Она слишком накурилась.

Дело было весной 2002 года. Старшая школа. Десятый класс. Травка Моники. Точнее, травка парня Моники. Ну ладно, травка сводного брата парня Моники, красавчика Коннора Бранда, мрачного старшеклассника, который утверждал, что лично знаком с поставщиками элитной травки из Канады, потому что когда-то играл за юниорскую хоккейную команду – до того, как получил травму колена и сменил спорт на торговлю мордашкой (и травкой). Коннор, скользивший по школьным коридорам, будто все еще на коньках, до сегодняшнего дня даже ни разу не взглянул на Бетани; теперь же он стоял на ее кухне и мечтательно смотрел, как она пытается сделать ему сэндвич руками, которые вдруг превратились в огромные моржовые ласты.

– Этот салат какой-то странный, – сказала Бетани, протягивая лист латука Монике и Коннору. – Смотрите. Он не слушается.

– Я тебя предупреждала, – сказала Моника.

– Я серьезно. Он не хочет ложиться на сэндвич.

– Я все равно не люблю латук, – сказал Коннор. Он взял лежащие перед ней ломтики хлеба с тунцом, сложил их вместе и откусил. – Спасибо.

Бетани осталась стоять с непослушным листом салата в руках.

– Ты слишком накурилась. – Раздражение в голосе Моники как бы говорило: надо было меня слушать.

Похоже, она была права. Как и предостерегала подруга, травка оказалась посильнее того придорожного компоста, что они обычно курили. Бетани чувствовала себя так, словно на ее плечи и грудь кто-то аккуратно надел спасательный круг счастья. И шлем… всезнания? Нет, бред какой-то. Совсем не так. Казалось, будто ее кожа ожила, поры раскрылись, нервные окончания напряглись – она была одновременно слишком сосредоточенной и слишком сонной, тревожной и умиротворенной, расслабленной и возбужденной, бурлящей энергией… Она будто… будто не до конца понимала, это был лучший приход в ее жизни… или худший?

– У нее паранойя, – сказал Коннор.

– Нам пора возвращаться, – сказала Моника.

– У меня рот все время открывается, – сказала Бетани.

Коннор, наблюдавший, как девчонки спорят, снова откусил от сэндвича.

– Посмотри на мой рот, – настаивала Бетани.

– Ты говоришь ерунду, – сказала Моника.

– Я не говорю ерунду. Я говорю, что у меня рот все время открывается!

– Ты что, на уроке французского? Я тебя не понимаю.

– Я не на французском говорю!

– Боже, я же пошутила!

Бетани почувствовала, как ее охватывает паника.

– Ты издеваешься надо мной?

– Он милый, – сказал Коннор, чавкая тунцом и майонезом. – Твой рот.

– Нам надо идти, – сказала Моника. – Сейчас же.

– Я не могу пойти вот так! – Бетани указала на свое лицо непослушным листом салата.

Стойте, Коннор Бранд только что сказал, что у нее милый рот?

– Мы пропустим английский.

– Я говорю по-английски!

– Я сказала, мы пропустим урок английского! – Моника была уже на грани. – Господи, Бет!

– Блин.

Бетани совсем не хотела пропускать английский. Это был ее любимый предмет. Но в школу, с этим бешеным салатом, ластами вместо рук и незакрывающимся ртом, – ни за что.

Они уже прогуляли информатику, но это ладно – урок был откровенно неинтересным и… в общем, скучным прямо до зевоты. Учитель, мистер Кутчер (Бетани называла его «мистер Навозная Куча»), только усугублял ситуацию, обращаясь с ними так, будто они были диковинками на выставке. На курс ходило только три девчонки, и он вечно повторял что-то вроде: «Как мило, девочки изучают информатику!» – будто на дворе стоял 1958 год и они вместо домоводства записались на автодело, чтобы найти себе мужа.

Урок информатики шел пятым, сразу после большой перемены на обед, а значит, был идеальной мишенью для прогулов – поскольку кампус был открытый, они могли сходить перекусить в ближайшем кафе и вернуться в школу позже или вообще свалить, не тратя время на обед. Как сегодня, например, когда они с Моникой оказались в машине Коннора под эстакадой и вместе с ним и Иэном, парнем Моники, как следует накурились. Иэн потом вернулся в школу – у него была тренировка по футболу, – но Коннор сказал, что проголодался, и Бетани тут же вызвалась приготовить ему сэндвич с тунцом у себя дома, в четырех кварталах отсюда (родители днем были на работе). Они с Моникой тогда обменялись многозначительными взглядами. Взгляд Бетани умолял: давай с нами, а взгляд Моники ответил: я не хочу прогуливать, на что Бетани возразила: это же просто информатика, а Моника закатила глаза: ладно, но мне все это не нравится, и обещай, что мы вернемся к английскому, и вот – пам-пам – Коннор Бранд собственной персоной стоит у нее на кухне! Ест ее сэндвич с тунцом! А она держит в моржовых ластах лист упрямого салата.

Но Моника была права. Шестым уроком стоял английский с мисс Кэндлесс, которая, как они обе были уверены, спала и с мужчинами, и с женщинами (у них не было доказательств, просто она два года жила в Испании и казалась клевой) и которая давала им почитать всякие дерзкие феминистские книжки из своего списка для чтения. Нет, на шестой урок вернуться нужно было обязательно.

– Сейчас я доем и отвезу вас, – сказал Коннор.

– Все, достало. Я пошла, – вдруг сказала Моника и выскользнула через заднюю дверь, прежде чем Бетани успела куда-нибудь деть салат.

– Что это с ней? – спросил Коннор.

Бетани открыла шкафчик под раковиной и наконец выкинула злосчастный латук в ведро. Ну вот, хотя бы с этим покончено. Она начинала приходить в себя. Дурацкого салата больше не было. Но, похоже, теперь на нее взъелась лучшая подруга. Может, они подберут ее по пути в школу и Бетани извинится? Но за что? За то, что она слишком накурилась?

– Кажется, торопиться нам теперь незачем, – сказал Коннор. – Может, покажешь мне свою спальню?

Погодите-ка. А хотела ли Бетани показывать Коннору Бранду свою спальню? Не то чтобы у нее был готов ответ на этот вопрос. Хотела ли она пойти с красавчиком Коннором Брандом на дискотеку? Да, пожалуйста. Хотела ли, на глазах у всей школы, держаться с мрачным и загадочным Коннором Брандом за руки? Еще бы. Хотела ли, если уж на то пошло, потискаться с секси Коннором Брандом в его черной «джетте»? Конечно. Но он впервые заговорил с ней всего час назад – «Ну что, подружка Моники, хочешь дунуть?» – и теперь вдруг экскурсия в спальню? Это было как-то… ну… резко. Даже немного стремно. Видимо, и сам Коннор это понял, потому что тут же попытался нагнать пропущенные шаги между сэндвичем и сексом – пересек кухню, обнял Бетани и поцеловал, и сначала ей показалось странным, что у одного из самых горячих чуваков школы изо рта несет тунцом, но потом она вспомнила, что сама приготовила ему сэндвич, и все встало на свои места, и это было даже мило, так что она приоткрыла рот и ответила на его поцелуй, но тут же растерялась, не зная, куда ей деть руки, в то время как руки Коннора были уже везде и скользили по ее спине, попе, талии, поэтому она положила одну моржовую ласту ему на затылок, а вторую на грудь, и это было реально приятно…. может, и правда показать ему спальню? Хотя стоп, у нее же над кроватью постер «Городских парней»[33] висит, стыд какой… ей что, типа, десять? А еще… стоп-стоп-стоп… она что, сейчас реально потеряет девственность? Вот так? Прогуливая школу, под кайфом, с чуваком, которого едва знает? И – погодите – его рука что, залезла ей под футболку?.. И тут она услышала на крыльце знакомый звук шагов и…

– Черт! Предки! – прошептала она, отстраняясь от Коннора Бранда с его рыбным дыханием, вытолкала парня наружу через заднюю дверь и выскользнула следом – ровно в тот момент, когда из гостиной донесся голос отца:

– …по акции тогда достался…

Она аккуратно прикрыла за собой дверь и, подгоняя Коннора, сбежала вниз по ступенькам – вдоль садовой решетки, поставленной ее вечно занятым отцом для клематисов, которые выращивала ее хиппи-мама, к углу дома, продираясь через мамин любимый розовый куст.

– Пригнись! – зашипела она, и они, согнувшись, прокрались мимо большого окна столовой и выскользнули на подъездную дорожку.

К счастью, Бетани заранее попросила Коннора припарковаться дальше по улице, чтобы соседи не дай бог не проболтались родителям про машину у дома. Они на цыпочках обогнули отцовскую «ауди», а потом рванули бегом, пока не добрались до машины Коннора. Бетани распахнула дверцу и рухнула на пассажирское сиденье, чувствуя, как где-то в ушах колотится сердце.

– Чуть не попались!

– Ага, – сказал Коннор. Энтузиазма в его голосе поубавилось.

На мгновение она задумалась, продолжат ли они целоваться в машине, и тут же в голове всплыло – а стоит ли вообще связываться с парнем типа Коннора? Он ведь, скорее всего, уже осенью уедет в колледж, так что их потенциальные отношения продлились бы, ну, месяца четыре максимум?

Но, пока она прокручивала все эти мысли, стало понятно: настроение зануды Коннора Бранда переменилось.

– Надо бы тебя отвезти обратно в школу, – сказал он таким тоном, словно предки попросили его подбросить Бетани в детский сад.

– Класс, спасибо, – сказала она.

И хотя, по правде говоря, ей не хотелось показывать нетерпеливому Коннору Бранду свою спальню, у Бетани все равно появилось ощущение, что она все испортила, и от этого стало как-то грустно, а когда Коннор проехал мимо ее дома – прежде чем она успела его остановить, – Бетани подняла глаза и увидела на крыльце отца как раз в тот момент, когда он начал спускаться по ступенькам, – видимо, домой он заскочил ненадолго. Их взгляды пересеклись, и отец недоуменно проследил глазами за машиной – это то, что я думаю?

– Черт! – сказал Коннор Бранд. – Твои предки тебя видели?

– Не знаю, – ответила она.

Но предки, скорее всего, ее не видели. Может, только папа, потому что А) она не была уверена, что он ее вообще узнал, Б) та миниатюрная азиатка, что стояла с ним на крыльце, точно была не мама.

– Я… я правда не знаю, – повторила она, чувствуя, как в животе холодеет.

И нет – решила Бетани, когда Коннор высадил ее у школы и она все же успела на английский шестым уроком, – это был далеко не лучший приход в ее жизни.

* * *

Бетани закончила рассказ о сэндвиче для Коннора Бранда и загадочной подруге своего отца и откинулась на спинку кухонного стула, прикусив губу, чтобы не расплакаться. Шел апрель 2020 года. Второй месяц пандемии коронавируса. Шейн был на работе, дети играли на заднем дворе, а у Бетани была онлайн-сессия с ее психотерапевткой Пегги, которая и задала ей простой вопрос: когда между ней и отцом начались сложности? Они уже установили, что это случилось задолго до скандала на День благодарения в 2016-м. Бетани рассказала Пегги, что все детство была «папиной дочкой», но потом, в ее подростковые годы, они почему-то начали отдаляться.

Пегги сказала, что у девочек в этом возрасте часто портятся отношения с отцами, и спросила, может ли Бетани вспомнить конкретный случай. И тогда у нее вспыхнул в памяти тот день, когда она сделала Коннору Бранду сэндвич, чуть не переспала с ним и едва не попалась на прогуле своему отцу – возможно, изменщику.

– И что вы почувствовали? – спросила Пегги примерно в миллиардный раз за те четырнадцать месяцев, что Бетани была ее пациенткой. – Когда увидели отца с другой женщиной?

– Эм… Тревогу. Растерянность. Злость.

Вдобавок в тот день она мучилась от сильной паранойи – побочного эффекта новой, слишком мощной травки. Вконец же добило Бетани то, что Моника игнорировала ее весь урок английского. Он длился, казалось, часов девять, а потом она со всех ног помчалась домой и обнаружила, что тунец, соленые огурчики, майонез, горчица и хлеб по-прежнему лежат на кухонном столе. В панике она начала наводить порядок, заранее содрогаясь при мысли, что отец вернется с работы и наорет на нее за прогул. Но первой пришла мама – с дежурства в медцентре – и сразу же села за книгу. Воздушная, хрупкая Селия всегда напевала себе под нос во время чтения – и всегда фальшиво, что сводило Бетани с ума. Особенно в тот день, когда в доме все еще витал запах тунца, а от «моржовой» травы Коннора в голове гудело так, будто кто-то на полную громкость врубил там радио.

А потом… с работы вернулся отец. Бетани была готова ко всему. В уме она уже перебрала несколько вариантов оправданий, в итоге остановившись на классике – двойник. В школе есть одна девчонка, которая выглядит точь-в-точь как я. Может, ты ее видел?

Но… ничего. Ни слова. Ни косого взгляда, ни шутливого намека. Просто спросил, сделала ли она домашку, открыл пиво и устроился перед теликом смотреть матч «Маринерс».

– И что вы при этом почувствовали?

Во время онлайн-сессий Пегги всегда делала свой фон в «Зуме» размытым. Как будто она не хотела, чтобы Бетани видела, что у нее на стенах – карикатура из «Нью-Йоркера» про психолога и туповатого пациента или, может, мумифицированные головы бывших клиентов? Это приводило Бетани в легкое замешательство. Ну да ладно, лучше уж интернет-звонок с мутным фоном, чем рыдать и выдувать пузыри соплей в маску.

– Ох, сейчас… – Бетани шумно выдохнула. – Тревогу? Растерянность? Злость?

– Может, он все же вас не заметил, – сказала Пегги.

– Да нет, я почти уверена, что заметил, – ответила она. – Но, может, не узнал. Или решил: «Нет, Бетани сейчас в школе». Хотя за ужином я поймала на себе его взгляд и подумала…

– Подумала?..

– …что, если он ничего не сказал из-за… – в горле встал ком, – из-за той женщины? Ну, может, я сама себе все надумала. И это была просто приятельница, коллега или, может, он брал у нее интервью для статьи. Но то, что он сделал вид, будто ничего не было…

– Могу представить, как это тяжело. Словно вас вынудили хранить тайну вашего отца.

Тяжело ли это было? – задумалась Бетани. Возможно. Честно говоря, она не вспоминала об этом дне уже много лет, но вот почти двадцать лет спустя один только рассказ обо всем чуть не довел ее до слез.

– Наверное… можно сказать, что в тот день я впервые выбрала сторону.

– Выбрала сторону?

Бетани подумала, что ей, вероятно, уже должны делать скидку за все те разы, когда Пегги просто повторяла вслух ее же слова.

– Да. Мои симпатии будто бы сместились. Раньше я была папиной дочкой до мозга костей. В четырнадцать я бы точно сказала, что я вся в него. Что я просто терплю маму – занудную, неловкую, с ее дурацкими правилами. Я только и ждала, когда со своей крутой работы вернется папа – умный, острый на язык, смешной – и наконец начнется веселье. Но после того случая я начала видеть его в другом свете. Он казался мне эгоистичным и отстраненным. Высокомерным даже. Все выходные корпел над своей «книгой». Хотя, конечно, я тоже менялась. Я была так смущена и встревожена тем, как парни смотрели на меня, как со мной обращались. То ты им нравишься, то не нравишься; все они хотят только одного, а когда получают это одно, называют тебя шлюхой. Сейчас я понимаю, что это было похоже на ежедневную борьбу: их взгляды, руки – я все время их отталкиваю, защищаюсь, но при этом ужасно хочу, чтобы они меня любили. Казалось, это какая-то игра, где правила выдали всем, кроме меня. И в тот день, когда я увидела его на крыльце с этой незнакомкой, до меня словно стало доходить: ага… он – один из них?

– И вы никогда не рассказывали об этом матери?

– А что бы я ей сказала? Я прогуливала школу, была под кайфом, собиралась переспать с восемнадцатилетним хоккеистом-неудачником, который приторговывал наркотой. И что я, если так подумать, увидела? Папа на минуту заехал домой с какой-то женщиной. Это могла быть фотограф из газеты. Они постоянно вместе выезжали на задания.

– Но раз вы были совершенно уверены, что отец вас заметил, но все равно ничего не сказал, вы предположили худшее.

– Может, это было нечестно – относиться к маме как к жертве. Я имею в виду, что у них и так уже все шло к разводу. Они развелись через два года, когда я уехала в колледж. По сути, последние пару лет моей старшей школы они уже жили как чужие. Говорят, оставались вместе только ради меня. Причем, похоже, все было взаимно. Мама тогда уже встретила Кортланда. Но к тому моменту я выбрала сторону. Если папа был дома, я шла к себе, надевала наушники и выкручивала громкость на полную. Закатывала глаза, когда он начинал меня отчитывать. Уходила тусоваться, напивалась. Иногда вообще не приходила домой. Он злился, а я только думала: «Ну давай, и что ты мне сделаешь?» Я просто мечтала свалить из этого дома.

Пегги одарила ее самой довольной из своих профессиональных улыбок:

– Помните, с чего мы сегодня начали? Может ли ваше постоянное стремление сбежать из отношений быть связано с вашим отцом?

Бетани слегка наклонила голову. Да, именно с этого они и начали – как, впрочем, начинали почти каждую встречу, – с обсуждения ее постоянного желания, почти панической потребности, сбежать, когда становится трудно. Она резко бросала всех парней, с которыми встречалась в старшей школе и колледже, а однажды просто ушла от отца Лии, бедняги Дага, не попрощавшись: забрала ребенка и посреди ночи сбежала к маме, как только поняла (на одиннадцать месяцев позже, чем стоило бы), что басист-гастролер из группы «Затмение рассудка» вряд ли потянет роль ответственного отца.

Осознав с годами свою проблему, Бетти удавалось в течение почти десяти лет с Шейном держать это чувство под контролем (отчасти благодаря терапии), но все же в первые месяцы карантина она снова услышала в голове знакомый голос: беги! – на этот раз из-за мужа, чья вера становилась все более фанатичной.

С Шейном она познакомилась на собрании Анонимных наркоманов, вскоре после того, как ушла от Дага. Тогда она пыталась слезть с кокаина, любимого наркотика Дага, а Шейн завязал с метом и только-только начал погружаться в христианство. Бетани тронуло, с какой искренностью он принял религию. На самом деле их сблизила именно идея духовного «подчинения высшей силе». Вместе они читали Библию, вступили в молитвенную группу для молодых пар и нашли в Грантс-Пассе классную большую церковь, которую в шутку прозвали «Христи-Ленд», – там собиралось много приятных молодых христиан, а на службах пели под гитару.

Но Шейн по натуре своей был искателем. Его не устраивала спокойная, мирная церковь без евангельского пыла с простыми истинами вроде «поступай с ближними так, как хочешь, чтобы поступали с тобой». Ему нужно было развитие: выше, глубже, дальше, он жаждал ответов, искал смыслы, соединял точки. То, что он читал и слушал, постепенно наполняло его бессмысленный мир смыслом. На работе – сначала пока стелил ковры, потом уже за рулем, развозя овощи оптом, – он слушал ток-шоу по радио и под влиянием этих программ стал утверждать, что пора сменить церковь, найти пастора, который не боится говорить правду – о том, как секуляризм и социализм разрушают Америку. Он искал, как сам говорил, церковь, которая «больше опирается на Слово Божье», «готова к последней битве со злом» и «борется за возвращение Америки к ее истинному, Богом данному предназначению».

Бетани рассказала своей терапевтке, что в последние пару лет Шейн все больше увлекался теориями заговора. И чем глубже он в них погружался, тем явственнее в ней просыпалось давнее желание сбежать. Хотя до уровня плана дело так и не доходило. Мечты наяву – не больше. Иногда в своем воображаемом сценарии Бетани хватала детей, усаживала их в машину и просто уезжала. («Куда?» – спрашивала Пегги. «Не знаю, – отвечала она. – Об этом я даже не думала».) А иногда она представляла себе почти романтическую фантазию: появляется красавчик на мотоцикле, она выбегает из дома и запрыгивает к нему за спину без шлема, оставляя Ашера и Лию на попечение Шейна. Шейна, который, несмотря на свою фанатичную религиозность, был заботливым и чутким отцом, мастером по строительству домиков на деревьях и метанию снежков; черт возьми, он даже готовил неплохо – по крайней мере, все, что можно было зажарить на гриле. Он справился бы (утешала себя ее версия из фантазии), смог бы вырастить детей в одиночку.

– Не то чтобы я правда собиралась так поступить, – сказала она Пегги. – Наверное, это была реакция на то, что я чувствовала, на эту клаустрофобию.

Но раньше она никогда не связывала это чувство с отцом.

– То есть вы думаете, что все это имеет какое-то отношение к… папе?

Ох уж эта терпеливая улыбка на лице Пегги и ее пристальный, немигающий взгляд через огромные аквариумные очки. Это была вторая причина, почему терапия порой бесила – наряду с бесконечными повторениями и вопросами в духе «И что вы при этом почувствовали?». Бетани казалось, что Пегги все время старается аккуратно подвести ее к какой-то очевидной мысли. Она сразу вспомнила пожилого учителя геологии из старшей школы, который не оставлял попыток заставить учеников произнести нужное ему слово. («Крип?.. Ну же, ребята. Эра зарождения жизни? Когда происходила большая часть геологической истории Земли? Крипто?.. Неужели никто не читал? Криптоз?.. Кто-нибудь?»)

Бетани посмотрела на часы на стене. Без четырех минут четыре.

– Пегги, ну скажите мне. У нас осталось всего ничего, дети вот-вот вернутся, а это, кажется, правда важно. У меня нет времени играть в угадайку.

Пегги рассмеялась, и одно ее плечо на мгновение исчезло на размытом фоне «Зума».

– Конечно, простите. Просто это любопытно: вы говорите, что годами чувствовали одно и то же – желание сбежать, исчезнуть, раствориться. И, похоже, оно связано с пропастью, возникшей между вами и вашим отцом после того, как вы увидели его с другой женщиной, до развода родителей. Отцом, который когда-то был для вас самым близким по духу человеком. В тот день вы увидели нечто, что ранило вас, и долгие годы молчали, хранили этот секрет. Его секрет. А теперь вспомните, что делает ваш отец, когда у него случаются неприятности? Исчезает. Сбегает. Как тогда, в прошлом, – от вас с мамой. Как сейчас, когда он решил сбежать от цивилизации в дом посреди леса. И это то, чего вам самой всегда хотелось. Возможно, вы неосознанно усвоили эту модель поведения. Возможно, ваше желание сбежать – это реакция на мужчин, которые так или иначе напоминают вам отца. И, возможно, вы с ним уже двадцать лет бежите друг от друга.

Вот он – третий и самый раздражающий минус терапии. Когда наконец находишь ответ, он оказывается до смешного очевидным. Таким простым. И все время был прямо перед носом. Бетани подозревала, что работать психотерапевтом на самом деле довольно скучно: день за днем к тебе приходят люди – прозрачные, как аквариумы на ножках. В них плещется вода, и они жалуются, что не могут до конца разобраться, что с ними, но чувство такое, будто внутри кто-то плавает.

И что вы при этом почувствовали?

Бетани почувствовала, что у нее в голове взорвалась маленькая бомба. Она всегда думала, что трещина в их отношениях с отцом появилась в День благодарения в 2016 году – и виной тому удар, прогремевший за праздничным столом. Но что, если все началось гораздо раньше – в день, когда она едва не лишилась девственности и увидела своего отца с другой женщиной?

У нее вдруг возникла совершенно безумная идея: собрать детей, девятилетнюю Лию и пятилетнего Ашера, и рвануть на машине на север. Десять часов пути в самый разгар глобальной пандемии, только чтобы увидеться с отцом в его лесной глуши. Спросить, видел ли он Бетани в тот день, когда пятнадцатилетняя она проехала мимо с парнем, возомнившим себя наркобароном. Спросить, кто тогда был с ним на крыльце. Спросить, почему он все время ею так разочарован. Спросить, каково это – вот так исчезнуть из жизни всех, кому ты дорог. Внезапно она поймала себя на мысли, что именно этот неуловимый, упрямый, доводящий ее до белого каления старик может быть ключом к ее собственному беспокойному сердцу.

На экране ноутбука Пегги, ее терапевтка, подалась вперед:

– Могу я спросить, о чем вы сейчас думаете, Бетани?

– О чем я думаю? – Бетани рассмеялась. – О криптозое.

– Что ж, – сказала Пегги, бросив взгляд на часы, – давайте начнем с этого в следующий раз.

* * *

Было что-то жуткое в том, чтобы три дня спустя, той странной весной 2020 года, ехать по шоссе с детьми и почти не видеть встречных машин. Уже несколько недель они с Шейном обсуждали, как непривычно смотреть на пустую улицу перед домом, как странно видеть небо без самолетов и белых полос в вышине. Но оказаться совсем одной на шоссе? Такого опыта у Бетани еще не было. На обочинах были брошены огромные грузовые фуры, будто их водителей похитили пришельцы. Помощник шерифа, одиноко стоявший на эстакаде, сунув руки в карманы, проводил их взглядом, когда они проехали под мостом. Примерно раз в пять миль на дороге все-таки появлялась какая-то машина, и это казалось чуть ли не встречей выживших после Апокалипсиса. Бетани думала: куда, интересно, ты едешь? Другой водитель, должно быть, думал то же самое: а ты куда?

Ашер почти всю дорогу спал на заднем сиденье в детском кресле. Лия, сидевшая спереди, молча смотрела в окно, пока они мчались через марсианские пейзажи Центрального Орегона и Восточного Вашингтона: иссушенные каньоны, кратеры, останцы, острые выступы скалистых предгорий; заброшенные заправки, покосившиеся амбары и одинокие фермы, мили и мили полей – пшеница, соя, лук; гигантские металлические ветряки с медленно вращающимися лопастями. Все вокруг казалось таким пустынным, таким далеким от дождливой, изобилующей растительностью стороны Каскадных гор, где они жили. А потом – внезапно – перед ними открылась Колумбия: могучая темная река, будто вобравшая в себя всю воду с этих иссушенных плато, пробивала себе путь через скалы, стремясь к морю.

Когда Бетани сказала Шейну, что хочет съездить в Спокан к маме, а потом заодно навестить отца – без него, – он был категорически против. Как и всегда, когда он пытался разыграть свою новоприобретенную карту божьего наместника – жена, повинуйся мужу своему, как Господу, – она просто рассмеялась ему в лицо. Шейн же надул губы, что означало, что его бесконечно ранимая душа вновь была ранена.

– Это из-за того, что я сказал твоей маме? Про уханьский грипп?

– Нет, – ответила она. Но подумала: еще как да.

Селия любила Шейна – ее не отпугивали его громкие, категоричные высказывания по поводу и без. Она знала, что за всей этой бравадой Шейн Коллинз на самом деле порядочный человек с добрым сердцем. И очень хороший отец. Но, как бывшая медсестра, мама Бетани не смогла стерпеть, когда его странные теории заговора добрались до коронавируса. («Неужели он правда думает, что три миллиона врачей и медсестер сговорились и… просто так выдумали мировую пандемию? От скуки? Он вообще в курсе, что тысячи и тысячи людей умирают? Что мы делаем все, что в наших силах?»)

Они с детьми собирались остановиться в комнатке над гаражом Кортланда и встречаться с мамой и отчимом только на улице, держась на расстоянии шести футов и, возможно, даже не снимая маски. А поскольку Шейн не воспринимал всерьез ни маски, ни ограничения контактов вне семьи и продолжал собираться с приятелями, развозить заказы, ходить в церковь и на стрельбище, Бетани просто не могла со спокойной душой привезти его к своей хрупкой, почти шестидесятилетней матери и семидесятипятилетнему отчиму. Даже если они будут на улице. Даже на расстоянии шести футов.

Но дело было не только в этом.

В этой поездке Бетани планировала навестить отца и меньше всего она хотела, чтобы Шейн и Рис снова встретились. Особенно в присутствии детей.

Когда они добрались до дома ее матери, было ветрено и прохладно. С первого же мгновения Бетани поняла, что держаться на расстоянии будет куда труднее, чем она ожидала. Ей до боли хотелось обнять свою тонкую, как спичка, маму. Созваниваться по интернету было куда менее грустно, чем стоять вот так, прямо напротив Селии, и не иметь возможности подойти ближе. Они неловко застыли в патио, по разные стороны садового столика, а ее мама задавала Лии с Ашером вопросы, какие обычно задают чужим детям.

– Скучаете по школе? По друзьям?

– Я бы не скучала по друзьям, если бы мама разрешила мне иметь телефон, – сказала Лия.

– Только когда тебе исполнится четырнадцать, – сказала Бетани.

– Отлично. Просто супер. Буду последней в школе, у кого появится мобильник.

– А как же Сейлор и Скай? – вмешался Ашер.

Сестра резко обернулась и смерила его взглядом, под которым Ашер тут же стушевался и добавил:

– Они близнецы, и у них родители еще строже, чем… наши.

Кортланд все звал их зайти в дом, и Селия каждый раз клала руку ему на плечо и напоминала:

– Милый, им сейчас лучше не заходить, помнишь? Новый вирус.

– О, точно. Я слышал об этом по телевизору. Ты в курсе, Бетани?

– В курсе, Корт. – Бетани встретилась взглядом с матерью. – Очень страшная штука.

Бедный Корт, совсем старик. И бедная Селия.

На следующий день Бетани проследила, чтобы дети сходили в туалет, и они снова отправились в путь – на север, к дому ее отца. GPS-координат у нее, конечно, не было, только указания, которые Рис прислал ей по почте три с половиной года назад. Как только они выехали из пригорода, лес, казалось, надвинулся на шоссе с обеих сторон, то набегая, то вновь отступая, словно гигантские кузнечные меха. Они проезжали мимо ферм, таверн, заправок, трейлерных парков. Указатели на съездах к проселочным дорогам обещали впереди озера с названиями то в честь зверей (Лун и Дир), то в честь вообще не пойми чего (Джампофф Джо?)[34]. Десять миль по одному двухполосному шоссе и двенадцать по другому, потом свернуть на грунтовку, пересечь ручей и на втором повороте свернуть налево, в березовую рощу. Прямо как охота за сокровищами.

И вот наконец она въехала на пригорок по подъездной дорожке и припарковалась между домом из шлакоблоков и уличным туалетом.

– А что, если его нет дома? – спросила Лия.

– Он дома, – сказала Бетани. – А куда ему деться?

И точно, отец вышел из сарая. Точнее, из того, что от него осталось. Похоже, он разбирал старую постройку и складывал доски в кузов своего древнего пикапа.

– Бетани?

Он положил лом в кузов, снял рабочие перчатки и направился к ним.

Она и сама не знала, что ожидала увидеть, но человек, шагавший ей навстречу, больше походил на ее отца, чем тот нервный, измотанный Рис, который ударил ее мужа и испарился из их жизни три с половиной года назад. В тот единственный раз, когда она приезжала сюда – летом, вскоре после его переезда, – он был похож на дикаря: длинноволосый, с неопрятной бородой, все время жаловался на енотов. Но сейчас он выглядел подтянутым и мускулистым. Черты заострились. Волосы с проседью были недавно подстрижены, а за бородой явно ухаживали. Но главное, в его взгляде появилась непривычная ясность, которую Бетани прежде не замечала.

На отце была коричневая куртка, рабочие джинсы и выцветшая футболка «Портленд Трэйл Блейзерс» – он носил ее, когда Бетани была еще ребенком. Он слегка наклонил голову и прищурился, будто сомневаясь, не мерещится ли ему все это.

– Что вы тут… вы… зайдете в гости? Но я… у меня особо ничего нет… – Он взъерошил волосы. – Честно говоря, угостить мне вас нечем. Есть только кофе и смесь для блинов. Сухофрукты. Копченый лосось. Немного макарон. Как раз закончились припасы, еще не успел съездить за новыми.

– Мы все равно не сможем зайти.

– Вы проделали такой долгий путь и даже не зайдете?

– Нет, пап. Сейчас пандемия. Мы должны соблюдать дистанцию.

– Да, точно. – Он приложил ладонь ко лбу: – Все время забываю. Женщина, которая меня стрижет, заставила меня надеть маску. Она как раз говорила об этой болезни.

– Пап, о ней все говорят. И все носят маски.

– Конечно, конечно. Прости.

Как так получилось, подумала Бетани, что единственные два человека, которые, похоже, не в курсе, что творится в мире, – это ее отец и отчим? На мгновение она даже им позавидовала.

Кинник шагнул к ней, будто собираясь обнять.

– Это… можно мне?..

– Нам нужно держать дистанцию – шесть футов. – Она достала из кармана маску. – И мне, наверное, стоит надеть это.

– Даже на улице?

– Ну, пока непонятно, как это работает. Но я не хочу быть той, кто тебя заразит.

– Понимаю. Ладно, не надевай. Я сам буду держаться подальше. Но могу я хотя бы принести детям воды? Или, э-э… сухофруктов?

Лия и Ашер оба посмотрели на мать.

– Не переживай, – ответила она за них, – мы поели у мамы. – И кивнула в сторону, откуда пришел отец: – Чинишь сарай?

– Сарай? – Кинник почесал в затылке, будто и сам забыл, чем только что занимался. – А. – Он обернулся: – Нет, я его разбираю.

– Зачем?

– Знаешь, у деда за домом раньше была свалка. Тридцать лет он там всякий мусор складировал. Старые кузова. Металл, доски. Просто кидал весь хлам в одну яму. Я выкопал все это, вывез, расчистил место, посадил деревья. И стало так приятно на душе… Я вдруг понял, что именно этим и хочу заниматься. Потихоньку возвращать эти земли природе. Чтобы однажды не осталось и следа, что тут когда-то жили люди.

Не осталось и следа. Ну конечно. Почему-то ее это задело. Она не могла толком объяснить почему, но задело.

Они подошли к ручью за домом, болтая о ерунде. Лия и Ашер бросали камешки в воду, соревнуясь, у кого получится больше брызг, хотя ручей был всего пару дюймов в глубину.

Бетани то и дело поглядывала на отца. В отличие от матери, рядом с ним сохранять дистанцию в шесть футов получалось без труда – это было естественно. В детстве, как только папа возвращался домой, она не отходила от него ни на шаг. Он рассказывал ей истории о случаях на работе, расспрашивал о книгах, которые она читала. Ей нравилось видеть его имя под статьями в газете: Рис Кинник. Штатный корреспондент. Его глаза загорались, когда он читал ее школьные сочинения и рефераты по литературе, будто они с дочерью говорили на каком-то своем, особом языке – и этим языком, конечно, был язык. Она любила писать, и все вокруг постоянно спрашивали, собирается ли она пойти по стопам папочки. А потом, в старших классах, – как она уже рассказывала Пегги – между ними вдруг начала разверзаться пропасть, и в какой-то момент Бетани перестала говорить, что мечтает писать книжки, как папа.

– Как работа над книгой продвигается? – спросила она.

В прошлый ее приезд отец признался, что снова пробует писать. Начал вести дневник о своей жизни в лесу, как Торо.

– Медленно, – сказал он. – Я пока только подступаюсь, наверное? Много читаю, делаю заметки для… ну, что-то из этого да выйдет.

– Новая книга?

Он чуть заметно вздрогнул.

– Не знаю, я… возможно? А что, собственно, делает нечто книгой? Можно ли просто сшить вместе две тысячи страниц и объявить: «Вот она, книга!» Или должно быть что-то еще? Какая-то суть, внутренняя ценность, не зависящая от формы или признания публики?

Бетани вспомнила, что уже замечала это за ним в прошлый раз, отец словно начинал спорить сам с собой, как только открывал рот.

– Хотя, – добавил он, – может, и нет.

– Подожди, ты сказал «две тысячи страниц»? – переспросила она.

– Что?

– Ты только что спросил, можно ли сшить вместе две тысячи страниц и назвать это книгой. Пап, ты правда написал две тысячи страниц?

– А здесь есть рыбы? – спросил Ашер, повернувшись к ним.

– В моем детстве рыбы тут водилось даже слишком много, – ответил Кинник. – Мелкая ручьевая форель. Размером с твою ладошку. Но сейчас, боюсь, ее уже нет.

– А куда она вся делась? – спросил Ашер.

– Хороший вопрос, – кивнул его дед. – Люди строят на этих холмах новые дома, копают колодцы, и грунтовые воды со временем убывают. Теперь воды просто не хватает. Ни для форели, ни вообще для кого бы то ни было.

Бетани усмехнулась про себя. Ну не так надо отвечать на вопросы пятилетнего ребенка. Надо было сказать что-то вроде: «Они теперь живут в другом ручье», или «Уплыли в океан и стали лососями», или хотя бы «Теперь они в рыбьем раю».

– В каком вы сейчас классе, ребятки? – спросил Кинник у детей.

Этот вопрос тоже задел Бетани за живое. Он что, правда не знает?

– В подготовительном, – сказал Ашер.

– В четвертом, – ответила Лия.

И они опять принялись бросать камни в воду.

– А какие у вас любимые предметы?

– Английский и литература, – ответила Лия.

– Камни, – заявил Ашер.

И снова – бултых, бултых.

– Хороший выбор, – сказал Рис.

До этого момента Бетани все пыталась подобрать подходящий момент, чтобы завести разговор о настоящей причине своего приезда – о том озарении, которое случилось у нее на сеансе с Пегги, о том, что, возможно, холод между ней и папой возник не четыре года, а почти двадцать лет назад, когда она увидела его у дома с той женщиной. Она хотела спросить его: ты тогда меня узнал? Знаешь ли ты, откуда в нас обоих эта тяга – сбежать, чего бы ни стоило? Это что, у нас в генах? Может, мы бежим друг от друга? И каково это – наконец поддаться этому желанию?

Но теперь она подумала: а в чем вообще смысл всего этого разговора? Этот человек даже не знал, сколько лет ее детям, где они учатся. Он собирался исчезнуть без следа, оставив позади все – включая, по всей видимости, и своих родных. Вот и ответ на все ее вопросы.

Рис Кинник был воплощением эгоизма.

– Ты заметила солнечные батареи, когда подъезжала? – спросил он.

– Нет, – ответила она. – Наверное, не обратила внимания.

Они обернулись, и он указал на ряд тяжелых блестящих панелей, установленных на жестяной крыше старого дома.

– Оказалось, их не так уж сложно закрепить, даже с таким уклоном.

– Правда?

– Ага. Хотя, как ты, наверное, догадалась, с электрикой пришлось помучиться. Тут недалеко, в Форде, живет один мой приятель, Брайан, – он раньше служил в ВВС, занимался электросистемами. Вот он мне и помогает. Получить-то электричество несложно, особенно летом. Вся загвоздка в том, как его аккумулировать.

– Вот как?

– Угу.

Он продолжал в том же духе еще минут пять, рассказывая про лодочные аккумуляторы и инверторы, про то, что главная хитрость не в том, чтобы пытаться добыть как можно больше энергии, а в том, чтобы научиться расходовать ее с умом. Использовать, только когда нужно.

– Холодильник, вот что жрет больше всего, это да.

Пока он говорил, Ашер подошел и взял Бетани за руку:

– Мам. Мы скоро поедем?

– Скоро, – сказала она.

Кинник посмотрел на мальчика, потом на Бетани:

– Простите. Я все о своем да о своем. Отвык разговаривать с людьми. Даже не спросил – как ты? Как работа? Ты все еще в той школе?

– Да, – ответила она. Она преподавала английский и обществознание в небольшой христианской школе в Грантс-Пассе, куда ходили ее дети. – Ну, – добавила она, – сейчас, конечно, очных занятий нет – карантин. Многие родители уже негодуют.

– А, да, – кивнул Кинник. – Все время забываю. Этот… как там эта болезнь называется?

– Коронавирус. Ковид-19.

– Точно, точно. А Шейн? Как он?

Она уловила в голосе отца осторожную попытку сохранить нейтралитет, говоря о ее муже.

– У него все хорошо, – сказала она. – Он курьер, развозит продукты по магазинам и ресторанам. Теперь он, что называется, «незаменимый работник». Передает тебе привет.

Кинник закусил нижнюю губу.

– Кажется, я уже говорил тебе в прошлый раз, но хочу повторить: я сожалею о том, что произошло. Я осознаю, что это проблема, и пытаюсь с ней справиться. Я про мой характер. Мою импульсивность.

Я сожалею о том, что произошло? Он что, на пресс-конференции выступает? Приходит к ней на ужин, называет ее мужа идиотом, бьет его в лицо и навсегда исчезает в тумане – и теперь даже извиниться нормально не может? Мою импульсивность? Что это вообще значит? Она снова представила себе Пегги. И что вы при этом почувствовали? Бетани кипела от злости. Ей невыносимо хотелось убраться отсюда. Сбежать от сбежавшего от нее отца.

– Когда? – Ашер снова оказался рядом.

Бетани опустила глаза на сына:

– Что, зайчик?

– Ну, ты сказала «скоро». Я просто хотел понять, это через десять минут или… двадцать?

– Четырнадцать, – ответила она.

Ашер кивнул и вернулся к игре.

Бетани улыбнулась:

– Ашеру нужно, чтобы все было четко.

– Понимаю. Они оба… по-моему, они замечательные дети. Умные. Просто очаровательные. Они… ну, просто… Я думаю… ты большая моло… ты кажешься отличной мамой, Бетани. То есть не кажешься, а такая и есть, конечно.

– Спасибо, пап.

Даже когда отец с трудом выдавил из себя комплимент, Бетани почувствовала обиду. Она казалась ему отличной мамой? По напрягшемуся лицу Кинника было видно, как тяжело ему подбирать слова, как он старается.

– Ты не думал вернуться? – наконец спросила она.

– Вернуться?

– Ну да. В цивилизацию? – Она улыбнулась. – От нее, правда, не так уж много осталось.

Он провел рукой по волосам.

– Мне кажется, я тут еще не все закончил. Будто я почти… ну, что-то понял… пришел к какому-то… Даже не знаю, как назвать. Выводу? – Он покачал головой: – Нет, не то. Это как у Сартра: «Видимость не скрывает сущности, она ее раскрывает»[35]. У меня ощущение, что я подбираюсь как раз к этой видимости…

Он замолчал. Было ясно, что ему не хочется произносить это вслух, но все же он закончил:

– …к сущности всего.

Бетани опять вспомнила о вопросах, которые хотела задать отцу.

– Если не секрет… что ты пишешь?

Он усмехнулся, свел брови и прищурился:

– Ну, смотри, вся традиция западной мысли и философии буквально пропитана гуманизмом, верно? Пифагор, Аристотель, Марк Аврелий. Даже Упанишады и все им подобное. Алан Уотс, Сунь-цзы, этика, теория искусства, Сьюзен Зонтаг, экономика девятнадцатого века – все исходит из человеческого разума, все крутится вокруг человеческого опыта. А натурализм и экологическая философия, которые не ставят нас – людей – на ступень выше остальной природы и окружающего мира, существуют всего-то лет пятьдесят. Так вот я подумал… а что, если вернуться назад и рассмотреть тысячелетнюю историю философии, но уже с новой позиции, отталкиваясь не от человека, а от экологической этики? Какие идеи по-прежнему будут работать? И можно ли на основе этого создать новую метафизическую карту мира? Такую, чтобы ее можно было начертить, ориентироваться по ней, как по глобусу. А если еще и записать все это, сделать что-то вроде полевого справочника или топографической карты… Такой, знаешь… обновленный «Атлас мудрости».

На мгновение Бетани поймала себя на том, что снова с упоением слушает отца, которого так любила в двенадцать. Отца, чье возвращение с работы было главным событием дня, по чьим строчкам в газете она водила пальцем, пытаясь понять, о чем его статьи – о сносе плотин, популяции волков или ядерных отходах, – статьи, которые на деле оказывались не такими уж увлекательными, как те их сказочные версии, что он рассказывал ей перед сном. Отца, который никогда не разговаривал с ней как с маленькой – как это делали мама и учителя, – а мог заявить дочери, что политика в области лесного хозяйства должна идти дальше идей Джона Мьюра, или вдруг процитировать Сартра, или попытаться превратить какие-то абстрактные теории в «Атлас мудрости».

А потом она стала подростком и все изменилось. Она начала видеть в отце другого человека – замкнутого и угрюмого, эгоистичного, отстраненного и подавленного, и именно тогда между ними словно что-то оборвалось. Она винила его в разводе родителей, хотя оба они твердили, что решение было обоюдным, и хотя мама почти сразу же вышла замуж за Кортланда – и часа, можно сказать, не прошло.

Примерно в то же время Бетани впервые почувствовала, как сильно она сама разочаровала Риса Кинника, это было написано у него на лице, как будто он презирал каждый ее выбор. Он с пренебрежением отзывался о парнях, которых она приводила домой, особенно о Даге и Шейне (которые, по иронии, напоминали ей отца). Машины, которые она водила, курсы, которые выбирала в колледже, квартиры, которые снимала, неизменно вызывали у него смех, и он закатывал глаза, будто дочь снова и снова подводила его, разочаровывала отсутствием вкуса и странными решениями, будто никак не могла оправдать надежды, которые подавала в детстве. (И, что хуже всего, вдруг у него действительно были причины в ней разочароваться?) Даже сейчас ей было страшно представить, кого он видит перед собой. Не писателя, как он сам, не философа с «метафизической картой мира», а всего лишь учительницу на полставки, всего лишь усталую домохозяйку с двумя детьми, чей возраст он даже не потрудился запомнить, всего лишь женщину средних лет с сомнительным вкусом в отношении мужчин (как будто бы они выстраивались к Бетани в очередь, а ей оставалось лишь ткнуть пальцем в подходящего).

Нет, социальная дистанция не была для нее в новинку. Они с отцом держались друг от друга на приличном расстоянии уже двадцать лет. И если Бетани и получила какой-то ответ, приехав к нему, если он и хранил какой-то ключ к ее беспокойному сердцу, то заключался он в неожиданном осознании: ее желание исчезнуть было просто иллюзией.

Может, именно этого и хотела добиться Пегги – чтобы она своими глазами увидела пустоту в сердце этого человека, поняла всю бессмысленность ее собственного стремления к побегу.

Не исключено, что этот недостаток она и распознала в характере отца, когда была подростком. С Рисом Кинником работало то же математическое правило, которое она недавно объясняла Лии. Если знаки у чисел разные, говорила она дочке, их произведение всегда будет отрицательным. У нее и у Риса знаки разные. И вместе они дают минус.

– Четыре минуты, – сказал Ашер. Он поднял руку с красными электронными часами, которые сам с гордостью купил на подаренные на прошлое Рождество деньги. – Десять минут уже прошло.

– Хорошо, Аш, – сказала Бетани. – Спасибо, что следишь.

Вот поэтому она никогда не поступит так, как Рис Кинник, думающий только о себе.

Она никогда не отвернется от своих детей так, как он отвернулся от своего ребенка. От нее.

Бетани сказала отцу:

– Похоже, у нас осталось четыре минуты.

– Уже? – В его голосе промелькнула паника.

– Боюсь, что да.

– Но вы приедете еще?

– Конечно.

– Я был бы рад. – Он смущенно улыбнулся.

Ашер подбежал к ним с куском базальта размером с солонку:

– Можно я его возьму?

– Конечно, можно, – сказал Кинник. – Лия, а ты хочешь камень?

Девочка посмотрела на него как на сумасшедшего:

– У нас дома они тоже есть.

Отец улыбнулся Бетани:

– Она вся в тебя.

У Бетани вспыхнули щеки, когда она повела детей к машине. Лия села на переднее сиденье и пристегнулась. Ашер забрался в детское кресло, и Бетани нагнулась, чтобы застегнуть ему ремень.

Когда она выпрямилась, Кинник дернулся, будто собирался обнять ее, но тут же вспомнил про эпидемию и остался на месте.

Бетани улыбнулась, сказала:

– Ну… – и села за руль.

Прежде чем она успела закрыть дверь, он присел на корточки перед детьми, стараясь держаться на безопасном расстоянии.

– Пока, ребятки.

– Пока.

– Спасибо за камень.

– Не за что. Приезжай еще. У меня их целая куча.

Бетани уже потянулась к дверце, но вдруг остановилась и повернулась к отцу:

– Могу я тебя кое о чем спросить?

– Разумеется.

– Когда мне было пятнадцать, я однажды прогуляла школу…

– Ну подумаешь, – сказал он.

– Да нет же, дослушай. – Она рассмеялась. – Просто… когда мы ехали обратно, я увидела на крыльце тебя и… все гадала, видел ли ты меня тоже?

Он непонимающе уставился на нее:

– Черт… я… я не помню. Когда, ты говоришь, это было?

– Да ладно, неважно, – улыбнулась она. – Не бери в голову. Пока, пап.

– До встречи, Бетани, – сказал он. – Я тебя люблю.

– Я тебя тоже.

И это была чистая правда. А как иначе? Поэтому и было так больно. Она захлопнула дверь, завела машину и поехала прочь, глядя, как фигура отца уменьшается в зеркале заднего вида – он стоял на подъездной дорожке, сунув руки в карманы коричневой замшевой куртки. Выезжая на дорогу, она огляделась по сторонам, а когда снова посмотрела в зеркало, отца уже не было.

* * *

Кинник уставился в окно, где сосны сливались в размытые полосы зеленого и коричневого, будто на унылой картине Ротко. Брайан увозил их все дальше в лес, и Киннику хотелось верить, что с каждой милей они приближаются к его дочери. Похоже, они каким-то образом пропустили нужный поворот и теперь возвращались обратно по пустому двухполосному шоссе.

Проснулись они рано – Кинник на диване у Брайана, дети в спальниках на полу. После завтрака они с Брайаном сели в «бронко», заехали к Рису за паспортом и отправились к границе. За детьми обещала присмотреть Джоани. Оставив позади городок Металайн-Фолс, они пересекли границу с Канадой и двинулись на северо-запад – через девственные леса, вдоль рек и ручьев, мимо ферм, ранчо и причудливых крошечных городков. И вот, следуя расплывчатым указаниям работника заправки в Монтроузе, они приближались к фестивалю «Пайтити».

Уже во второй раз, поскольку в первый умудрились проехать мимо.

– Не понимаю, как ты мог пропустить поворот, – сказал Брайан.

– Как я мог пропустить? Ты же за рулем.

Рису уже надоело быть на вторых ролях в собственных злоключениях – сначала тот священник-боксер, потом Люси, Чокнутый Чак и вот теперь его старый друг Брайан. Когда все это закончится, когда он вернет Бетани ее детям, Кинник собирался снять остатки своей жалкой журналисткой пенсии и купить себе две простые вещи: сотовый телефон и надежную машину.

Они медленно ехали по узкому коридору между деревьями. Вдоль дороги не было ни одного дома, только редкие почтовые ящики, появлявшиеся примерно раз в милю, пока вдруг…

– Вот оно! – сказал Кинник. На дереве была прибита табличка с надписью от руки: «Пайтити». Стрелка под ней указывала на узкую грунтовую дорогу.

– Нам точно туда? – спросил Брайан.

– Похоже на то.

Брайан мельком взглянул на телефон:

– Ни связи, ни GPS. Как вообще люди находят это место?

– Видимо, в этом и прелесть, – сказал Кинник.

– А кто хоть там играет? – спросил Брайан.

– Что?

– Ну на этом «Пай… что-то там» музыкальном фестивале? Есть кто-то, о ком я слышал?

– Дай-ка вспомню. Steely Dan[36]. Элвис. Моцарт.

– Да, давай. Веди себя как мудак с единственным, кто тебя еще не послал.

– Во-первых, – сказал Кинник, – откуда мне знать, о ком ты слышал, если самая современная группа в твоем плейлисте – это Styx?[37] Во-вторых, это фестиваль электронной музыки. Ты часто слушаешь электронику, Брайан? И в-третьих, я сам понятия не имею, кто там выступает, кроме Тормоза Дага и очередной его унылой группы.

– Что ж. Прости, что посмел поинтересоваться.

Кинник тяжело вздохнул:

– Извини. Просто я чувствую себя полнейшим кретином. Но я больше не буду срываться на тебе.

– Да я понимаю, – сказал Брайан. – Это та еще нервотрепка. Если бы моя дочка слиняла на вонючий хипповский фестиваль, я бы тоже был не в духе.

Вот в чем Лия тогда призналась Киннику. Утром перед отъездом мама подошла к ее постели и прошептала секрет: папа Лии, Даг, теперь играет в новой группе под названием «Буферы», и на этой неделе они будут выступать на фестивале под открытым небом в Канаде, и – эта часть волновала Бетани больше всего – группа собиралась сыграть две песни, которые она написала много лет назад. Бетани решила «взять маленький отпуск», чтобы послушать, как ее песни исполнят вживую. Кинник совсем забыл, что когда-то она писала музыку вместе с Дагом. Точнее, как он припомнил, именно так они и познакомились – в круглосуточной кофейне в Олимпии, где Даг бренчал на гитаре, а Бетани записывала в блокнот стихи. Классический сюжет: неудавшийся поэт влюбляется в неудавшегося музыканта. Никакого хеппи-энда.

Бетани как-то показывала Киннику одну из своих песен – протестный гимн против войны в Ираке. К своему стыду, тогда, читая стихи дочери, Рис испытал нечто среднее между недоумением и пренебрежением. Хотя, по правде говоря, дело было не столько в самой песне (в памяти от нее осталась лишь одна рифма: боевые части – ненастья), сколько в том, что Бетани вообще писала песни (растрачивая талант впустую!) с этим вечно обкуренным остолопом с блондинистыми дредами и татуировками до самых запястий, от которого несло так, будто он ночевал в канаве. А теперь, судя по всему, Тормоз Даг играл «кислотное техно» в группе с гордым названием… «Буферы».

– Вы же знаете, что это такое, да? – уточнил заправщик, у которого Кинник спросил дорогу. – Буфинг?

– Не знаю, – настороженно ответил Кинник. – А что это?

– О-о-о, нет, я это вслух произносить не буду.

– Видимо, что-то связанное с наркотиками? – спросил Кинник.

– Ага, еще как, – сказал заправщик.

Он рассказал, что на фестиваль «Пайтити» обычно едут не только за музыкой, но и за дозой, и что проходит он на поляне, примыкающей к лесным угодьям провинции, и что если Брайан с Рисом просто развернутся и проедут миль двадцать пять – тридцать обратно по той же дороге – при этом парень кивнул в нужную сторону козырьком бейсболки, – то сначала будет маленькое озерцо в форме пальца, а потом, где-то через милю, появится указатель, ведущий в лес. И если свернуть туда – «ну, мимо просто не проедете». Затем он наклонился вперед и доверительно прошептал:

– Сейчас там холодрыга, грязь по колено и вонища жуткая, видели? Вообще рано еще для таких движух… Но говорят, что у них там время пожинать, а у нас – сеять[38], что-то такое. Я не в курсе, ни черта в этом не смыслю.

Парень не соврал: за указателем на «Пайтити» две грунтовые колеи лихо сворачивали в лес, и вскоре Кинник с Брайаном начали замечать машины, припаркованные прямо вдоль этой импровизированной дороги – фургоны и микроавтобусы на обочинах и поворотных площадках, всевозможные побитые легковушки и старые мотоциклы – всюду, куда только можно было втиснуть транспортное средство, его втиснули. Наконец они выехали на расчищенный участок, где машины стояли уже ровными рядами, а между двумя деревьями висел огромный баннер с надписью «ПАЙТИТИ!». И чуть дальше еще один: «Дальше – вайбы».

За парковкой начиналась большая поляна, окруженная высоким забором; внутри палатки, самодельные шатры, транспаранты и флаги. Повсюду молодежь – одни грязные и диковатые, словно жертвы стихийного бедствия, другие в замысловатых самодельных костюмах: плюшевых комбинезонах, высоких шляпах, боа из перьев, радужных принтах и индейских головных уборах. У большинства были длинные сальные волосы.

– Господи, как же я ненавижу хиппи, – сказал Брайан.

– Знаю-знаю. – Кинник похлопал друга по руке.

Брайан, выросший в резервации, вдоволь насмотрелся на всех этих бледнолицых коммунаров, ньюэйджевцев в мокасинах и самопальных «индейцев», открывших в себе Джеронимо[39], которые перебирались в лес, умоляли местных поделиться мощным шаманским снадобьем и советами, как правильно строить парильню и выкапывать луковицы камаса, и требовали племенного братства от тех, кто, в отличие от них, действительно состоял в племенах. Но и это еще не самое ужасное – Кинник знал, что вторая жена Брайана, которая ушла от него к инструктору по виньяса-йоге, была хиппи.

– Для тебя это будет нелегко, – сказал Кинник. – Знаешь, я могу найти Бетани и сам. Подожди в машине, если хочешь.

– Нет, – сказал Брайан. – Раз уж я сюда доехал, надо вдохнуть пачули полной грудью.

Он припарковал «бронко» вплотную к забору, окружавшему территорию фестиваля, рядом со старой армейской палаткой, на брезенте рядом со входом висела самодельная радужная вывеска с надписью «ЛАВКА ПРЫТКОВИКОВ – отправьтесь в ваш лучший трип с нашим гидом». Брайан с Кинником выбрались из машины.

Из палатки вышел бородатый белый мужчина лет тридцати с длинной курительной трубкой в руке.

– Боюсь, здесь парковаться нельзя.

На нем была шляпа-хомбург с отделанными бахромой полями, расстегнутая желтая рубашка, с десяток ожерелий и бус на груди, бриджи, заправленные в высокие сапоги, перчатки без пальцев и поясная сумка, затейливо расшитая бисером. На сумке висел значок с надписью «ШЕФ».

– А вы у нас шеф чего? – спросил Брайан. – Полиции?

– Простите, боюсь, не уловил отсылку, – ответил тот слегка чопорно, будто неделю провел в английской школе-пансионе.

– Я про значок на сумке. Там написано «ШЕФ».

Он посмотрел вниз, и напускная манерность на миг испарилась.

– А, нет же. Джеф, а не шеф. – Мужчина стер со значка налипшую грязь, и оказалось, что там действительно написано его имя – Джеф. – Но, право слово, здесь парковаться нельзя.

Он указал назад, в сторону, откуда они приехали:

– Парковка разрешена только на той стоянке, что за вами. – Он кивнул туда, и бахрома на его шляпе закачалась. – И дальше, вдоль дороги.

– Мы скоро уедем, – сказал Кинник. – Мне просто нужно найти дочь. У нас тут чрезвычайная ситуация. Это касается ее детей.

Киннику стало неловко, что его слова прозвучали так, будто с детьми Бетани случилось нечто ужасное. На самом деле они, целые и невредимые, сейчас сидели с Джоани дома в Форде, уплетали печенье с кленовым сиропом и запивали горячим шоколадом. Ашер наверняка засыпал Джоани вопросами про коренных американцев, а совсем притихшая Лия продолжала хранить свои подростковые секреты, все сильнее напоминая Рису юную Бетани из его воспоминаний.

Шеф-Джеф по-прежнему таращился на машину Брайана, стоявшую прямо перед вывеской его «ЛАВКИ ПРЫТКОВИКОВ».

– Поверьте, я вовсе не хочу усложнять вам жизнь, но парковаться здесь можно лишь с разрешения совета племени.

– И что это за племя такое? – спросил Брайан. В его голосе уже слышалось раздражение.

– Племя пайтити, – сказал Джеф и махнул рукой: – Вам вон туда.

– У меня кузен в совете племени спокан, – сказал Брайан. – Это считается?

Видя, что Брайан начинает заводиться, Кинник кашлянул и спросил:

– Не подскажете, где здесь живут артисты?

– Есть еще один палаточный городок, возле сцен, на холме. – Джеф указал на противоположный угол поляны. – Часть групп остановилась там.

– А что это за зверь такой – прытковик? – поинтересовался Брайан.

Джеф наклонился поближе, вся его чопорность снова куда-то исчезла.

– Да самый обычный псилоцибин, мужик, – сказал он. – Я стырил это название из «Легенды о Зельде»[40]. Прикольно звучит, да? Я гид. Понимаете? Организую путешествия. ЛСД. Грибы. Все что пожелаете.

– А вы, случаем, не знаете, где нам найти «Буферов»? – спросил Кинник.

Джеф прищурил один глаз:

– Я бы на вашем месте лучше не пробовал. В вашем-то возрасте.

– Чего не пробовал?

– Буфинг. Но если уж решитесь, есть парочка правил, которые нужно помнить. – Он посмотрел на Кинника, потом на Брайана, потом снова на Кинника. – Во-первых, никогда не пользуйтесь одной трубочкой на двоих. И, во-вторых, не переворачивайте трубочку ни при каких условиях. У нее есть только одно правильное направление.

– Вы не поняли, – сказал Кинник. – «Буферы» – это название группы, которую я ищу. В ней играет бывший парень моей дочери.

– А-а-а! Теперь ясно, – сказал Джеф. – Умно.

Киннику совсем не хотелось задавать следующий вопрос, но он знал, что придется:

– Но все-таки скажите, чтобы я не оконфузился на людях… что это вообще такое?

– Буфинг? А, да, – Джефф хохотнул: – Оконфузился, говорите? Ну, это когда кто-то вдувает вам наркотики, обычно кетамин или раствор экстази, прямо в задний проход.

– Ну да, как я сразу не догадался, – буркнул Брайан и отвернулся, будто получил окончательное подтверждение всем своим догадкам.

– У молодежи это нынче модно, – сказал Джеф, как если бы они втроем были матерыми старожилами, знающими толк в подобных вещах. – Считается, что так кайф приходит быстрее. – И снова тем же доверительным, будничным тоном добавил: – Но между нами… когда я дойду до того, чтобы вдувать себе наркотики в жопу, чтобы торкнуло… – Он развел руками: мол, нечего и говорить. – А что касается вашей группы, я, к сожалению, ее не знаю. Но вы можете спросить у Инкарри. Уверен, он подскажет, где искать этих ваших «Буферов».

– У кого? – Кинник даже не был уверен, что расслышал правильно.

– Инкарри. Он вроде как руководит фестивалем, неофициально, – объяснил Джеф. – А имя такое в честь последнего вождя инков. Настоящего Инкарри испанцы изрубили на куски и разбросали на мили вокруг, но легенда гласит, что однажды его тело регенерирует и он поведет народ в новый рай.

– А рай этот, значит… – Кинник поморщился, – на техно-фестивале?

Джеф рассмеялся:

– Наверное. В первый день мы выбираем почетного Инкарри, и он отвечает за Пачамаму – территорию фестиваля, а еще возглавляет Рунакуну – местный племенной совет – в Куско. А Пайтити – это последний рай инков.

– Вы же в курсе, что мы сейчас в Канаде, да? – спросил Брайан. – Не в Перу.

– Эй, – Джеф поднял руки, – я всего лишь скромный торговец грибами в начале фестивального сезона. Не я придумываю этот бред, я просто им пользуюсь.

Брайан, похоже, начал проникаться к Шефу-Джефу симпатией. Он кивнул на его палатку:

– Слушай, а ты пиво не продаешь?

– Увы, на фестивале алкоголь запрещен.

– Погоди. То есть тут можно задувать себе в зад тяжелые наркотики, но нельзя выпить светлого?

Похоже, ничего смешнее Шеф-Джеф еще ни разу не слышал.

– Ха! Точно! Никогда об этом не думал.

Он выставил кулак, и Брайан, пожав плечами, отбил его своим.

– Постойте-ка, – сказал Джеф. Он зашел в свою палатку и вернулся в очках для чтения, разглядывая афишу концерта. В руках у него было два бейджа на шнурках. – А вы не про «Сабвуферов» интересуетесь? – Он ткнул в одно из имен, написанных на афише мелким шрифтом.

– Может быть.

– Я про них не слышал, но… – Джеф глянул в сторону палатки, – желающих отправиться в трип сейчас негусто, а раз «Сабвуферы» выступают на сцене «Тонатиу» уже через… – он сверился с дорогими на вид серебряными часами, – сорок минут, то пойдемте, я вас проведу.

* * *

Бетани села в спальнике, тяжело дыша и дрожа от холода. Мерзкое, колющее чувство снова накрыло ее, пришло вместе с ознобом, теснотой в груди, подергиванием мышц и ощущением, что ее вот-вот просто-напросто вытряхнет из собственной кожи. О чем она вообще думала? Оставить детей и умчаться в глухой лес на музыкальный фестиваль со своим бывшим? Она правда думала, что это ей поможет? Что станет меньше тревоги? Меньше тоски? Это было все равно что лечить ожог горелкой. Приступы паники возвращались с перерывами с тех пор, как умерла ее мама, больше месяца назад. Психотерапевта Бетани потеряла, когда уволилась из школы и ее страховка была аннулирована, и теперь она не знала, что делать. Когда накатывал приступ, тревога вырастала стеной, за которую было невозможно заглянуть. И, как выяснилось, от панических атак нельзя просто сбежать – даже если уйти в лес.

Она опустила голову между коленей и попыталась дышать. Глубокий вдох – задержка. Медленный выдох. Задержка. (Дыши по квадрату, советовала ей Пегги.) Но тут по груди и рукам снова прокатилась волна паники. Господи! Она зажала рот ладонью, чтобы не закричать.

– Эй, Би. – Круглое лицо Дага появилось в проеме палатки. – Поспала немного?

Бетани подняла голову. Она была рада, что он здесь.

– Опять началось, – услышала она свой голос, тихий и хриплый.

– Ох, Би, мне так жаль.

Он забрался в палатку и протянул ей руку, но приближаться не стал. Ей все еще было непривычно видеть Дага таким: некогда худощавый, весивший не больше пятидесяти килограммов, парень со светлыми дредами превратился в лысого мужчину средних лет весом под центнер. Но глаза были все те же – добрые.

– Может, отвезти тебя в больницу?

– Не надо. Я справлюсь. – Она взглянула на часы: – Разве тебе не пора на сцену?

– Скоро, да, – кивнул Даг. – Мы как раз настроили аппаратуру. Хотел убедиться, что с тобой все в порядке, прежде чем мы начнем.

Несмотря на весь ужас – смерть мамы, новую церковь Шейна, проблемы дома, нервозность, панические атаки, бессонницу, ее сомнительные решения и этот безумный музыкальный фестиваль, – Бетани правда была благодарна Дагу за его заботу. И уважение.

Четыре дня назад, так и не сумев заснуть, накачанная кофеином и адреналином, она присела у кровати Лии и разбудила ее. Было полседьмого. Шейн на рассвете уехал в Бастион – готовиться со своими дружками-головорезами к грядущей священной войне, и Бетани прошептала дочери, что тоже уезжает – на несколько дней, в Канаду, послушать, как написанные ею песни исполняет группа отца Лии, и что никому нельзя об этом рассказывать. («Если не спросят напрямую, то ты не врешь, а просто недоговариваешь».) В морозилке был недельный запас обедов, в ящике стола лежали списки для чтения, а на случай, если Шейн вдруг пустится за ней в погоню, в зимнем сапоге Лии она спрятала инструкцию для Анны о том, куда отвезти детей. Затем она поцеловала дочь, велела снова засыпать, оставила Шейну короткую записку («Мне нужно побыть одной. Пожалуйста, не ищи меня»), схватила паспорт и заранее собранную сумку и выскочила за дверь – через дорогу уже ждал Даг в стареньком отцовском «файрберде» семьдесят второго года, который он кое-как, но с любовью отреставрировал. Она запрыгнула в машину, и они сорвались с места, прямиком к канадской границе. Дорога была чудесной – теплый весенний день, окна наполовину опущены, в салон врывается свежий воздух, в магнитофоне старые кассеты Traffic[41] и Violent Femmes[42]. Она почувствовала, как с души спадает камень. Они с Дагом дали друг другу пять, когда пересекли границу, а потом еще раз, когда связь на их телефонах пропала окончательно. На последнем отрезке пути Бетани высунула руку в окно и позволила ветру управлять ею, словно маленьким самолетом, – так же, как делала в детстве.

В ту первую ночь они разбили палатку рядом с другими ранними пташками в лагере для артистов и их команд. Бетани все еще испытывала опьяняющее чувство свободы, будто продолжала мчаться в машине с открытыми окнами, – чистую эйфорию. Впервые за десять лет она покурила травку, из трубки в форме маленького «фольксвагена жука», всего одну затяжку, чтобы вспомнить, как она обжигает горло, и доказать самой себе, что теперь она свободна от пуританских правил Шейна. Она позволила женщине из соседней палатки – мощному вихрю хипповской энергии, представившейся как Мама Килья («Богиня луны, любовь моя», пояснила та), – нарисовать полумесяцы на обеих щеках и наслаждалась компанией чудаков, собравшихся вокруг костра, который для них развел Даг (правда, когда они решили пожарить на огне маршмеллоу, Бетани отказалась предварительно замочить их в растворе марихуаны, как сделало большинство). Вечер был волшебным: гитаристы играли по очереди, звезды горели над ними ярко и упрямо, а прохладный горный ветер загонял всех под одеяла, и Бетани удалось заглушить свое чувство вины, устроившись между Дагом и пышной Мамой Кильей, и они втроем, хихикая, грелись у огня. Той ночью, лежа в одной палатке, она даже позволила Дагу поцеловать ее… И именно тогда у нее случилась первая паническая атака.

Что она вообще тут делает? Она уже давно не та, кем была раньше. И что бы она чувствовала, если бы Лия поступила подобным образом? Она начала плакать, хватая ртом воздух.

Даг сел рядом:

– Все в порядке, Би?

Она заставила его пообещать больше не давать ей наркотики.

– Я же не заставлял тебя, – запротестовал Даг. – Ты сама захотела!

– Да, я понимаю! Просто… я больше так не могу. И это… – она указала на их спальные мешки, – я не уверена, что хочу этого. Я… я не знаю. – Она зарыдала. – Прости, Даг, но… я просто… я…

Она не успела договорить.

Даг положил ладонь ей на лоб.

– Би, тебе не за что извиняться. И я бы никогда не стал на тебя давить. Надеюсь, ты это знаешь.

Она знала. И, немного успокоившись, в конце концов заснула, тихо бормоча под нос, как мантру, то, в чем убеждала себя каждую секунду с тех пор, как покинула дом: С детьми все в порядке. С детьми все в порядке. Даг сдержал слово, с той первой ночи он больше не пытался ее поцеловать.

Даг протянул ей бутылку воды.

– Спасибо, – сказала она. – Иди. Я сейчас подойду.

– Когда будешь готова, иди в ту зону сбоку от сцены. Помнишь, где она?

– Да.

– У тебя есть пропуск за кулисы?

Она подняла свой бейдж, чтобы он видел.

– Отлично. Мы сыграем «Ты мне не верь» прямо перед выходом на бис.

– Это правда не сон?

Он спародировал низкий голос диджея:

– Парни говорят, это хит, Би.

Она рассмеялась.

– Давай, Даг. Я скоро приду.

Он вылез из палатки. Бетани, в лосинах и толстовке, выбралась из спального мешка и выключила небольшой аккумуляторный обогреватель, стоявший под металлическим столиком между их спальниками. От других участников она узнала, что фестиваль «Пайтити» традиционно проводился с конца апреля по начало мая и был приурочен к празднику инков в честь сбора урожая – Аймораю.

Но весной в Канаде было сыро и холодно, и примерно так же было на душе у Бетани в последние пару дней. Порой она не могла понять, от чего дрожит – промозглого воздуха или тревоги и недосыпа. Конечно, отмечать шестисотлетний южноамериканский праздник урожая в канадских лесах было просто смешно. Но полная абсурдность этого заставила ее задуматься о своей собственной жизни: было ли это страннее, чем то, что ее семья оказалась в плену у переработанного, трактованного слишком буквально, двухтысячелетнего ответвления древней ближневосточной религии? До того как Шейн, словно лягушка, обманом сваренная в медленно закипающей воде, обратился к Богу, вера была для нее чем-то личным – голосом в голове, который, казалось, шел откуда-то извне, даря ей чувство смысла, возможность испытать нечто большее, нечто объединяющее и тихое, мирный путь за пределы собственного «я», подальше от наркотиков и алкоголя, прочь от одиночества и неуверенности ее юности. Когда она, по настоянию матери, сходила на пару встреч Анонимных наркоманов, то обнаружила, что находит утешение в сдержанных унитарианских убеждениях Селии и даже в восторженно-фанатичной вере Шейна.

Но путь, по которому пошел Шейн, – тот, что в конце концов привел его в Церковь Благодатного Огня и Армию Вечного Света, – не был «тихим». И уж точно не был «мирным». Шейн помешался на теме конца света, а пастор Галлен описывал свою церковь как «трепещущую невесту, украшенную к возвращению нашего Царя». Вся эта смесь параноидальной мужественности и апокалиптического христианского абсолютизма, темный союз страха и тестостерона, изменили Шейна. Но, если быть честной, желание сбежать с цирком возникло у Бетани не только из-за помешательства мужа. Дело, вероятно, было даже не в смерти матери (хотя именно ее смерть окончательно выбила почву из-под ног). Причина была сложнее, пряталась глубже.

Бетани надела пальто, шапку и перчатки и отважилась выйти из палатки.

Каждый раз, выбираясь наружу, она вспоминала сцену из «Волшебника страны Оз», где Дороти выходит из черно-белого домика в странный мир, полный красок. Ей даже стало любопытно, как назвала бы все эти причудливые оттенки Лия. Загорелая попа, пляжный мяч в грязной луже? Вокруг были яркие палатки геометрических форм и небольшие прозрачные геокуполы, плакаты с рисунками в стиле тай-дай, индейские одеяла и вывески с рекламой веганских тако, свежих фруктов и энергетиков. Танцоры с разрисованными телами проплывали мимо, как привидения. Петляя между ними, Бетани запнулась о стропы чьей-то палатки и чуть не упала, но удержалась на ногах. Было приятно находиться на солнце, и ее тревога начала рассеиваться. (С детьми все в порядке, с детьми все в порядке.) Она присоединилась к веренице людей, идущих по тропе к дневной сцене, названной в честь бога солнца – Тонатиу. (Она радовалась, что «Сабвуферы» выступают именно там, хоть это и означало, что они группа не первого ряда. Название главной ночной сцены она даже выговорить не могла.) Вдоль тропы с десяток человек стояли перед полуобнаженной женщиной, которая рисовала что-то абстрактное на огромном полотне. На фестивале Бетани постоянно видела людей в плюшевых костюмах животных – может, они были фурри, а может, просто мерзли. Однако не меньше было и тех, кто щеголял в шортах и рубашках нараспашку, в открытых платьях, открытых топах и даже открытых купальниках. Хоть убей, Бетани не могла понять, как этим ребятам не холодно ходить полуголыми в сыром лесу.

У сцены «Тонатиу» охранники, извиняясь, торопливо проверяли бейджи и билеты, осматривали поясные сумки и рюкзаки, и люди проходили через ворота под массивной черной Чаканой – крестом инков. Бетани показала свой пропуск, и ее направили по тропинке между заграждениями из стальных стоек, похожими на ряды велопарковок, к небольшой огороженной лужайке сбоку от сцены, где на пледах и складных стульях уже сидели музыканты, их подружки, техники и случайные халявщики.

На сцене бородатый мужчина с голым торсом, в кожаных легинсах и с нарисованной на лице красной маской Бэтмена, сунув руки в задние карманы, страстно убеждал публику соблюдать установленные часы тишины, сортировать мусор и сообщать о проблемах в медпункт.

– И на этой ноте, – сказал он, – дорогие друзья, возлюбленные, будущие возлюбленные, собратья по вере во всеобщую любовь и единение… пожалуйста, поприветствуйте: «Буферы».

Даг рассказал ей, что хоть группа на самом деле называлась «Сабвуферы», но однажды на выступлении они шутки ради объявили себя как «Буферы», чем сразу завоевали признание слушателей, которые потом начали активно скачивать их треки. С тех пор это стало частью их образа.

– Название, в смысле, – пояснил он. – Не сам буфинг.

Дагу было сорок, почти на пятнадцать лет больше, чем его коллегам по группе. Когда «Сабвуферы» переехали из Колорадо в Портленд, он начал давать уроки игры на басу одному из парней, и его пригласили присоединиться к группе после того, как Даг познакомил ребят со своим увлечением: он любил возиться со старым бас-синтезатором Roland TB-303, изменяя его звучание так, чтобы басовая линия была одновременно и приятно-попсовой, и дерзкой. Получался саунд, который, по его словам, отсылал к техно восьмидесятых, старому эйсид-хаусу, немецкому трансу и бельгийскому рейву. Как-то раз, в порыве вдохновения, он попробовал замедлить этот бит, и вышло то, что он сам называл «фанково-фолковой, минималистичной, фламандской танцевальной электронщиной на прозаке».

– Э-э-э, ясно, – сказала Бетани, не поняв ни слова, кроме «восьмидесятые».

Но вот в чем дело: ей нравились «Сабвуферы»! Их музыка была единственным, что хоть немного успокаивало ее в последние несколько дней. Все остальные группы звучали для нее одинаково – один трек плавно перетекал в другой, и от их монотонных, механических ритмов она только больше тревожилась. У «Сабвуферов» бит был медленнее, мягче, фанковее, более завораживающий, с налетом фолка, а когда подключался вокалист, музыка приобретала почти неземное звучание, и пульс Бетани замедлялся. Может, в этих робких, псевдофутуристичных басовых линиях Дага она слышала отголоски его старых песен – светлых, жизнеутверждающих гитарных мелодий, которые он играл ей в те пять лет, что они были вместе. Музыканты в группе играли слаженно, но воедино все объединял худенький вокалист со своим тонким, воздушным голосом, хоть Бетани иногда и казалось, что его самого может сдуть со сцены порывом ветра, словно перекати-поле. И все равно она гордилась Дагом, который каким-то образом сумел вырасти из вечного ребенка в мамочку группы: пожертвовал ребятам свой фургон для перевозки инструментов, следил за их «финансами» и старался предостеречь молодежь от тяжелой химии.

Музыканты неторопливо вышли на сцену, взяли инструменты, встретились взглядами и, кивнув друг другу, заиграли; трое молодых ребят стояли на переднем плане, а Даг держался особняком, на своем маленьком ритм-островке с басом и синтезатором. Музыка сразу же накрыла Бетани, и ей стало легче. Что еще нравилось ей в «Сабвуферах», так это то, что они делали паузы между песнями, в то время как большинство других групп превращали свои выступления в бесконечные техно-попурри. Бетани сидела на складном стуле рядом со сценой и, закрыв глаза, покачивала головой и постукивала ногой в такт. Прямо за ограждением, отделявшим ее от толпы, люди танцевали всеми мыслимыми способами, словно они вернулись во времена Grateful Dead[43], одни вертелись на месте, как дервиши, другие тянули за невидимые канаты, женщины кружились так, что их сарафаны взлетали, открывая взгляду легинсы, а бородатые мужчины кивали головами, как клюющие зерна куры. Несколько человек, стоявших в ряд, крутили на голых талиях хулахупы. Мало кто из них попадал в ритм, но эта неловкость была по-своему очаровательна. Как ни странно было оказаться здесь, Бетани нравилось, что на фестивале почти не чувствовалось осуждения. Ты реинкарнация мезоамериканского шамана, лишенная чувства ритма? А я буду танцевать в костюме енота. Ты разрисуешь тело от макушки до пят? А я сбегу от детей на пару дней, чтобы прятаться в палатке и рыдать, пока не обессилю.

И все же Бетани чувствовала себя не на своем месте. Старше, трезвее – она ощущала себя именно той, кем и была: сбежавшей домохозяйкой, оставившей детей с чрезмерно религиозным мужем или – если Шейн вдруг решит ее искать, в чем она, впрочем, сомневалась, – отправившей детей к своему сварливому пожилому отцу-затворнику в лес. Она невольно улыбнулась, представив эту маловероятную картину: ее рассеянный папаша, который в последнюю встречу даже не знал возраста своих внуков, вынужден терпеть бесконечные вопросы Ашера и постоянные перепады настроения Лии.

Но вдруг эта мысль заставила ее похолодеть. Подождите, а какое сегодня число? Если Анна и правда отвезла детей к дедушке, то не забыла ли дочь взять с собой прокладки? Если у ее старика и не было чего-то на его богом забытом ранчо, так это женских средств гигиены. До сих пор месячные Лии были такими же нерегулярными, как и у самой Бетани в тринадцать. Ее снова захлестнуло чувство вины (С детьми все в порядке, с детьми все…), но как раз в этот момент очередная песня «Сабвуферов» достигла туманного крещендо, и рефрен в ее голове сменился на: что же я наделала?

Последние полгода выдались мучительными по тысяче разных причин: переезд в Спокан, болезнь и смерть Селии, невозможность найти работу в Спокане, кроме подработки учительницей на замену, попытки Шейна приобщить всю семью к Церкви Благодатного Огня (только Лия проявляла к ней хоть какой-то интерес, но главным образом из-за влюбленности в сына пастора, Дэвида-младшего). Нет, этот год целиком и полностью подкосил Бетани. Сошла ли она с ума, раз приехала сюда? Может, связи с реальностью теперь разорваны окончательно?

Бетани закрыла глаза и попыталась снова позволить музыке успокоить ее. Она утонула в ванилистом запахе хвои, звуках толпы и ангельском голосе вокалиста «Сабвуферов», вытягивавшего долгие гласные. Она чуть покачивалась, и время текло вместе с их спокойным сет-листом, пока вдруг Бетани не услышала:

– Спасибо. Мы «Сабвуферы». Или «Буферы». Как вам больше нравится. – Певец кивнул в сторону, где сидела она: – А следующая песня – от нашей подруги, Бетани Кинник.

Ее девичья фамилия – о, какое это было чувство свободы! Раздались аплодисменты и одобрительные возгласы, и послышались знакомые аккорды – группа заиграла ее песню, вкрадчивую и зловещую «Ты мне не верь». Песню о разрушительной силе маниакальной любви она написала после того, как съездила с Дагом в один из его первых туров, в 2008 году, когда тогдашняя его группа была на своем пике – в том смысле, что иногда они могли позволить себе останавливаться в отелях во время гастролей.

Ты мне не верь, – так начинался припев, – Я не друг, а зверь / Я пришел владеть / Понимаешь ведь? / Сердце в карман / Там его дом / Руки в кольцо / В ладони ладонь / В вечных объятиях / С тобою уснем.

Вокалист «Сабвуферов» своим высоким, воздушным голосом придал ее строкам еще более призрачный оттенок, словно лирический герой предсказывал собственную гибель. Бетани посмотрела на танцоров: большинство уже перестало кружиться и тянуть за невидимые канаты, теперь они просто смотрели на сцену, будто в театре. Какую гордость она испытала! Это же моя песня! И талантливая аранжировка Дага – филигранно выверенные переборы гитары, гармоничный припев, звон тарелок, похожий на звук бьющегося стекла, – вызывала у нее гордость за них обоих.

Музыка стихла под аплодисменты и крики фанатов, и певец тихо произнес:

– Спасибо вам, ребята.

Он указал открытой ладонью на маленькую зону сбоку сцены, где подружки музыкантов сидели на пледах и складных стульях. Бетани смущенно улыбнулась и помахала рукой Дагу, а тот приложил руку к сердцу и протянул в ее сторону.

Кто-то в толпе, очевидно, тоже оценил песню, потому что оттуда вдруг раздался голос: «Бетани!» Сперва она растерялась и обернулась, вглядываясь в обкуренные и разрисованные лица по другую сторону ограждения. И снова: «Бетани!» Голос был знакомым, но доносился будто из совершенно другого мира.

Справа, у края танцующей толпы, завязалась какая-то суета – кто-то проталкивался вперед, – и то, что Бетани увидела дальше, отказывалось укладываться у нее в голове: ее отец пытался перелезть через шестифутовый забор из рабицы, отделявший «вип-зону» от танцоров и людей с хулахупами. Два охранника уже спешили его остановить. Им мешали пожилой индеец в бейсболке и бородатый мужчина в расстегнутой рубашке и шляпе-хомбурге – они пытались оттащить охранников, когда Рис, взобравшись-таки на забор, снова крикнул:

– Бетани!

Он вырвался из хватки блюстителей порядка и, перевалившись через ограждение, упал с высоты шести футов на спину.

– Бетани! Твоя песня! – воскликнул он, вскакивая. – Она потрясающая! – И бросился к невысокому металлическому заборчику, ограждавшему «вип-зону», но зацепился ногой, перелезая через него.

Бетани поднялась со складного стула и пошла ему навстречу, но дрожащий голос, сорвавшийся с ее губ, принадлежал не взрослой женщине, а испуганной девятилетней девочке:

– Папа?

Отец, в футболке с группой Glass Animals, выглядел ужасно: щека распухла, под глазом уже начинал зеленеть темный фингал.

– Что ты тут делаешь?

Теперь их разделяло всего пятнадцать футов. Отец открыл рот, чтобы ответить, но тут же снова оказался на земле – крепкий охранник сбил его плечом и повалил, впечатав и без того разбитое лицо в вытоптанную траву.

– Все, дедуля, заканчивай, – сказал он.

* * *

По дороге на выход Кинник остановился и оглянулся через плечо. На фоне заката «Сабвуферы» играли на бис и звучали, на удивление… не так уж и плохо. Что-то вроде более дерзкой, синтезаторной версии Seals and Crofts[44] (сравнение, которое, как он подозревал, группа либо вообще не поняла бы, либо уж точно не оценила). Один из охранников снова резко дернул его за руку, и Рис продолжил свое вынужденное шествие, сопровождаемый этими злыми амбалами. Бетани, Брайан и Джеф шли следом, пока всю четверку гнали через загон сбоку от сцены, против потока покачивающихся танцоров, потом через заднюю часть толпы, мимо сидящих на склоне людей, и, наконец, к входным воротам сцены «Тонатиу».

Бетани не сводила глаз с отца, идущего между двумя громилами, будто все еще не могла поверить, что это действительно он. Кинник пытался объяснить охранникам, что искал в толпе свою дочь и не смог сдержать эмоций, когда музыканты указали на нее со сцены, но сбивший его с ног амбал (видимо, любитель барабанов) снова оборвал его.

– Слушай, приятель, – повторил он. – Мне вообще. По барабану.

Другой охранник сказал:

– Может, в следующий раз просто попробуешь позвонить своей дочери?

Рис хотел было заметить, что здесь вообще-то не ловит связь, но вместо этого пообещал, что так и сделает.

Только когда они оказались за воротами и Джеф крикнул вслед охранникам «Мир вам!», Бетани повернулась к отцу:

– Папа, ты что тут делаешь? Где дети? И что с твоим лицом?

– Дети в порядке, – сказал Кинник.

Затем он поведал обо всем, что случилось: как два дня назад Анна появилась на его крыльце с внуками, как Рис отвез их в Спокан на шахматный турнир…

– Ты отвез Ашера на турнир? Как он сыграл? – Бетани слегка улыбнулась. – До шахматного гения ему пока далеко.

– Ну, оказалось, что мы перепутали дату. Юношеский турнир будет только через месяц.

…и как Шейн, похоже, позвонил своим приятелям-головорезам из Армии Вечного Света, чтобы те забрали детей, и двое из них появились у шахматного клуба… – Он указал на свои щеку и глаз: – Это как раз их рук дело.

– Ох, папа! – Бетани прикрыла рот рукой.

…и о том, как эти спятившие ополченцы увезли его внуков, и как Киннику помог отставной полицейский, «друг друга», которому удалось разыскать злодеев, и как они поехали в Бастион, чтобы вернуть детей…

– Подожди, ты был в Бастионе?

…и как Чак, этот бывший коп, отдал ему свой пикап, а сам остался, чтобы задержать преследователей, и как он прострелил шину Дину Баррису, а потом другой мужик выстрелил Чаку в бедро…

– Боже мой, папа! Он жив?

…и да, Чак поправится, но окружный шериф Глен Кэмпбелл и, может, даже полиция Спокана сейчас разыскивают его, Риса, и ему уже сообщили, что у него как у деда нет никаких прав («Пожалуй, дед из меня и правда никудышный»), и что ему нужно, чтобы Бетани вернулась и объяснила, что он не похищал собственных внуков…

– Просто охренительная история, – сказал Джеф Брайану.

– У меня винтовка с собой, – сказал Брайан.

– Я даже не сомневался! – воскликнул Джеф.

Кинник так и не понял, как следует истолковать выражение лица Бетани, – что-то среднее между «Прости, что я тебя в это втянула» и «Не могу поверить, что ты так облажался».

К тому моменту они дошли до их с Дагом палатки. Дочь приложила ладонь к виску, пытаясь привести мысли в порядок.

– И… где в итоге сейчас дети?

– У меня дома, – сказал Брайан.

Она повернулась к нему:

– А вы…

– Ах да, – сказал Кинник. – Это Брайан, мой друг. Он живет недалеко от меня, в Форде. Дети сейчас с его женой, Джоани.

– Подругой, – поправил Брайан, а Шеф-Джеф в очередной раз протянул ему кулак.

– У них что-то вроде гражданского брака, – пояснил Кинник.

– Понятно, – Бетани обернулась к Джефу: – А вы…

Джеф снял шляпу и поклонился:

– Великий и ужасный Джеф, проводник в самые дальние уголки человеческого сознания.

– Ну конечно, – сказала Бетани, прикусила нижнюю губу, а потом, словно обдумав полученную информацию, решительно произнесла: – Тогда так…

Кинник был поражен ее спокойствием. Бетани, оглянувшись на палатку, продолжила:

– Я пойду соберу вещи. Остальное расскажешь по дороге.

– Извини, что заставляю тебя уезжать так рано, – сказал Кинник.

– Ничего страшного, – ответила Бетани. – Я и так уже собиралась домой.

– И еще, Бет. – Кинник протянул к ней руку: – Мне очень жаль узнать о твоей маме.

Он сделал шаг вперед, собираясь обнять дочь.

Но Бетани быстро кивнула, сказала: «Я скоро» – и нырнула в палатку, чтобы собрать вещи.

Мне очень жаль узнать о твоей маме? Почему Киннику так трудно разговаривать с собственной дочерью? Он понимал, что все его слова кажутся такими отстраненными, такими холодными. Он посмотрел на Брайана. Тот только пожал плечами, мол: дети, дочери, женщины – кто их разберет.

– Вы просто одно лицо, ребята, – сказал Джеф.

– На маму она больше похожа, – отозвался Кинник.

И тут они заметили, что по тропинке к ним, лавируя между фриками и фурри, бежит взмокший и запыхавшийся Даг.

– Слава богу, – выдохнул он. – Я боялся, что вы уже уехали.

Кинник не мог поверить, что этот лысый толстяк – тот самый длинноволосый раздолбай, в которого в 2006 году без памяти влюбилась его дочь и которого Рис винил в том, что после колледжа Бетани пять лет провела как в тумане, бесцельно таскаясь за группой Дага, пока однажды утром не очнулась и не появилась у Селии на пороге вместе с двухмесячным ребенком. Рис испытал облегчение, узнав, что Бетани бросила Дага, но не прошло и года, как она объявила о любви к другому неудачнику – Шейну. («Не понос, так золотуха, – любил говорить Кинник, – только золотуха в этот раз еще в комплекте со слабоумием»).

За прошедшие годы Шизик Шейн действительно заставил Кинника слегка смягчить свое мнение о Тормозе Даге, но он все равно услышал в своем голосе стальные нотки, когда поприветствовал его:

– Привет, Даг.

Бетани, похоже, тоже их услышала, потому что тут же вылезла из палатки с рюкзаком, спортивной сумкой и скатанным спальником. Она сунула сумку в руки отцу и, словно прочитав его мысли, процедила сквозь зубы:

– Это не Даг меня сюда заманил, папа. Я сама захотела сюда приехать.

Кинник принял сумку и тон дочери.

– Прости. – Он вытянул шею, заглядывая Бетани за спину: – Мне понравилась твоя группа, Даг.

– Да, так держать, ребята, – согласился Брайан.

– Потрясный сет, – добавил Джеф.

– Спасибо, – сказал Даг. – Как поживаете, Рис?

Кинник бросил взгляд на Бетани.

– Потихоньку, – ответил он. – А как ты, Даг?

– Да тоже потихоньку. – Даг улыбнулся и посмотрел на Бетани: – Ты уезжаешь?

– Да. Но все равно спасибо тебе, Даг.

– Мне жаль, что все пошло наперекосяк.

– Все было отлично. Спасибо. И я была рада услышать свою песню. Ради этого стоило приехать.

– Передай Лии, что я постараюсь навестить ее этим летом.

Кинник знал, что Даг почти не участвовал в жизни своей дочери, дело было как в его врожденной инертности, так и в желании Бетани начать совершенно новую жизнь с Шейном и младенцем на руках двенадцать лет назад.

– Передам, – сказала Бетани.

Они крепко обнялись, а после Кинник пожал Дагу руку, коротко кивнул и в очередной раз за сегодня пошел вслед за Джефом, профессиональным проводником.

Они дошли до «Лавки Прытковиков», и Брайан вытащил из-под дворника своего «бронко» листок бумаги. Он поднял его, показывая Джефу. Сверху было изображение инкского креста, Чаканы. Ниже – два штампа: змея и цветок.

– Нарушение парковки, – сказал Джеф. – Амару, бог-змей. К счастью, рядом еще кантуа буксолистная, священный цветок. Это просто предупреждение. Если бы на второй печати была молния, вам бы уже колесный зажим поставили. Или вообще машину эвакуировали.

– Пора отсюда сваливать, – сказал Брайан.

Они поблагодарили Джефа, и тот предложил им вернуться летом на «Шамбалу» – фестиваль помасштабнее.

– Или, – добавил он, – приезжайте через три недели на весеннюю ярмарку. У меня там место выкуплено, буду продавать мыло ручной работы и кожаные изделия.

Он достал из кармана коричневый брелок для ключей и показал им. На коже был темный оттиск в виде птичьих крыльев.

– Красиво, – сказал Брайан. – Похож на значок, что был у нас в ВВС, – с крыльями.

– Забирай, – сказал Джеф, снимая ключи с брелока. – Это тебе.

Брайан попытался отказаться, но Джеф настоял, и тогда Брайан протянул ему двадцатку.

Потом они втроем забрались в «бронко». Бетани подняла с заднего сиденья чехол с винтовкой:

– А без этого никак?

– Можешь закинуть в багажник, если тебе мешает, – сказал Брайан.

Он развернулся и выехал с парковки на узкую грунтовку с двумя колеями от колес. Последние несколько дней вымотали Кинника, но он был рад, что Бетани снова рядом. Он все время оборачивался на нее с переднего сиденья, будто боялся, что дочь опять исчезнет.

– Ты в порядке, Бет?

Она лишь кивнула, глядя в окно. У нее, как и у ее матери, были крупные черты лица, густые брови, длинные черные волосы, убранные назад в пучок на манер Селии, и почти прямой пробор, в котором виднелись первые седые прядки. Селия полностью поседела, когда ей было всего сорок, – казалось, трудные времена отражались на ней сильнее, чем на Киннике. Он повернулся так, чтобы заглянуть Бетани в лицо.

– Мне кажется, я должен сказать тебе кое-что…

Она не подняла на него глаз:

– Пап, давай не сейчас, ладно?

– Конечно. Я понимаю.

Они молча выехали из леса, уже погружающегося в темноту. Брайан вырулил с грунтовки на двухполосное шоссе и еще миль пятнадцать вел машину в полной тишине, когда вдруг раздалась череда пиликаний и жужжаний. Один за другим слышались сигналы уведомлений. Они снова оказались в зоне покрытия сети. Бетани вытащила из рюкзака вибрирующий телефон и начала просматривать эсэмэски и слушать сообщения на автоответчике.

– О боже, – сказала она, – началось. Анна. Шейн. Анна. Шейн. Пастор Галлен. Шейн, Шейн, Шейн.

Брайан, сидевший за рулем, тоже достал свой сотовый. Кинник опять почувствовал себя обделенным.

– Ох-ох, – покачал головой Брайан и показал Киннику экран своего мобильного.

На нем было сообщение от Джоани, и когда Кинник прочитал его, то почувствовал, как его вновь пробирает липкий страх.

Брайан! Где вы? Лия пропала! Я не могу ее найти…