Вик Лейтон склонилась над распухшим трупом Найджела Бакстера, приблизив лицо к его рту. Она глубоко втягивает воздух, словно почуяла аромат кипящего на плите отменно вкусного рагу. Не каждый день увидишь подобное.

– Чувствуешь запах?

Мне не хочется вдыхать запах изо рта мертвеца, но я подхожу ближе.

Вик ободряюще кивает:

– Ну?

Смотрю на посиневший труп Найджела Бакстера и неохотно склоняюсь над ним. Его уже вскрыли. На отвратительном черном покрывале раскинуты его руки, которые вместе с тазом образуют букву Y. В этом есть что-то мультяшное, как в фильмах Тима Бертона – жуткое и фантастическое. Стараюсь не думать, что то же самое проделали с моей Рэйчел. Что ее вскрыли, осмотрели и препарировали, потом засунули внутренние органы обратно и зашили. Было тяжело видеть ее разбитую голову, когда я пришел опознать тело.

Моя когда-то идеальная Рэйч, вся переломанная, распростерлась на столе, как кусок мяса. Я не хотел, чтобы патологоанатом прикасался к ней, вытаскивал ее внутренности ножницами или вскрывал череп фрезой, чтобы показать поврежденный мозг. Не хотел, чтобы ее тыкали иглами – определить, есть ли алкоголь в ее крови (разумеется, его не было) или проверяли мочу и желчь из желчного пузыря и все прочее, что для них в порядке вещей. И я очень не хотел, чтобы они вскрывали ее таз и обнажали матку с маленьким эмбрионом внутри, который мог стать нашим ребенком. Но такая у них работа: неизбежное зло. Как и сейчас. Вряд ли Джанет Бакстер тоже в восторге от происходящего.

Это необычное старинное ремесло – резать трупы и заглядывать в них, чтобы заработать на жизнь. Тут требуется определенная эмоциональная отстраненность. Но такое не проходит бесследно для психики, особенно когда речь идет о вскрытии детей, жертв чудовищных издевательств и жестоких изнасилований и тому подобному. Изо дня в день видеть кошмары, сотворенные с человеческими телами, – ведь это сказывается? На меня бы повлияло. Возможно, именно поэтому «паты», как мы называем между собой патологоанатомов-судмедэкспертов, имеют репутацию чудаков.

Хотя Вик Лейтон кажется довольно обычной – по крайней мере, относительно.

Она методична, педантична, высокопрофессиональна и даже с чувством юмора. Черт, да в таком деле без него не обойтись. А еще она неплохо управляется с иголкой и ниткой.

– Миндаль, – отвечаю я, – марципаны.

У нее такой вид, будто она собирается вручить мне золотую звездочку.

– Десять баллов из десяти, Райли. Это одно из первых, что я заметила.

– И?

– Это ты мне скажи, какие сделать выводы, детектив.

Я не очень хорошо знаю Вик – во всяком случае, лично. Но достаточно хорошо, чтобы понимать: она любит задавать вопросы, прежде чем дать ответ. Почти как учительница.

Вик любит свою работу, это заметно. И хочет, чтобы и вы относились к ней с таким же энтузиазмом. И поучаствовали в небольшой судебно-патологоанатомической обучающей игре. А я участвую, потому что в конечном счете это мне на пользу. Если слишком быстро засы́пать Вик вопросами в лоб, она превратится в одну из своих подопечных. Услуга за услугу – такова Вик.

Я задумываюсь, она вздыхает. Я отнюдь не образцовый ученик, но Вик чувствует: дело срочное.

– Вообще у мистера Бакстера, несмотря на лишний вес, было довольно крепкое здоровье, – сообщает она. – Никаких видимых признаков сердечных заболеваний: легкие, печень, почки в порядке, без признаков разрушения. Он не был ни заядлым курильщиком, ни алкоголиком.

Я киваю, не желая ее прерывать.

– На теле никаких явных следов – кроме разрезов, конечно. Ни синяков, ни ушибов, ни следов борьбы или самозащиты, ни лопнувших капилляров, ни повреждений шеи или головы.

Я смотрю на лицо Бакстера и представляю его голос. Труп, конечно, безучастен, губы сжаты в тонкую линию, но мне почему-то кажется, что Найджел был довольно веселым парнем. Джанет описывала его именно таким. В числе прочего она рассказала, что почти десять лет он выступал в роли Санта-Клауса в местном детском хосписе и там его обожали. Представляю Найджела с белой бородой и в красной шапке, радующего больных детишек веселым «хо-хо-хо». Печально.

– В его организме обнаружили незначительную дозу алкоголя. В крови, моче и тканях – одна тысячная промилле: он выпил бокал или два, но точно не был пьян в момент смерти.

Вик откидывает с тела Бакстера бумажное покрывало, обнажая его правое запястье. Крови больше не осталось, только толстая черная линия, расширяющаяся посередине, – разрез.

– Это первый разрез. Желудочковый, – объясняет Вик. – Чуть длиннее пяти сантиметров и достаточно глубокий, чтобы полностью перерезать лучевую артерию. Он привел к обескровливанию со смертельным исходом; процесс инвагинации артерий контролируется эластичной структурой стенок сосудов, и, следовательно, спонтанный артериальный гемостаз затруднен.

Я смотрю на нее, приподняв брови, она жалостливо улыбается в ответ. Понятно: я такой ограниченный.

– По сути, он истек кровью, – говорит она.

– Как быстро?

– Не так быстро, как ты мог подумать. В течение часа. Хотя, судя по глубине разреза, к счастью, мог и раньше.

Я внутренне содрогаюсь.

– И слева то же самое?

Она осторожно убирает руку Бакстера назад под бумажное покрывало.

– Почти идентично. И снова вентральный разрез – даже глубже, чем правый, – на важнейшей лучевой артерии. Раны нанесены бритвенным лезвием.

Мои собственные запястья начинают слегка саднить.

– Что интересно – наш мистер Бакстер был правшой.

Я знаю, что она собирается сказать, но говорю вслух. Как я уже заметил, Вик любит показывать и рассказывать.

– Немного странно, что он сначала перерезал правое запястье, да?

Я киваю. Чувствуется, она к чему-то клонит.

– Значит, причиной смерти стала потеря крови?

Я снова ощущаю слабый аромат миндаля и духов – эту сладкую смесь. И внезапно вспоминаю запах мебельной полироли в пентхаусе, как будто кто-то сделал генеральную уборку. Хотя горничная сообщила, что никто не заходил в номер в течение суток.

Вик Лейтон отступает от тела и смотрит мне в глаза. У нее красивые глаза. Большие и карие. Одному богу известно, какие ужасы они видели.

– Ну, можно и так подумать, но на самом деле нет. – Она делает паузу для пущего эффекта. – Вряд ли он умер от потери крови.

Я молчу секунду-другую, позволяя ей насладиться кульминационным моментом. И слышу стук собственного сердца в груди от прилива адреналина, который только что обрушился на меня.

– Вот как?

Вик заговорщицки кивает.

– И кое-что еще, – медленно произносит она, выделяя каждое слово. – Запах миндаля и марципана – ты же почувствовал?

– Да.

– Это мышьяк.

Я буквально отшатываюсь от стола. Адреналин уже поднялся через диафрагму и атакует бешено колотящееся сердце. Мне становится немного легче.

– В его моче обнаружено чуть больше четырехсот миллиграммов – это очень много. Достаточно, чтобы органы довольно быстро отказали.

– Но ты ведь сказала, что его органы были в хорошем состоянии?

– Да. Но до того, как он проглотил большое количество яда, Райли.

Мысли путаются.

– Из шоколадок?

Похоже, Вик вот-вот зааплодирует.

– Ага. Отравление мышьяком, как правило, протекает медленно. Как я уже сказала, чтобы убить Бакстера, потребовалось много мышьяка – не в последнюю очередь из-за его огромных габаритов.

– Но я думал, что после приема мышьяка тебя тошнит и рвет этой гадостью. Что организм пытается избавиться от нее и ты не можешь дышать. – В свое время я начитался Агаты Кристи.

– Так и есть, – кивает Вик, довольная моей осведомленностью, – вот почему я не слишком удивилась, обнаружив у него в крови и следы хлороформа – около двадцати одного миллиграмма.

– Господи, твою мать. – Тут я понимаю, что сказал это вслух, и поднимаю руку в знак извинения.

Вик со слабой улыбкой отмахивается от моего богохульства.

– Значит, подводя итог, Найджелу Бакстеру дали хлороформ, чтобы вывести из строя. Перед этим он уже принял мышьяк, который его отрубил, а потом ему перерезали вены?

Вик вздыхает от примитивности моего заключения.

– По своему опыту я бы сказала, – она бросает на меня взгляд, который трактуется как «весьма выразительный», – что мышьяк в его организме вызвал отказ жизненно важных внутренних органов и одновременно произошло кровотечение. Хотя, возможно, одно случилось раньше другого – думаю, отказ внутренних органов. Насчет рвоты ты прав: если бы Бакстер находился в сознании, его бы сильно тошнило, у него была бы одышка и он бы сильно потел. Но он был без сознания.

На мгновение я теряю дар речи, глядя на тело Бакстера – отравленное, выведенное из строя, вскрытое, убитое тело, – и представляю реакцию Джанет Бакстер, когда я, по долгу службы, сообщу ей о выводах Вик.

Итак, хорошая новость, миссис Бакстер, заключается в том, что ваш муж все-таки не покончил с собой! Плохая новость, однако, в том, что это сделал кто-то другой. Все нормально, да?

Я смотрю на Вик, она пожимает плечами.

– Сожалею. – У нее резкий акцент родных графств[38]. – Похоже, я перестаралась для тебя, Дэн.

Впервые за все годы нашей совместной работы она назвала меня по имени, и я перестаю отрешенно пялиться на труп Бакстера и отгоняю множество вопросов, которые уже маршируют в мозгу, как взвод морских пехотинцев.

– Да. – Я саркастически улыбаюсь в ответ, поднимая глаза. – Спасибо, я ценю, Вик.

На ее лице появляется намек на улыбку, когда она начинает мыть руки, стирая с кожи запах смерти. Интересно, удастся ли ей когда-нибудь избавиться от него целиком, если она сталкивается с ним изо дня в день.

– Ну, кто бы ни убил его, – говорит она, стоя у раковины спиной ко мне, – они явно хотели убедиться, что не совершили ни одной ошибки. И постарались довести дело до конца.

Я поворачиваюсь, чтобы уйти, и в последний раз бросаю взгляд на посеревшее лицо Найджела Бакстера – он же Санта-Клаус.

– Они только что совершили ошибку, – говорю я.