– Ты же знаешь, такова моя работа.

Теперь моя очередь вздыхать:

– Надеюсь, твой источник достоверный.

Фи кивает:

– Она говорит, что Бакстер и блондинка участвовали в этом всего дважды, – по крайней мере, так она запомнила. А она, знаешь ли, завсегдатай. Она узнала его по фото в газете и связалась со мной. Она специализируется на высокопоставленных извращенцах, среди клиентов есть крупные политики, знаменитости, судьи; ей известно об этих людях больше дерьма, чем «Армитаж Шанкс»[57] видит за целый год. Могла бы утопить многих, если б захотела.

– Хм, держу пари, она откладывает на пенсию. В любом случае мы получим IP-адреса и записи звонков, так что я рассчитываю на зацепки. Если узнаем имя этой блондинки, то как минимум сможем исключить ее из списка подозреваемых.

– Он оставил записку – предсмертную записку? – интересуется Фиона, и я задумываюсь, стоит ли говорить журналистке правду. И киваю, откидываясь на спинку кресла.

– Это не для записи, Недотрога. – Я использую ее прозвище, но говорю искренне. – «Моя дорогая, мне жаль, пожалуйста, прости меня». И подпись «Папа-Медведь».

Фиона моргает, глядя на меня:

– Ты уже говорил про плюшевых мишек.

– Да, но жена никогда не называла его ни Папой-Медведем, ни даже близко. Она смотрела на меня с недоумением, когда я упомянул это прозвище. Вряд ли записка адресована ей, хотя так и должно выглядеть. – Я качаю головой, как будто от этого разрозненные образы встанут на свои места. – Примитивно сработано, кое-как.

– Зачем обставлять убийство как самоубийство, если все равно хочешь, чтобы его раскрыли как убийство?

Я развожу руками:

– Вопрос на миллион, Недотрога. За что мне и платят. – Я скрещиваю ноги и барабаню пальцами по столу. – Может, это какое-то послание, черт возьми, не знаю. Однако она не просто так хотела, чтобы это выглядело как самоубийство, и инсценировала его достаточно хорошо, чтобы на первый взгляд так и казалось. Но если посмотреть внимательнее, все видно невооруженным глазом.

Я рассказываю о месте преступления – номере в отеле, о плюшевом мишке, полотенце, подоткнутом под мясистую спину Найджела Бакстера; об отсутствующей фланели и масле для ванны.

Фиона внимательно слушает, но ее что-то беспокоит. Я вижу, как миндалевидные глаза бегают туда-сюда, избегая моего взгляда. Язык тела. Порой это равносильно признанию.

– Шантаж? – спрашивает она. – Деньги?

– «С» и «Д», – фыркаю я. – Секс и деньги – два главных мотива для убийства. – Я снова подаюсь вперед. – Только, подозреваю, ни то ни другое здесь ни при чем.

Фиона смотрит на меня; в уголках ее рта видны следы красного вина. Рэйч называла это «красными усиками». Я порываюсь сказать ей, но передумываю.

– Тогда что?

Я делаю паузу:

– Похоже, мы имеем дело с серийным убийцей.

Прямо мысли вслух, как у Эда Ширана[58].

Недотрога собирается сделать глоток, но мое откровение заставляет ее опустить бокал на стол. Вот так я действую на женщин.

– Серийный убийца? Почему ты так считаешь?

Я приглаживаю волосы, радуясь, что они еще есть.

– Только между нами, Фи, ясно? Опубликуешь – и я тебе лично отомщу.

Ее глаза сияют, как стеклянные бусинки:

– Обещаю, обещаю.

– Я серьезно, – говорю я. Странно: когда так говоришь, тебя не воспринимают всерьез. Но я действительно серьезен. – Блондинка, которую, как я подозреваю, твоя эскортница видела с Бакстером на Хэмпстед-Хит… Они встретились на каком-то сайте знакомств для папиков. Она назвалась Златовлаской.

– Хорошо.

Я таращусь на бутылку виски с колой перед собой. Заманчиво. Фиона рассеянно смотрит сквозь меня куда-то в пустоту.

– Брось, Недотрога, ты же наверняка знаешь эту сказку. Уже рассказывала ее Коди?

– Да, конечно, но я не понимаю… А, погоди. – И тут до нее доходит: – «Златовласка и три медведя»!

– Ага. – Я удерживаюсь, чтобы не зааплодировать. – «Три медведя».

Наконец она делает глоток:

– Боже, но это значит, что там были Папа-Медведь, Мама-Медведица и…

– Медвежонок. Да, знаю.

Ее лицо искажается.

– Твою мать, Дэн.

– Слушай, сейчас это просто моя версия. Но у нас нет явного мотива – во всяком случае, пока. Вряд ли дело в деньгах. В его бумажнике были наличные, его «ролексы» лежали на прикроватной тумбочке. Это не ограбление.

Она шумно вздыхает:

– Что ж, молю бога, чтобы ты ошибся. Это все, что я могу сказать.

– Ну, я нередко ошибаюсь.

Но мы оба знаем, что я стараюсь не ошибаться.

– Думаю, есть только один способ проверить, – говорит Фиона.

Вот этого я и боюсь.

– Не знаю, Фи, не нравится это мне. Дурное предчувствие.

Она тянется через стол и касается моей руки. Неожиданно, но я не отстраняюсь. Удивительно приятное ощущение, напомнившее, как сильно я соскучился по человеческому общению. Прикосновения. Теперь я думаю о Флоренс, о ее глазах, когда она произнесла это слово. Может, мы лежали бы сейчас в постели, если бы не Недотрога. Не знаю, благодарить ее или злиться.

– Дэн… – Она нервно смотрит на меня, ее зрачки расширяются.

– Выкладывай. – Я чувствую ее тревогу. – Когда я предположил, что мы встретились из-за убийства Бакстера, ты сказала «отчасти». – Я смотрю на ее руку, лежащую на моей. – Только не говори, что все эти годы ты тешилась непристойными мыслями обо мне. – Я шучу, потому что мне не нравится выражение ее лица. Хотя, если честно, признайся она в таком, я бы не слишком возмущался.

Она снова отводит взгляд, убирает руку и заправляет черные блестящие волосы за уши. До меня доносится аромат парфюма. Пряный. Восточный.

– Крейг Мэтерс, – произносит она.

Кровь стынет в жилах. Так его имя действует на меня. Я инстинктивно отстраняюсь и скрещиваю руки на груди.

– А что с ним?

– Похоже, выпустили за примерное поведение.

Я киваю. Я ждал этого и подозревал, что так и будет. Примерное поведение. Это что – шутка? Освобожден после половины срока за «примерное поведение». Наверняка большинство заметят иронию в этих словах. «Убийца» и «примерное поведение» не сочетаются в одном предложении. Вы совершаете преступление, вас сажают, скажем, на два года, как в случае с Мэтерсом. А поскольку вы не лезете на рожон, вас выпускают меньше чем через полсрока. То есть вас награждают за хорошее поведение, хотя вы отбываете срок за плохой поступок. Я уже говорил, что верю в правосудие. Но не утверждал, что оно без недостатков.

– То есть этот ублюдок выйдет на свободу и вернется к прежней жизни. Повезло ему. Жаль, Рэйчел не может сделать так же, да?

Фиона бросает на меня укоризненный взгляд.

– Я знаю, – тихо отвечает она, – и подумала, ты должен знать: я получила наводку из комиссии по досрочному освобождению.

На самом деле я мало знаю о Крейге Мэтерсе – только в самых общих чертах. И это специально. Я не хочу ничего о нем знать: ни о его семье, ни о его друзьях, ни о том, считали ли его приятели и коллеги его хорошим парнем (кстати, они утверждали так на суде). И я скажу почему. Я не хотел и не хочу его очеловечивать. Иначе не смогу ненавидеть его так сильно, как сейчас. А если не буду ненавидеть его, то придется направить свою ненависть куда-то еще – и куда? Кто сказал: «Пусть ни один человек не унизит меня настолько, чтобы я возненавидел его»? Мартин Лютер Кинг-младший? В любом случае кто-то из великих. Хочется верить, что я мог бы жить по этому завету, и когда-то я так и делал. Но когда теряешь любовь своей жизни из-за мелкого мерзавца, который садится за руль после десяти пинт пива и убивает ее, это меняет тебя. Меня потрясло, когда на суде его родные и друзья разглагольствовали, какой он «порядочный» и «надежный», и что раньше у него никогда не было серьезных нарушений, и что он «ответственный и взрослый» человек с хорошей репутацией. Помню его отца, художника-декоратора, который казался надежным, нормальным мужиком – и, наверное, он такой и был. Он рассыпался в похвалах «трудолюбивому» сыну. И все же я не купился; что-то такое было в его глазах – это было у них у всех в глазах. О человеке можно узнать по глазам – банально, но так и есть. Глаза Мэтерса маленькие и черные, а внутри пустота. Зловещие маленькие черные дырочки. Интересно, смог бы я полюбить сына с такими глазами? Но у меня не было шанса это узнать и, возможно, уже никогда не будет. Так что да, меня бесило, когда я слушал, какой он «приятный» парень. Потому что он убил мою девушку. Он изменил мое будущее.

– Извини, Дэн, – говорит Фи, – но, кажется, он собирается вернуться к матери и своей девушке. Я просто хотела предупредить. Не хочу тебя расстраивать, просто подумала… Ну, я просто решила, что ты захочешь знать то, что знаю я.

Я на секунду ловлю ее застывший взгляд, пока до меня доходит смысл сказанного. А потом беру стоящий напротив стакан с виски и колой и осушаю залпом.

– Спасибо, Недотрога, – отвечаю я, пока мысли о мести проносятся в голове как марафонцы, – ты настоящий друг.