Дедушки Риса не было всего несколько часов, а Лия уже была готова придушить Ашерa – ее младший брат достиг невиданных высот в своей несносности.

После обеда Ашер сидел за барной стойкой, грызя морковные палочки и засыпая Джоани вопросами о происхождении Брайана, коренного американца.

– А племя Брайана воевало с американской кавалерией?

– Да.

– Когда?

– В 1850-х. Вместе с другими племенами в битве при Фоур-Лейкс.

– И что, выиграли?

– Ну, поначалу им и правда удавалось избегать вражеских пуль.

– А потом?

– Солдаты устали гоняться за ними по плато, ушли вниз к реке, сожгли индейские деревни и перестреляли всех лошадей.

– А у Брайана была лошадь?

– Это случилось задолго до рождения Брайана. Но, кажется, когда он был маленьким, у его семьи была какая-то хромая кляча.

– А что значит «кляча»?

– Это старая лошадь.

– Но ее ведь не застрелили?

– Нет-нет, битва была гораздо раньше.

В какой-то момент Джоани обмолвилась, что Брайан учит язык споканских салишей – диалект, на котором его семья перестала говорить после того, как его бабушку с дедушкой наказали за то, что они общались на нем в школе-интернате. Ашер (выяснив сперва, что такое школа-интернат) поинтересовался, как звучит этот язык.

– Ну… – сказала Джоани. – Например, по-салишски тебе сейчас было бы… м-м… xxńut[45] лет. – Ее голос зазвучал так, будто шел откуда-то из глубины горла.

– Мне хэхэнют лет! – радостно завопил Ашер, повернувшись к Лии. – А сколько мне будет на следующий день рождения?

– Так… тебе будет ʔupń[46], – сказала Джоани.

– Значит, через год мне будет упн! А в прошлом году сколько мне было?

– Восемь, да? Погоди-ка… это будет heʔéńḿ[47].

– Хээнм! Клево! А сколько лет Лии?

– Боюсь, я умею считать только до десяти, – призналась Джоани. – Так что тебе придется спросить у Брайана, когда он вернется. Он побольше слов знает.

– А как сказать мое имя?

– Твое имя… оно и есть твое имя. Так что… просто Ашер.

Он поднял морковную палочку:

– А как будет «морковка»?

В ответе Джоани Лия уловила легкую усталость:

– Ашер, я ума не приложу. Говорю же, я знаю только пару слов.

– А как думаете, у салишей было слово для шахмат? Или для тираннозавра рекса?

– Ашер! – Лия улыбнулась Джоани: – Извините. Он просто разошелся.

Как и почти всегда, Ашер, похоже, неправильно понял, что было не так с его вопросом.

– Я же не говорю, что коренные американцы жили во времена динозавров. Конечно, я знаю, что нет. Мне просто интересно, знали ли они тогда про динозавров – по окаменелостям и всему такому, как мы?

– Ну, боюсь, тут я тебе тоже не подскажу.

– Некоторые у нас в церкви не верят, что окаменелости настоящие, но я верю…

– Ашер, – перебила его Лия, – дай Джоани передохнуть. Иди лучше поиграй с Билли.

Ашер посмотрел на дремлющую немецкую овчарку, пеструю расцветку которой Лия сравнила с шоколадными ирисками.

– Он спит, – сказал Ашер.

Джоани достала из жестянки собачье лакомство, и знакомый звук заставил Билли моментально навострить уши.

– Давай, угости его.

Ашер потянулся за лакомством:

– А как будет по-салишски…

Но Джоани его оборвала:

– Честно, я не знаю.

Ашер важно прошел к лежанке в своих сапогах и присел на корточки перед псом. Тот поднял голову с усталым вздохом – животные инстинкты, видимо, подсказывали, что этот маленький человечек сейчас будет ему надоедать. Билли без особого энтузиазма взял собачье печенье, захрустел им и слизал крошки, упавшие на лежанку.

– Можешь вывести его на улицу, – сказала Джоани. – Пусть польет кустики, ему уже пора.

– Польет кустики? – не понял Ашер.

– Я говорю, что пописать ему, скорее всего, надо. А если захочешь с ним поиграть, там где-то веревочная игрушка валяется. Можешь побросать ему, чтобы он приносил, или попробуй ее у него поотбирать.

– О, клево.

Лия закатила глаза. Ашeр продолжал всюду вставлять слово «клево», которое в его устах звучало как самое неклевое слово на свете. Он открыл дверь и позвал Билли:

– Пойдем, дружок!

Лия заметила, что, когда за ними захлопнулась дверь, тонкая стенка модульного дома слегка задрожала.

Джоани тяжело выдохнула:

– Ну и любопытный у тебя братец, да?

– Не стесняйтесь просить его помолчать. Мы так постоянно делаем.

– И как, помогает?

– Нет. Не особо.

Тут Лия заметила на книжной полке старенький ноутбук (цвет: пещерный свод); книги там стояли в алфавитном порядке, но одни были рассортированы по имени автора, а другие – по тематике (такого способа расстановки Лия раньше никогда не видела). Компьютер сунули в раздел на «М», оттеснив коллекцию вестернов в мягкой обложке, написанных некими Макмертри и Портисом, и несколько книг про макраме, затесавшихся среди них. (Одна называлась «Библия макраме», и Лия вспомнила, как пастор Галлен в одной из проповедей среди прочего обвинял людей в том, что они называют разные вещи Библией в переносном смысле.)

– Джоани? Можно взять ваш ноутбук? Мне нужно посмотреть, что нам задали.

– О, конечно. – Достав ноутбук, Джоани раскрыла его и протянула Лии, сидящей за барным столом.

– Можете…

– Да-да, конечно. – Джоани постучала по клавишам, ввела пароль и только открыла браузер, как снаружи послышался какой-то шум.

Лия и Джоани одновременно подняли головы и увидели, что пес тащит Ашера с веревочной игрушкой в руках вниз по ступенькам.

– Ох-ох, – выдохнула Джоани и пошла на улицу проверить, в порядке ли мальчик.

Когда дверь за ней закрылась, Лия быстро вошла в свой сверхсекретный почтовый аккаунт. Вверху страницы висели два письма от пользователя Дэви Галлена-мл. Она начала с первого, отправленного вчера, – в нем Дэви рассказывал о курсе по библеистике, на который он ходил в христианском колледже в Такоме:

Лия, привет. Сегодня на семинаре мы обсуждали Послание к Ефесянам, 4:1—16. Это там, где Павел просит христиан перестать ругаться и призывает жить в мире и «поступать достойно звания, в которое вы призваны». Отцу бы об этом напомнить! А вообще я всю пару думал о твоем романе, и ко мне пришла одна идея. Может, тебе назвать общины, которые посещают герои, в честь мест из посланий апостолов? Коринф, Галатия, Эфесия и т. д. А еще в финале они могли бы вернуться в родной город и надрать злодеям задницы. Как в «Дороге ярости»[48], только с меньшей жестью. Кстати, помнишь того приколиста, о котором я рассказывал, – Марша? В общем, наш профессор спросил его, что он вынес из Послания к Ефесянам, а Марш такой: «Э-э-э, что апостолу Павлу надоели терки христиан?» Этот чувак прямо угарный. Ну и профессор ему на полном серьезе: «Вы имели в виду, что мы должны оставаться сплоченными в нашей вере в Христа, рожденного от непорочной девы богочеловека, чья искупительная жертва предвещает нам воскресение пред Судным днем?» И Марш такой: «Точняк». Просто отпад!

Слушай, я не знаю, будешь ли ты на встрече библейского кружка в субботу или на воскресной службе, но у меня больше нет пар на этой неделе, а родители зачем-то наседают, чтобы я приехал домой, так что если ты тоже…

Джоани вернулась в дом, и Лия чуть сдвинула ноутбук, чтобы та не увидела письмо.

– Разобралась, милая?

– Да, спасибо, – сказала Лия. – Просто перечитываю задание. Оно… запутанное.

Джоани открыла ящик и достала жестяную коробочку с пластырями:

– У вас дома их небось немерено уходит.

– О да, – сказала Лия. – Ужас сколько.

Джоани снова вышла, а Лия открыла второе письмо, отправленное всего два часа назад.

Лия,

Ты цела? Мама говорит, что в Бастионе какая-то фигня творится. Что твоя мама пропала, а тебя с братом увез ваш дедушка. И еще, что какого-то психованного копа подстрелили. Что там вообще творится?!?! Как же я ненавижу этих парней из ополчения, которые все время ошиваются рядом с папой. Он реально психует (еще больше, чем обычно!) и уверен, что в Бастион вот-вот нагрянет ФБР. И вообще, родители в последнее время ведут себя как-то странно. Где ты? Ты уже давно ничего не писала. Я сейчас еду домой. Пожалуйста, свяжись со мной и расскажи, что происходит!

Лия быстро напечатала ответ:

Дэви,

У меня все нормально, если не считать того, что моя семья рушится на глазах. Мама сбежала, и Шейн отправился ее искать. А я застряла в захолустном городке под названием Форд. Дедушка Рис поехал за мамой – она в Канаде с моим биологическим отцом. Это полный кошмар. Шейн уверен, что она в Орегоне, и ищет ее там, а Ашер просто невыносим, и я поверить не могу, что у меня даже телефона нет! Я бы тебе позвонила, но ты же знаешь эти идиотские мамины правила. Надеюсь, что мы увидимся, когда ты будешь…

Она услышала шаги на крыльце и подняла глаза. Джоани и Ашер возвращались. Лия поспешно нажала «отправить», хоть письмо так и осталось незаконченным, и в ту же секунду в дом зашел ее брат. На лбу у него был пластырь – чуть выше левой брови, там, где синяки и ссадины никогда не успевали заживать. Лия свернула вкладку браузера.

– Этот пес просто силач! – сообщил Ашер сестре. Затем повернулся к Джоани: – А вообще все немецкие овчарки такие сильные, как вы думаете?

– Трудно сказать, – сказала Джоани и обратилась к Лии: – Ну что, милая, с уроками разобралась?

– С какими урока… – начал было Ашер, но Лия вскинула руку и пронзила его взглядом-кинжалом. Не. Вздумай.

– Да, спасибо, Джоани, – сказала Лия. – Нагнала все, что пропустила.

Она снова сузила глаза и одними губами приказала брату: молчи.

– Мы пойдем к ручью, посмотрим, может, там есть лягушки, – сказала Джоани. – Это прямо по дороге, недалеко. Хочешь с нами?

– Нет, спасибо, – ответила Лия. – Мне еще нужно кое-что доделать.

– Ну как хочешь, – сказала Джоани и зашла в спальню.

– Какие еще уроки? – прошептал Ашер, когда женщина скрылась за дверью. – Мама нам только списки для чтения оставила.

– Ашер. Даже не заикайся. Это не твое дело.

Он посмотрел на сестру с подозрением, но когда Джоани вернулась с поводком, тут же переключился на собаку.

– О-о-о, а можно я подержу поводок?

Джоани мельком глянула на Лию, та едва заметно покачала головой.

– Давай я пока сама. А вот на обратном пути, когда Билли притомится, может, и ты.

– А что значит «притомится»?

– Устанет.

– Это по-салишски?

– Нет, это по-английски.

– А Минэнерго – это имя или фамилия?

– Что?

– Ну, у вас на табличке написано: «Минэнерго лжет». И что-то там про рудник и консервы.

– А, вот ты про что. Это не человек, а Министерство энергетики. Знаешь, давай-ка я тебе по дороге все расскажу.

Казалось, прошел целый час, прежде чем они ушли: Ашер сходил в туалет, Джоани переоделась из свитера в рубашку, потом переобулась и снова переоделась в свитер. Ашер еще раз сходил в туалет, и, наконец, дверь дома открылась, но, перед тем как выйти, Джоани все же решила надеть рубашку.

Все это время Лия просто водила курсором туда-сюда, а когда осталась одна, снова открыла почту с намерением написать Дэви – извиниться за прошлое письмо и сказать, что она с радостью увидится с ним на выходных, хоть с этим и могут возникнуть трудности, – и тут, прямо в этот момент, в почтовый ящик Лии упало новое письмо от Дэви. Оно было отправлено всего пару минут назад.

Лия,

Я был в дороге и увидел твое письмо. Ты еще в Форде? Я на шоссе I-90, в двух часах езды от тебя, остановился передохнуть. Только что снова разговаривал с мамой. Предки реально с катушек слетели. Ты не поверишь, для чего они на самом деле вызвали меня домой. Может, я подъеду и мы увидимся? Напиши, если не против, и я сверну на трассу 231 и найду тебя в городе.

Лия судорожно набрала ответ:

Давай! В Форде есть маленькая церковь. Я заметила ее по дороге сюда. Встретимся за ней? Не могу дождаться!

Она нажала «отправить» и взглянула на часы. Не опоздала ли она? Может, он уже уехал. Она немного подождала на случай, если ответ придет сразу. Далеко ли отсюда та церковь? И сколько времени уйдет, чтобы дойти туда пешком? А что, если Дэви вообще не заметит ее сообщение? Но Лия знала – все это неважно. Ей нужно его увидеть. Наверное, стоит оставить записку? Она достала из рюкзака ручку и блокнот и написала:

Джоани,

Я ушла прогуляться. Вернусь через пару часов. Не волнуйтесь.

Она еще раз проверила почту, но ответа от Дэви не было. Медлить нельзя: вдруг Ашер опять споткнется и расшибет свою глупенькую башку или в сотый раз за день захочет писать и они с Джоани вернутся? Поэтому Лия оставила записку на столе, а ноутбук на полке и направилась к двери. В ее будущей серии книг о постапокалиптическом мире (она задумывала как минимум трилогию!) пара молодых людей путешествует по разрушенной земле конца времен (после чумы и гражданской войны), сталкиваясь со всевозможными испытаниями и опасностями, неся истинное Евангелие в отдаленные уголки света и помогая людям избавиться от страха. В одних общинах царил бы полный беспредел и неверие, а другие напоминали бы крепости под управлением темных, жестоких лжепророков и ложных истин – такие как Бастион. Юная же пара проповедовала бы мирное христианство, основанное на самопожертвовании и помощи несчастным беженцам, спасающимся от войны. Эта идея появилась у нее еще до того, как она познакомилась с Дэвидом-младшим, за толстыми стеклами очков которого скрывались удивительно красивые глаза цвета сельдерея. С тех пор как прошлым летом в христианском лагере она рассказала ему о своей задумке – а Дэви в ответ признался, что не согласен с тем, как его отец руководит своей церковью, – Лия могла представить себе только его в роли непокорного судьбе главного героя, а его непокорной подругой, конечно, была она сама.

Она схватила рюкзак, вышла за дверь и отправилась – она не могла не подумать об этом – в их первое с Дэви совместное приключение.

* * *

Чтобы вновь пересечь границу и вернуться на юг, через леса Восточного Вашингтона, к дому Брайана в Форде, у Брайана, Бетани и Кинника ушло почти четыре часа. Когда они добрались, давно стемнело, и Джоани не находила себе места. Они с Ашером сходили к ручью перед ужином, а когда вернулись, Лии уже не было. Джоани с Ашером обошли окрестности, но девочку нигде не нашли.

Кинник прочитал записку Лии и передал ее Бетани, которая, странным образом, оставалась совершенно спокойной – как и во время телефонного разговора с Шейном в машине по дороге с фестиваля «Пайтити».

Тот звонок то и дело прерывался посреди яростной тирады Шейна – то где-то на юге Канады («…хуже тебя мать еще поискать…»), то уже после того, как они пересекли границу («…хоть понимаешь, как меня унизила…»), и снова, когда они миновали Национальный заповедник Колвилл по пути в Форд («…и если ты думаешь, что я когда-нибудь снова смогу тебе доверять…»).

Несмотря на помехи и на то, что Бетани прижимала телефон к уху, Кинник уловил суть претензий Шейна по поводу недавних событий. Бетани, по его мнению, была блудницей, лживой изменницей Иезавелью[49], которая принесла в их семью один позор! И вся церковь жалеет его – беднягу, которому пришлось жить с такой женой! А ведь он так волновался, что даже поехал в Грантс-Пасс искать ее! А еще в Портленд, потому что «в курсе, что ты все еще общаешься с тем стремным наркошей!», и он не может поверить, что она сбежала со своим бывшим на какой-то языческий музыкальный фестиваль, и как она ПОСМЕЛА попросить соседку отвезти детей к ее отцу, «которого ты не то что не любишь, так даже не уважаешь». (В этот момент Кинник на переднем сиденье побледнел.) И как посмел Рис взять и украсть детей у тех, кому на время отъезда доверил их Шейн, – добрых, надежных христиан, «мужей Божьих, в отличие от твоего трусливого папаши-драчуна», и как посмел Рис притащить с собой «этого психованного копа с оружием наперевес», и если ФБР из-за нее нагрянет в Бастион, то «хорошие люди пострадают по твоей вине», не говоря уже про то, что она упала в его глазах как мать, так же как и в глазах Иисуса, и теперь он, Шейн, – единственная опора для их детей, и поэтому она должна немедленно привезти их к нему. И только под конец, когда Шейн немного смягчился, он сказал, что если Бетани не врет, что она не спала с Дагом и не принимала наркотики, и если она сию же минуту поклянется вернуть детей, покаяться и подчиниться своему мужу, как велит ей Господь, то путь к спасению, возможно, еще не закрыт для нее, а если Христос может ее простить, то кто Шейн такой, чтобы отказывать в прощении, да и вообще он соскучился… И вот тогда Бетани произнесла:

– Послушай, Шейн. Я должна сказать тебе еще кое-что. Лия, кажется, сбежала.

Крики и ругань начались по новой.

Во время этой изматывающей телефонной перепалки – связь то пропадала, иногда минут на двадцать, то снова появлялась – Кинник не переставал удивляться, как ловко Бетани справлялась со вспышками гнева Шейна: она ни разу не повысила голос и вставляла фразы наподобие «да, я знаю», «конечно, твои чувства понятны», «будем честны», «в Библии много чего написано, Шейн» и «давай поговорим об этом, когда найдем Лию». И все же Киннику стало очень грустно от того, что дочь слишком хорошо научилась сглаживать углы, отводить удары, парировать весь этот безумный бред Шейна. Теперь Киннику казалось, что он едва знает свою дочь, не понимает, через что ей пришлось пройти за последние десять лет, и стыд снова закрался ему в душу. Они с Брайаном тревожно переглядывались, и, слушая приглушенные крики из динамика телефона, Кинник чувствовал острое желание еще раз врезать своему зятю – но, конечно, и в первый раз это не слишком помогло.

– Это, наверное, ужасно выматывает, – сказал Кинник, когда у Бетани снова пропала связь в районе речки Онен-Крик и телефон соскользнул ей на колени. – Надеюсь, ты понимаешь, что тебе необязательно выслушивать всю эту чушь.

Бетани ничего не ответила, она просто смотрела в окно, дожидаясь, пока снова появится сеть. А потом, прежде чем принять новый звонок, все же повернулась к отцу. Голос у нее был ровный и спокойный:

– Знаешь, что правда выматывает? – И тут же сама ответила: – Твое вечное разочарование во мне.

Эти слова будто наотмашь ударили Кинника по лицу, и без того нывшему от боли. Он открыл рот, хотел что-то сказать, но так и не смог. Кинник встретился взглядом с Брайаном, и тот беззвучно произнес: ну и дела.

Когда они наконец добрались до дома Брайана и Джоани, Бетани, еще переваривающая события дня, похоже, по-прежнему злилась на отца. Она обнимала Ашера, пока тот возбужденно пересказывал матери все, что случилось с ним за последние пару дней:

– …и я упал в ручей у дедушки Риса, и мы поехали на шахматный турнир, но перепутали день, и оказалось, что турнир будет только через месяц, а потом брат Дин отвез нас в Бастион, и мы там переночевали, и я спал в церкви, а потом дедушка Рис забрал нас и привез сюда, и я спал в спальнике, и Билли стащил меня с крыльца, а еще ты знала, что по-салишски мне хэхэнют лет…

Брайан вызвался снова проехаться по округе в поисках Лии. Было всего три направления, куда она могла бы направиться: на юго-восток – к Лонг-Лейку и Спокану, на север – к Спрингдейлу, наименее же вероятный вариант – на запад, на территорию индейской резервации Спокан.

– Там мы еще не смотрели, – призналась Джоани, а Брайан уже натягивал куртку, чтобы поехать в Уэлпинит поискать ее, когда Бетани посмотрела на Ашера:

– А ты что-нибудь об этом знаешь?

– Ну… – Ашер, казалось, на мгновение задумался, а потом смущенно произнес: – Я знаю, что никакой домашки ей не задавали.

В комнате повисла тишина, и тут Джоани резко подскочила.

– Ноутбук! – Она кинулась к книжной полке, схватила компьютер, поставила его на барный стол и открыла. – Она просила мой ноутбук, чтобы посмотреть что-то по учебе.

– Проверь историю, – сказал Брайан, и Джоани провела пальцами по тачпаду.

Кинника охватило чувство неполноценности, преследовавшее его с тех пор, как он два дня назад вышел из леса, – казалось, весь мир в совершенстве владеет этими гаджетами, инструментами для упрощения жизни, – кроме него.

– Почта? – Джоани подняла глаза: – Но у меня нет электронной почты.

– У Лии тоже нет, – сказала Бетани. – Ну… или, по крайней мере, не должно быть.

Она объяснила, что недавно Лия попросила разрешения завести себе отдельную почту, чтобы переписываться с Дэвидом-младшим. До этого она всегда пользовалась общим аккаунтом collins4:19.family – Бетани и Шейн имели к нему доступ, чтобы проверять, как идут дела в школе и не общается ли дочь с кем-то подозрительным.

– Она даже не стала спорить, когда мы сказали «нет», – добавила Бетани. – Наверное, я должна была сообразить, что она просто сделает это тайком.

Они попытались открыть электронную почту Лии на ноутбуке Джоани, но Лия вышла из учетной записи, и хоть им и высветилось имя пользователя, однако пароль все равно никто не знал. После десятка безуспешных попыток угадать его (Ашер: попробуйте «велоцираптор») они сдались.

Бетани надула щеки и тяжело выдохнула. На миг Киннику показалось, что она всерьез подумывает, не вернуться ли ей в рай инков к Дагу – может, даже заказать трип у Шефа-Джефа.

Но тут она сказала:

– Ну, может, мы и не знаем, где она, но я думаю, что знаю с кем.

* * *

Брайан сказал, что всю ночь будет патрулировать Форд в поисках Лии, хотя Бетани и уверяла, что в этом нет нужды. Они с Джоани одолжили Киннику свою вторую машину – старенькую «субару», всю в брызгах грязи и с наклейками Сьерра-клуба[50] на бампере, – чтобы отвезти Бетани с Ашером обратно в Спокан. Кинник надеялся, что они обнаружат Лию дома, в их квартире в северной части города. Когда они добрались туда, было почти заполночь, но никаких следов Лии видно не было. Как и следов Шейна. Он не ответил на последний звонок Бетани, и тогда она оставила ему сообщение на автоответчик, что Лия, скорее всего, с сыном пастора Галлена. Сообщение пастору она тоже оставила, но и он не отозвался.

Ночь в споканской квартире прошла практически без сна. Кинник снова свернулся калачиком на чужом диване, пораженный звуками ночного города, машинами, голосами и лаем собак, яркими уличными фонарями, из-за которых казалось, что на улице бесконечные сумерки. Утром, пока Бетани принимала душ, он пил кофе и рассматривал квартиру. Чак был прав: она выглядела прибранной. Уютной. Обжитой. Трудно было поверить, что они с Шейном жили здесь всего несколько месяцев. Как вообще ей удавалось поддерживать такой порядок снаружи, если внутри у Бетани все, похоже, клокотало? И снова его охватило странное чувство, – гордость вперемешку с растерянностью, ощущение, что дочь стала почти чужой, непостижимой для него. На пробковой доске на кухне, рядом со стихами из Библии, были аккуратно приколоты домашние задания детей – недавний реферат Ашера о вулкане Сент-Хеленс (с нарисованным мелками извержением) и сочинение Лии о романах К. С. Льюиса. На других стенах висели семейные фотографии: Лия и Ашер, Шейн с Бетани и детьми, очаровательный портрет Селии и Кортланда. Фото Кинника среди снимков, конечно, не было. Еще он заметил несколько политических плакатов в рамках и сразу вспомнил те слащавые, но безобидные постеры с Иисусом и вышивки (сей дом сотворил Господь), что висели в предыдущем доме Бетани в Грантс-Пассе.

Это «искусство» отличалось от них кардинально – на одном плакате был изможденный Иисус, распятый прямо на фоне американского флага, на другом – крест в красных, белых и синих цветах под фразой «Одна нация под Богом», при этом следующее слово, «Неделимая», было зачеркнуто и поверх него большими красными буквами написано: «ПОКАЙСЯ!»

Из ванной вышла Бетани, в джинсах и свитере, с полотенцем на голове.

– У меня были такие грязные волосы, – сказала она.

Она проверила телефон, стоящий на зарядке, вернула его обратно на стол и посмотрела на отца. Тот все еще стоял перед плакатом с «ПОКАЙСЯ!».

– Шейн вечно его вешает, – сказала она. – Я снимаю. Он опять вешает.

Кинник сделал вид, что только заметил плакат.

– О, правда?

Бетани показала на телефон:

– Ничего ни от Лии, ни от Шейна. И пастор Галлен молчит. – Она прикусила губу. – Клянусь, если с ней что-то случится…

– Уверен, с ней все в порядке, – сказал Кинник.

Но он не мог не задаться вопросом, как дочь хотела закончить свою фразу. Я никогда себе этого не прощу? Или… я никогда тебе этого не прощу?

– Мне не стоило оставлять детей с Джоани, – сказал Кинник. – Я должен был следить за ними, пока ты не вернешься.

– Это не твоя вина, – ответила Бетани.

– Скорее всего, она с этим мальчиком, Дэвидом-младшим, как ты и говорила. – Кинник постучал пальцем по краю кружки. – С ними наверняка все в порядке. Думаешь, они в Бастионе, с Шейном?

Бетани кивнула:

– Надеюсь.

– Ты же не считаешь, что они сбежали, чтобы обручиться, или что-то в этом роде?

Бетани покачала головой:

– Нет, сомневаюсь. И вообще, я не могу представить себе церковь, которая решилась бы провести церемонию с тринадцатилетней невестой. Даже в Айдахо.

Она достала полотенце для рук, одну из фланелевых рубашек Шейна и его дезодорант. Не говоря ни слова, положила все это на стол перед Кинником.

– От меня снова несет? – спросил он, прижимая руки к телу. – По-моему, люди стали как-то уж слишком щепетильны в вопросах гигиены.

– Не думаю, что дело в этом, – сказала Бетани.

Она отвела Ашера в душ, а после пошла поговорить с соседкой Анной. Кинник сполоснул подмышки над кухонной раковиной, вытерся и воспользовался дезодорантом зятя, затем надел его рубашку и подошел к книжному шкафу – большую его часть занимала христианская подростковая литература. Из одной книги в мягкой обложке торчала закладка, Кинник вытащил ее, прочитал пару строк и положил книгу на место, когда дочь вернулась и объявила, что Анны нет дома. В руках Бетани держала толстую пачку писем. Стоя на кухне, она начала просматривать их одно за другим, торопливо сортируя в две стопки на круглом столике. Закончив, она вздохнула и посмотрела в окно.

Всю ночь Кинник пролежал без сна, пытаясь придумать, как заговорить с избегающей его дочерью. Когда он заметил ее на концерте и пошел к ней, продираясь сквозь толпу и перелезая через ограждения, у него возникла безумная идея, что он спасает ее, что она нуждается в спасении и что стоит ему только добраться до нее – и все между ними наладится. Он представлял, как дочь встречает его теплыми, всепрощающими объятиями. Вот только в итоге он оказался в объятиях охранника. И с тех пор Бетани словно избегала встречаться с ним взглядом и говорить о чем-либо, кроме поисков Лии. Если не считать ее слов о том, как она устала от его вечного разочарования в ней, и небольшого обмена репликами про исходящую от него вонь, нормального разговора у них так и не вышло.

Кинник вспомнил, как она приехала к нему четыре года назад, во время пандемии, как настояла на том, чтобы их разделяла та ледяная шестифутовая пропасть. Ему казалось, что эта дистанция все еще существует между ними – и, наверное, будет существовать вечно. Он не имел ни малейшего представления, как ее преодолеть.

Размышляя о том дне, Кинник поймал себя на мысли, что, возможно, все делает неправильно. Что это чистое заблуждение – вообразить, будто он может просто вернуться в ее жизнь и заявить, что снова готов быть отцом, может влезть в их запутанные отношения, даже не попытавшись распутать старые узлы.

– Бет…

Она подняла глаза. Лицо было спокойным, ничего не выражающим.

– Послушай, я не уверен, что сейчас подходящее время, но, пожалуйста, выслушай меня. Мне нужно кое-что сказать.

На этот раз она его не остановила, и Кинник продолжил:

– Я в тебе не разочарован. Прости, что у тебя сложилось такое впечатление. И прости, что я вымещал свои претензии к твоим партнерам на тебе. Это было неправильно. И я столько раз планировал извиниться перед тобой в последние годы…

Она вздрогнула на слове «годы» – и правильно, конечно: непростительно, что его так долго не было в ее жизни, – но Кинник понимал, что этого еще недостаточно, что нужно выложить всю правду.

– Знаешь, недавно один близкий человек спросил меня, чему я научился за столько лет жизни в одиночестве. Когда меня об этом спрашивают, мне почему-то всегда приходят на ум чужие цитаты. Аристотель. Торо. Но я начинаю думать, что Торо, похоже, тот еще мудак. Если мы не живем ради других, может, мы вообще и не живем по-настоящему. – Он глубоко вздохнул. – Помнишь, когда ты приезжала ко мне в последний раз, ты спросила, видел ли я тебя в тот день, когда ты прогуляла школу. Так вот, я видел. Я тогда тебя заметил. Видел, как ты проехала мимо дома с тем парнем. И ничего тебе не сказал. Потому что я сам тогда был с человеком, с которым не должен был быть.

Бетани просто смотрела на него безо всякой реакции.

– Хотя, наверное, ты и сама это знала. Бетани… во мне столько вины. И стыда. За то, что вот так отвернулся от тебя. И не только семь лет назад. И не только из-за Шейна. Так вот… я хотел сказать… что я прошу прощения. За то многое, что натворил. Но, может, этого достаточно, чтобы мы попробовали начать заново?

Казалось, у Бетани перехватило дыхание. Она сделала глубокий вдох.

– И есть еще одна вещь, над которой я уже давно ломаю голову, – сказал Кинник. – Когда после маминой смерти все стало совсем невыносимо, почему ты решила отправить детей ко мне? Я смог придумать только два возможных ответа. Либо ты хотела что-то этим сказать. Либо ты правда нуждалась во мне. И я просто хочу, чтобы ты знала: что бы это ни было, я рядом.

Лицо дочери по-прежнему оставалось бесстрастным. Наконец она чуть заметно кивнула.

Кинник сделал шаг вперед:

– Я понимаю, что задолжал тебе очень много лет. И я не смогу наверстать все за один день. Но я хотел бы начать прямо сейчас, если ты не против.

Кинник сделал еще пару шагов, протянул руки и осторожно обнял дочь. Сначала она напряглась, потом задрожала, слезы полились у нее из глаз, и вскоре она совсем обмякла у него на груди.

Кинник шептал: «Прости», «Все будет хорошо» и снова: «Прости».

Бетани выдавила только одно слово: «Папа…» – и он обнял ее крепче.

И тут он почувствовал, как маленькие ручки обхватили его за талию, опустил взгляд и увидел Ашера – прямиком из душа, босиком, с мокрыми волосами и в одних домашних штанах. Мальчик прижался к ним с Бетани.

– А по какому поводу обнимашки?

* * *

Позже, в машине, Бетани почувствовала себя выжатой – короткий, катарсический плач забрал все силы. С тех пор как на фестивале «Пайтити» к ней вернулись панические атаки, или, может, после маминой смерти, а может, и вовсе почти всю ее жизнь она старалась дышать неглубоко, мыслить ясно, сосредоточиваться лишь на следующем маленьком шаге – протянуть еще один день без мамы, пережить фестиваль, вернуться к детям, уговорить Шейна остыть и перестать злиться. Не углубляться в размышления и держать эмоции под контролем – по крайней мере, пока они не найдут Лию.

Но извинения отца выбили ее из равновесия, и она позволила себе погрузиться глубже – в прошлое, раствориться в его объятиях, как когда-то в девять-десять лет. И все это время в голове вертелся его вопрос: почему она отправила детей к нему? Он ведь не проявлял особого интереса ни к внукам, ни к ней большую часть ее жизни. Хотела ли она что-то ему сказать? Или просто так отчаянно нуждалась в помощи, что ей больше не к кому было обратиться? Она снова пожалела, что потеряла страховку и не может задать эти вопросы своей психотерапевтке Пегги (и услышать, как она повторит их слово в слово). Но сразу после истерики в объятиях отца Бетани, как и следовало ожидать, вспомнила сотню вещей, за которые тот так и не извинился, тысячу причин продолжать злиться на него и миллион моментов, которые он пропустил за последние семь лет – да что там, за последние восемнадцать. И все же кое-что в его словах – я хотел бы начать прямо сейчас – заставило ее задуматься. Прокручивая в голове все, что он упустил за семь лет своего отшельничества, она ясно видела, насколько тяжелыми эти годы были для нее: потеря работы, смерть матери, пандемия, дети, вынужденные сменить школу, а в центре этого торнадо – пугающее погружение Шейна во все это апокалиптическое богословие. Господи, как же она устала. Ей было нужно… что-то… и, как оказалось, уж точно не побег в Канаду на техно-фестиваль.

Так, может, ей нужно было позволить отцу «начать»? И она сама могла бы попытаться простить Риса, дать ему шанс помочь – но, конечно, не полагаясь на него во всем. В конце концов, у него была всего одна задача – присмотреть за внуками пару дней, пока она съездит на концерт группы Дага. И посмотрите, чем все обернулось.

Она взглянула на отца, сидевшего за рулем «субару» своего друга. Чего она вообще ждала от него? У человека даже своей машины на ходу не было. В детстве он казался ей таким надежным и всезнающим, тогда он будто весь состоял из прямых углов: квадратная челюсть, квадратные плечи, даже волосы лежали ровным «квадратом» – человек-учебник, образец рациональности, – но эти острые грани давным-давно стерлись. Раньше она боялась его резких суждений, того, как он, поджав губы и прищурив глаза, произносил своим излюбленным тоном: «Ну и что ты натворила на этот раз?» А теперь перед ней сидел кроткий, погруженный в себя старик, смиренный жизнью. Старый потрепанный фолиант с бледными, пожелтевшими страницами.

– Ну что, ответил кто-нибудь? – Он посмотрел на нее.

Ах да. Телефон. Бетани уставилась на экран (как будто бы могла не услышать звонок или не почувствовать вибрацию).

– Нет, тишина.

Перед отъездом из квартиры она снова пыталась дозвониться до Шейна, но сразу попала на автоответчик. Пастор Галлен тоже не отвечал.

И вот они втроем – она, Рис и свежевымытый Ашер – втиснулись в «субару» Брайана и Джоани и покатили по улицам Спокана обратно на восток, к Айдахо и в итоге к Бастиону. К Шейну. К концу времен. Или, может, к концу ее брака. Сколько же границ им предстояло пересечь за эту неделю.

– Честно говоря, я не больно горю желанием туда возвращаться, – сказал отец.

– Ага. Я тоже.

В лучшем случае ее ждут косые взгляды Шейна и пастора Галлена. Строгая лекция о том, что жена обязана повиноваться мужу. Дочь, выданная замуж в шестнадцать. В худшем – прихожане Церкви Благодатного Огня забьют блудную жену Шейна камнями.

Кинник спросил, могут ли они сделать короткую остановку.

– Мне нужно кое-кого навестить. Я быстро. Нам все равно по пути.

Он припарковался у синего дуплекса и побежал к правой половине дома. Бетани наблюдала, как он позвонил в дверь и принялся нервно переминаться с ноги на ногу. Один раз он оглянулся и поднял указательный палец – мол, минутку. Наконец на крыльцо вышла невысокая привлекательная азиатка в халате, с чашкой в руках. Она осторожно прикрыла за собой дверь. Они с Рисом тут же пустились в оживленный разговор, и Бетани вдруг задумалась, не эту ли женщину она мельком видела на крыльце их дома, когда ей было пятнадцать. Прошло столько времени, что невозможно было сказать наверняка. Может, у отца просто был типаж. Она приоткрыла дверцу машины и уловила обрывок его фразы:

– …не могу поверить, что он здесь.

– О да, он здесь, – ответила женщина. – Врачи сказали, что могут выписать его в любой момент, если кто-то согласится за ним присматривать. Он буквально вылетел из больницы и запрыгнул в мою чертову машину.

– Люси, – сказал отец, – извини меня.

– Извинить тебя? Ну да. Я теперь всего лишь гребаная сиделка, мать его…

– Я вернусь и помогу, – пообещал он. – Честное слово.

– А кто здесь живет? – спросил Ашер с заднего сиденья.

Бетани тихо прикрыла дверцу.

– Дедушкина пассия, – пробормотала она.

– Кто?

– Дедушкина подруга.

– А-а-а.

Женщина вернулась в дом, а Кинник, понурившись, пошел обратно к машине. Вид у него был пристыженный. Он сел за руль и шумно выпустил воздух, словно наехавшая на гвоздь шина.

– Простите, что задержал нас. – Он уже потянулся к замку зажигания, как вдруг дверь синего дома снова открылась.

На крыльцо вышел крепкий мужчина средних лет, чуть моложе ее отца, с легкой проседью в волосах и аккуратно подстриженной бородой. На нем была толстовка, широкие баскетбольные шорты и что-то похожее на больничные тапочки.

Но взгляд Бетани привлекло то, что в левой руке он держал мочеприемник, – точно таким же пользовался Кортланд после операции на простате. Из пластикового мешка под шорты и вверх по ноге тянулась трубка. Когда он зашаркал по тротуару в больничных тапках, спеша к ним, в мочеприемнике заплескалась красноватая моча.

– Кинник! – крикнул мужчина. – Стой!

Из дома на его крики снова вышла женщина, а за ней появился худощавый паренек с татуированными руками. На их озадаченных лицах застыла полуулыбка, когда они наблюдали, как мужчина с мочеприемником ковыляет по тротуару.

– Господи… – пробормотал отец.

– Это же тот дядя из Бастиона, – подал голос Ашер.

Рис опустил стекло:

– Привет, Чак. Как ты себя чувствуешь?

Тот, улыбаясь, подошел к водительской двери:

– Отлично! Гораздо лучше! Слушай, Люси говорит, теперь твоя внучка дала деру?

– Да, – сказал Кинник. – Мы как раз едем ее искать.

– Думаешь, она туда вернулась? В Бастион?

– Мы не уверены, но начнем оттуда.

Чак быстро оглянулся на дом.

– Дайте минутку. Я с вами.

– Я боюсь, что…

– И что ты собираешься делать? Пойти на эту армию мудаков в одиночку?

Кинник невольно скосил глаза вниз.

– Чак, да у тебя же…

Чак приподнял свой здоровенный мочеприемник.

– Да не ссы. Это ночной, у меня есть поменьше. Примотаю к ноге – делов-то.

– Да ты же только из операционной!

– Да там, считай, царапина! Все заняло меньше часа. Ни инфекции, ни повреждений, фигня. Пара швов, курс антибиотиков – доктор сказал, что я буду как огурчик.

– Чак! В тебя два дня назад стреляли!

– Ну да, я там тоже был, помнишь?

– Посмотри на себя. Ты в таком состоянии, что…

– Ты про это? – Чак потряс мочеприемником. – Да пустяки! Через пару дней я от этого избавлюсь. – Он щелкнул пальцем по трубке. – Еще чуть-чуть подергаю себя за причиндал, а там организм вспомнит, как мочиться самому.

– Причиндал? – переспросил Ашер с заднего сиденья.

– Ашер! – сказала Бетани.

– Эй, пацан, рад тебя видеть. – Чак кивнул Ашеру на заднем сиденье. – Во прикол, а? Ты представь, тело берет и забывает, как нужду справлять!

– Нужду? – переспросил Ашер.

Люси спустилась с крыльца:

– Чак! Иди-ка обратно в дом!

Но Чак оперся обеими руками о дверцу машины.

– Этот деревенщина Кэмпбелл хочет влепить идиоту, что в меня стрелял, обвинение в «незаконном применении оружия». Мелкое правонарушение! Веришь, нет? Я ему говорю: «А чего не в превышении скорости сразу?» А он еще добавил, что и меня могут привлечь за «создание угрозы безопасности»! Серьезно?! Что дальше – «покушение на шину второй степени»? Ах да, с тобой он тоже хочет поговорить. Этот мудила мой «глок» как улику забрал, но у меня дома есть служебный ствол. Можем сгонять за ним… – Он вдруг перевел взгляд на Бетани: – Эй, так это твоя дочь? Отыскал-таки? Так держать!

– Ой, да. Бетани, это Чак. Чак… это моя дочь Бетани.

– Спасибо за… – Бетани замялась, – службу?

– Просто делал свою работу, – сказал Чак.

– Не твоя это, мать его, работа, – бросила женщина, подходя к Чаку.

– Нам пора, – сказал Кинник. – Но я правда ценю твою помощь, Чак. Больше, чем ты можешь себе представить. Я скоро вернусь. Навещу тебя сразу, как мы со всем разберемся.

Но Чак все еще выглядел обеспокоенным.

– Может, хоть возьмешь мой запасной ствол?

– Нет, – сказал Кинник. – Больше никаких стволов.

Люси приобняла могучего бывшего копа за плечи.

– Ну же, – мягко сказала она, – пошли обратно. Тебе ведь отдыхать положено.

– Ладно. – Чак просунул руку в открытое окно и похлопал Кинника по плечу: – Держись там, напарник. И смотри не лезь на рожон.

Потом он отступил назад, облокотился на Люси и позволил ей увести себя в дом – ее ладонь уверенно поддерживала его спину. Уже подходя к крыльцу, Люси обернулась на Кинника и той же рукой, что приобнимала Чака, показала ему средний палец.

– Прости, Люси! – Виноватый тон Кинника позволял предположить, что их общение в основном и состояло из его извинений. Он повернулся к Бетани: – Это были мои друзья, Люси и Чак…

В этот момент на коленях у Бетани завибрировал телефон. Она повернула его экраном к отцу, чтобы тот мог видеть имя звонившего. Это был пастор Галлен.

* * *

Бетани откашлялась и нажала «ответить».

– Алло?

– Сестра Бетани? Это Дэвид Галлен. Как вы?

Она слегка вздрогнула, услышав голос пастора, вспомнив его мрачные, пропитанные ощущением безысходности проповеди. Ей было известно, что Шейн жаловался на нее пастору, сомневаясь в ее преданности Церкви Благодатного Огня. Бетани всегда чувствовала осуждение, исходившее от лидера общины, причем задолго до того, как сбежала на психоделический техно-фестиваль.

– Здравствуйте, пастор. Спасибо, что перезвонили.

Сначала он говорил сбивчиво, будто у него уже была заготовлена утешительная речь и он спешил поскорее отделаться:

– Я… я давно хотел с вами поговорить. Нужно было позвонить сразу после кончины вашей матери, еще до того, как отношения между вами и Шейном зашли в тупик. Простите, что не сделал этого раньше. Вы были новенькой в общине и, кажется, относились к нам с недоверием. Но я должен был донести до вас, что даже во времена тяжелейших испытаний, в минуты скорби и горя, у Господа есть для нас план. Он призывает скорбящую жену в первую очередь заботиться о муже и детях, даже когда боль ее велика, так же как Он продолжает заботиться о нас, когда мы Его разочаровываем. Лишь через Его любовь к нам приходит исцеление… – вдруг пастор резко сменил тему, переключившись на Лию и Дэвида-младшего, – но, конечно, сейчас нам нужно разобраться еще кое с чем…

– Они у вас? – спросила Бетани.

– Нет, – ответил пастор. – Я надеялся, что они с вами.

– Нет, – сказала Бетани. – Но вы думаете, они вместе?

– Да. Мы в этом уверены. Дэвид-младший должен был вчера приехать домой из Такомы. Однако по дороге он позвонил Дарлин и сказал, что заедет за Лией, потому что ее семья… ваша семья… рушится на глазах.

– Я бы не сказала, что прям рушится. – Бетани посмотрела на Кинника.

Пастор Галлен продолжил:

– А потом он написал, что планы поменялись и домой он все же не приедет. Дарлин сразу ответила, но Дэви даже не прочитал ее сообщение. Моя жена может отслеживать местоположение его телефона. Я не до конца понимаю, как работает эта технология, но Дарлин говорит, что сигнал пропал прошлой ночью. Может, батарейка села, или он выключил телефон, или покинул зону действия…

– Он был в Спокане?

– Нет, – сказал пастор. – Сигнал пропал северо-западнее. Рядом с городком…

На фоне послышался женский голос:

– Спрингдейл.

– Спрингдейл, – повторил пастор.

Бетани посмотрела на отца, прикрыла телефон ладонью и шепотом спросила:

– Как думаешь, они могли поехать к тебе?

Кинник пожал плечами:

– Не вижу причин.

– Сестра Бетани? – донесся голос пастора. – Вы меня слышите?

Она вернула телефон к уху:

– Да, я тут.

– Могу я спросить… как поживает товарищ вашего отца? Тот, что был ранен.

– Будет жить, – сказала она. – Мы только что его навещали.

– Вот и славно. Я очень рад. Нам еще таких неприятностей не хватало. Тот молодой человек, что случайно подстрелил его, чувствует себя просто ужасно.

Ну уж вряд ли ужаснее, чем Чак, – подумала Бетани.

Пастор откашлялся:

– И… э-э… есть еще кое-что, что я… мы… ну… – Он запнулся, словно не решаясь продолжить, и Бетани вновь услышала в трубке голос его жены:

– Давай, Дэвид, скажи ей.

– Я и говорю, Дарлин, – ответил пастор, и в его голосе впервые мелькнули нотки раздражения. – Я хотел лично извиниться перед вами, Бетани. Моему сыну сейчас нелегко, как и многим молодым людям в наше время, на них со всех сторон обрушиваются потоки противоречивой информации, их окружает культура, где прославляют вседозволенность и разврат, где полно сбивающих с толку, привлекательных с виду идей, которые идут вразрез с волей Всевышнего, превращают в насмешку Его замысел, открытый нам не только в Бытии, Левите и Послании к Римлянам, но и, скажем, в Иеремии 28:11, и я думаю, что…

Раздался какой-то шорох, и Бетани догадалась, что Дарлин пытается выхватить у него телефон.

– Дарлин, не могла бы ты…

– Если ты сам не скажешь…

– Я как раз говорю!

– Отдай мне телефон, Дэвид. Прошу.

Затем у Бетани в ухе раздался голос Дарлин:

– Сестра Бетани, мой муж пытается сказать вам, что Дэвид-младший – гей.

– Мы этого не знаем! – запротестовал пастор Галлен.

– Да конечно знаем! – ответила она мужу. – Мы знали это с тех пор, как ему исполнилось шесть! – И снова в трубку: – Его никогда не тянуло к девочкам. А в последнее время он часто говорит об одном мальчике из колледжа. Дэви даже признался, что этот мальчик ему нравится…

– Дарлин! – повторил пастор.

– Дэвид. Пожалуйста. – Голос Дарлин смягчился, теперь она обращалась к супругу: – Ты ведь сам знаешь, что это правда. Помнишь те фотографии, что мы нашли на его компьютере? И почему же еще почти двадцатилетний лоб, когда его отец настаивает на том, чтобы тот нашел себе девушку, выбирает тринадцатилетнюю девчушку, с которой он виделся-то всего дважды? С которой он даже встречаться не сможет еще минимум два года?

– Оу, – сказала Бетани. – Теперь понятно.

Она вдруг почувствовала острую жалость к Лии, которой, наверное, и правда рано или поздно суждено было влюбиться не взаимно, как и всем другим девочкам. Но обычно это случалось позже, в семнадцать или двадцать лет, на театральных курсах или уже в колледже. А когда это первая любовь и тебе всего тринадцать… Это такой удар. Ох, бедная Лия.

Дарлин казалась совершенно вымотанной. Она сказала Бетани:

– Дэвид попросил сына приехать домой на этой неделе. Вчера я узнала почему. И тогда я предупредила Дэви, зачем отец его вызвал.

– Я его не вызывал, Дарлин, – возразил пастор. – Я просто хотел…

– Он хочет отправить Дэви на конверсионную терапию, – сказала Дарлин. – Хочет сделать все по-тихому, пока никто в общине не узнал.

– Дарлин, я просто хотел, чтобы он поговорил с кем-то, вот и все, – прозвучал на заднем фоне голос пастора.

– Так что, – сказала Дарлин, – думаю, теперь вы понимаете, почему Дэви вчера изменил свои планы.

– Дарлин, прошу тебя, – сказал пастор. – Мне и так сейчас непросто.

Бетани подумала, что, наверное, стоит оставить чету Галлен разбираться между собой.

– Послушайте, Дарлин, у меня есть догадка, где они могут быть. Мы съездим туда, и я сообщу вам сразу, как только что-то узнаю.

– Спасибо вам, – сказала Дарлин.

Бетани хотелось добавить что-нибудь еще, посоветовать им быть с сыном помягче, попробовать взглянуть на ситуацию шире, но слова застряли в горле, и она нажала «отбой», не дослушав Дарлин:

– Благослови вас Бог, Бет…

* * *

Она еще раз попыталась дозвониться до Шейна, но ответа не было, поэтому она оставила очередное сообщение: «Шейн, кажется, мы знаем, где Лия. Пожалуйста, перезвони мне».

Потом Бетани нашла в контактах номер Джоани и протянула телефон отцу. Кинник уже сменил курс и вез их на север, прочь из Спокана, пригородные улочки остались позади и уступили место прямой трассе, тянувшейся через поля люцерны и пшеницы к темным лесистым предгорьям и горам, маячившим вдали.

– А-а… алло?

Киннику было так непривычно снова прижимать телефон к уху через семь лет после того, как он вышвырнул свой мобильник в окно машины где-то в Южном Орегоне. И каким же нелепейшим образом изменился сам телефон за долгие годы – от огромного аппарата его юности, изогнутой чашевидной трубки, удобно лежащей в ладони и плотно прилегающей к уху, до этого твердого и холодного прямоугольника, похожего на колоду карт, в котором уживались и кинокамера, и личный ассистент, и жучок для рекламщиков.

– Алло, – повторил Кинник. Ему показалось, что он слышит тихий голос, но никто не ответил. – Кажется, не работает, – обратился он к Бетани.

– Ты его вверх ногами держишь, – заметил с заднего сиденья Ашер.

– Ой.

Он перевернул телефон, и тут же рядом раздался голос Джоани:

– Ты говоришь не туда, Рис!

– Да, я уже понял.

На заднем плане Брайан произнес:

– Святые угодники, ему будто пять лет.

Кинник объяснил, что они возвращаются к нему домой и что именно туда прошлой ночью могли направиться Лия и Дэвид-младший.

– Что они там забыли? – спросила Джоани.

– Где там? – спросил рядом с ней Брайан.

– Он думает, что они у него дома, – объяснила ему Джоани.

– В его лачуге?! Что они там забыли?

– Так я то же самое и говорю.

– Я сам не знаю, – сказал Кинник.

– Что он говорит?

– Что сам не знает, – передала Джоани.

– Он хочет, чтобы мы тоже туда поехали? – спросил Брайан.

– Нет, говорит, они уже в пути.

– Да я к чему веду: раз мы ближе, может, нам лучше съездить? – предложил Брайан.

– Хочешь, мы съездим, раз нам ближе? – спросила Джоани у Кинника.

– Нет-нет, не надо, – ответил он. От этого странного трехстороннего разговора у него уже кружилась голова. – Мы почти доехали до Дир-Парка. Скоро будем на месте, и если они правда у меня, то, думаю, с ними должна поговорить Бетани.

– Он думает, что с ними должна поговорить Бетани, – передала Джоани Брайану.

– Логично, – сказал тот.

– Брайан говорит, что это логично, – сказала Джоани.

– Я просто хотел уточнить, – сказал Кинник, – что вы с Брайаном не против, если мы еще ненадолго одолжим вашу машину.

– Он спрашивает, можно ли не возвращать «субару».

– Ну-ка, дай я с ним сам поговорю, – сказал Брайан.

Она передала трубку.

– Я не собираюсь забирать ее насовсем, – сказал Кинник. – Мне просто еще нужна машина. Буквально до завтра.

– Без проблем, – ответил Брайан. – Пользуйся сколько нужно.

– Я собираюсь завтра нанять эвакуатор. Заберу свою «ауди» с церковной парковки и отвезу в автосервис.

– Если под автосервисом ты имеешь в виду свалку, то отличная идея, – сказал Брайан. – Слушай, Рис, ты уверен, что мне не стоит подъехать?

– Нет, ты и так очень помог, Брайан. Я даже не знаю, как тебя благодарить.

– Да, ты обмозгуй это на досуге, – пошутил Брайан. – Ладно, но если передумаешь…

– Ты будешь первым, кому я позвоню, – сказал Кинник.

Была еще одна странность с этими новыми телефонами – куда-то исчезло то приятное чувство завершения в конце разговора, как раньше, когда вам буквально приходилось вешать трубку. Сейчас собеседники просто замолкали. Нажимали «отбой». Как-то уж слишком буднично. Он вернул телефон Бетани.

– Пожалуй, пора мне снова обзавестись такой штуковиной. Не знаешь, нет ли у них, случайно, модели с дисковым набором?

– Можно поискать.

Они проехали мимо озера Лун и повернули на запад, спустились по крутому холму, а потом, миновав городок Спрингдейл, свернули у лесопилки на Хантерс-роуд и преодолели последние десять миль пути, возвращаясь туда, где все началось. Этот маршрут был для Кинника таким привычным, что он мог бы проехать его с закрытыми глазами. Между деревьями мелькали знакомые ориентиры: покосившиеся амбары и заброшенные хижины, тощие коровы и овцы, бредующие к лизунцам[51] и поилкам. Но сколько бы лет он тут ни прожил, большую часть времени он все равно проводил в своих мыслях, прячась (за упрямством и жалостью к себе) от тех, кто в нем нуждался. Кинник оглянулся. Ашер снова дремал. Бетани смотрела в окно. Но, когда до его дома оставалась всего миля, она вдруг повернулась к отцу:

– Тебе не было здесь одиноко?

– Нет, сначала – нет, – сказал он. – Я был рад сбежать от всего этого дерьма, от политики и пустой болтовни. От вечных споров. Шума, который принимал за жизнь. Но одиночество подкрадывается незаметно. В конце концов оно становится почти физическим, как жажда. Помню, однажды – кажется, во вторую зиму – мной вдруг начала овладевать паника. Будто дышать стало нечем. Я начал ездить в Спрингдейл и парковаться возле местной закусочной. Даже не заходил внутрь. Просто сидел и ждал, пока кто-нибудь выйдет. Мне достаточно было всего-навсего увидеть другого человека, убедиться, что я не один в этом мире.

У Бетани было такое расстроенное выражение лица, что Кинник задумался, не будет ли отныне каждое его слово восприниматься ею в штыки. (Раз тебе было так одиноко, папа, почему же ты не приехал ко мне?) Стоит ли снова извиниться? Должно ли теперь каждое его предложение начинаться со слова «прости»?

– А потом, – продолжил он, – я начал заходить внутрь, наблюдать за людьми уже в закусочной.

Это вызвало у Бетани улыбку.

– Я понимаю, почему ты сюда перебрался, – сказала она, бросила взгляд на заднее сиденье, проверяя, не проснулся ли Ашер, и, понизив голос, добавила: – Знаешь, иногда мне тоже хочется сбежать. Даже не представляешь, как часто. Просто взять и… бросить все. Начать заново. Но вот в чем дело… когда я мечтаю об этом… я не знаю, куда мне бежать. Есть ли это идеальное место. И… выходит… оно все же не на техно-фестивале в Канаде.

Они оба рассмеялись.

– Как думаешь, я просто еще не нашла свое место? Или его не существует?

Кинник вздохнул:

– Хотел бы я знать.

Его так и тянуло продолжить разговор, сказать, что ничего страшного, если она решит уйти от Шейна, что он поможет ей и с деньгами, и с детьми, с чем угодно. Но он не был уверен, как она воспримет его слова.

Бетани смотрела в окно, когда мимо пронесся домишко в лесу – из тех, что Кинник в шутку называл «дворцами округа Стивенс»: навес с жестяной крышей, надстроенный над простеньким модульным домом, все ржавое, торчат кривые балки, вокруг с десяток разбитых колымаг.

– Ну, – сказала Бетани, – если и есть где-то место для меня… то точно не здесь. Это я уже поняла. – И взглянула на него: – Та женщина, к которой мы заезжали утром, – Люси. Это она…

– Да, – сказал Кинник. – Это была она. Сейчас это уже ничего не меняет, но тогда, когда ты увидела нас на крыльце, между нами ничего не было. Еще не было, во всяком случае.

– Тогда почему ты соврал?

– Не знаю. Наверное, потому что уже знал про свои чувства. Потому что надеялся на что-то. Мне казалось, если я заикнусь о ней, ты сразу прочтешь все по моему лицу.

– Ты любил ее.

Это не был вопрос, но то же самое Лия недавно спрашивала про Джоани. На этот раз Кинник не колебался.

– Да, – сказал он. – Очень сильно, как оказалось. Настолько, что в приступе самобичевания убедил себя, что ей без меня будет лучше. – Он снова посмотрел на дочь: – Честно говоря, я так думал про всех вас – что вам без меня будет лучше.

– Ну и как, справились мы? – спросила Бетани. – Без тебя?

Он помолчал и ответил:

– Ты справилась на пять с плюсом, Бетани.

Кинник свернул с Хантерс-роуд на грунтовую дорогу, ведущую к его дому.

– Что ж, – Бетани выпрямилась, – я старалась.

В ее голосе прозвучала такая усталость, что у Кинника внутри что-то дрогнуло.

* * *

Они миновали дренажную трубу, поднялись по подъездной дорожке на пригорок, проехали мимо ручья и березовой рощицы, после чего перед ними показались дом, хозяйственные постройки и старый разбитый пикап. Киннику было странно снова видеть свое маленькое печальное королевство после того, как он впервые за долгие годы покинул его. А еще осознавать, что теперь здесь другие люди – в его доме, среди его книг, его мыслей, его незавершенных дел… На миг Кинника охватила тревога. А чего вообще он добился здесь, что довел до конца?

У черного входа в дом стояла машина, пятнадцатилетний «форд фокус», на бампере наклейка с рыбкой и надписью «Иисус», а на заднем стекле – пропуск на парковку колледжа Ковенант.

– Наверное, они в доме, – сказал Кинник.

– А дверь ты не запираешь?

– Да тут, кроме меня да енотов, никого. А у енотов лапки до ручки не дотягиваются.

Они оставили спящего Ашера на заднем сиденье и вышли из машины на пыльную подъездную дорожку. Порыв ветра зашелестел в листве берез, и шелест напомнил далекий шум прибоя.

– Родительство, конечно, не для слабонервных, – невесело усмехнулась Бетани.

Кинник хотел согласиться, но не был уверен, имеет ли право.

Тут дверь его серой лачуги распахнулась и на крыльцо вышла Лия, одетая в те же джинсы и топ с баской, что и накануне.

– Мам? – Ее голос дрогнул, и она прикрыла рот ладонью.

– Лия! Что ты здесь делаешь?

– Мы не знали, куда еще поехать. – Лия сбежала по ступенькам и бросилась матери на шею.

– Прости, – прошептала Бетани, уткнувшись дочери в волосы. – Прости, что оставила тебя, малышка.

Вот, значит, как, подумал Кинник, надо просить прощения за то, что бросил кого-то.

– Ты послушала, как папа играет твою песню? – Лия отстранилась и посмотрела матери в лицо.

– Послушала.

– И?..

– И это было очень здорово.

– О, мам, – сказала Лия. – Я так рада!

В этот момент на крыльцо вышел Дэвид Галлен-младший. Невысокий, худощавый, в помятых брюках цвета хаки и голубой рубашке на пуговицах, белокурые волосы уже начинали редеть на высоком лбу. Он стоял, засунув руки в карманы, ссутулившись и щурясь за круглыми очками. Если бы не намечающиеся залысины, Кинник легко дал бы ему лет тринадцать-четырнадцать.

– Что вы тут делаете? – снова спросила Бетани.

– Ты знаешь, что задумали его родители? – спросила Лия.

– Да, – сказала Бетани, – мы слышали.

– И что они вам сказали? – спросил Дэви.

– Ну… – Бетани посмотрела на Кинника, и он кивнул. Да, паренек имеет право это знать. – Твои родители сказали, что думают, будто ты… гей?

– Невероятно, – сказал Дэви. – Прямо так и сказали? Они что, уже всей округе разболтали? Может, и в церковной рассылке объявление дали? «Воскресная служба начнется в девять. И, кстати, Дэвид-младший, возможно, гей!»

– Конечно, нет, – сказала Бетани. – Они просто переживают, вот и все.

– Он не гей, – уверенно заявила Лия.

Бетани на секунду опешила и посмотрела на дочь. У Кинника в голове промелькнула, наверное, та же мысль, что и у нее. Подождите, а откуда Лия это знает? И, подождите, а чем они занимались здесь прошлой ночью? И вообще, подождите-ка…

– О, Лия, – сказала Бетани, – вы же не… – Она так и не закончила фразу.

– Что? Нет! – На лице Лии отразилось отвращение. – Фу. Почему взрослые так помешаны на сексе? Мы всего лишь поцеловались.

– И мне понравилось! – торжествующе воскликнул Дэви.

Кинник задумался, существует ли место еще более глухое, чем это, и не переехать ли ему туда.

Дэви, так и стоявший на крыльце, скрестил руки на груди.

– Что именно сказали мои родители?

Бетани снова посмотрела на Кинника, но тот лишь беспомощно пожал плечами. Он чувствовал себя так, словно завалил школьный курс по родительству, а теперь вдруг угодил сразу на защиту докторской.

– Ну, тебе стоит поговорить с ними самому, но они сказали, что вроде бы видели на твоем компьютере какие-то фотографии.

– Да я просто читал про бодибилдинг!

– А еще слышали, как ты говорил, что тебе нравится мальчик из колледжа.

– Марш! Я сказал, что мне нравится Марш! Да всем нравится Марш. Он же смешной!

– Кто смешной?

Все обернулись. Ашeр открыл заднюю дверцу и вылез из «субару».

– Ашер, да помолчи ты! – прикрикнула на брата Лия.

Дэви продолжил допрашивать Бетани:

– Стойте, так вы хотите сказать, что мама решила, будто я гей, из-за фоток бодибилдеров на моем компе и потому что я сказал, что мне нравится друг из колледжа?

– Ну, кажется, она сказала, что знала о твоей ориентации с тех пор, как тебе исполнилось шесть…

– Серьезно? – Дэви схватился за голову: – Поверить не могу! Это было… ну… раза три всего! Ну правда, какой шестилетка ни разу не хотел узнать, как он выглядит в платье?

Тут он почему-то посмотрел на Ашера.

– Мне девять, – сказал Ашер.

– И даже если бы я был трансвеститом, а я не трансвестит, то переодевание никак не определяет ориентацию! – Дэви уже выстраивал целую линию защиты. – Они будто в восьмидесятых застряли.

– А кто такой Тран Свистит? – спросил Ашер.

– Ашер! – снова прикрикнула Лия.

Бетани бросила еще один беспомощный взгляд на отца, словно взывая к его родительскому авторитету, но у Риса в запасе был только один выход – сменить тему и место.

– Слушайте, давайте зайдем в дом и спокойно все обсудим?

– Я с ним никуда не пойду! – Лия ткнула пальцем в младшего брата.

Ашер остолбенел:

– Я-то что сделал?