Глядя, как Кинник с детьми исчезают за воротами Бастиона, Чак Литтлфилд понял: возможно, он только что совершил большую ошибку. Пока его пикап грохотал вниз по склону, он признал, что в очередной раз поддался импульсивному порыву, хотя куда разумнее было бы действовать с холодной головой. Ну что ж. Теперь уже ничего не поделаешь. Вспомнив, сколько часов он просидел за покерным столом в индейских казино у споканского аэропорта, Чак усмехнулся. Все. Ставки сделаны, ставок больше нет.

Так что он остался невозмутимо стоять на пыльном дворе Бастиона, образуя равносторонний треугольник с пастором Галленом – слева от него – и учительницей церковной школы справа. «Глок» был заткнут за пояс под футболкой. Пастор сказал:

– Сестра Шарлотта, пожалуйста, вернитесь с детьми в церковь и продолжите ваше занятие.

Девушка кивнула и, не говоря ни слова, направилась к открытой двери, откуда на улицу таращились три пары широко раскрытых детских глаз.

– И, наверное, детям пока лучше не спешить домой, пусть побудут под присмотром, – добавил Чак. Он попытался дружелюбно улыбнуться пастору Галлену, и тот сдержанно кивнул.

По крайней мере, они оба, кажется, хотели одного и того же. Уладить все мирно.

Сестра Шарлотта увела детей в церковь, и, когда дверь за ними закрылась, Чак повернулся к пастору:

– Просто чтоб вы знали – я очень надеюсь сегодня ни в кого не стрелять.

– И все же вы взяли оружие, – заметил пастор.

– Ну как же, на бал и без платья?

– Мне кажется, у вас неверное представление о нашей церкви, мистер…

– Литтлфилд. Чак Литтлфилд. И нет, пастор, – думаю, очень даже верное.

Тем временем на дороге показался пикап, и сперва Чак решил, что это вернулся Кинник.

– Да ну нет, – пробормотал он себе под нос, – ты чего, Рис?

Но через распахнутые ворота въехала другая машина – старенький «форд». С другой же стороны к Бастиону, судя по нарастающему гулу, приближался квадроцикл.

– Ну и как вы предлагаете все это разруливать? – спросил Чак.

– Я думал, у вас есть какой-то план. – Пастор улыбнулся и прошептал какую-то короткую молитву.

– Ага, ну не особо, – ответил Чак. – Давайте так: я обещаю ни в кого не стрелять, а вы держите своих парней в узде? И тогда, может, поговорим по-человечески, как нормальные, вменяемые люди, а после вы меня подбросите в город.

– Подбросим в город? – неуверенно повторил пастор Галлен.

– Ну да, – продолжил Чак. – Потому что, по-моему, последнее, чего хочется нам обоим, – это перестрелка между вашими строевыми фанатиками и бывшим офицером полиции.

– Понимаю, – сказал пастор, окинув Чака внимательным взглядом. – Порой в таких ситуациях все может…

Он не успел договорить, потому что «форд» припарковался у дома, подняв облако пыли, и из машины выпрыгнул молодой белый мужчина в бейсболке. На бедре на тактическом ремне у него висел пистолет в кобуре – парень явно пересмотрел вестернов. Он, похоже, сразу почуял неладное и настороженно оглядывал пастора Галлена и Чака.

– Все в порядке, пастор?

Чак ответил за него:

– Все отлично. Мы тут как раз обсуждали, не попить ли нам чаю. Присоединишься?

– Я больше по кофе, – сказал парень, не сводя глаз с пастора Галлена. Он чуть наклонил голову, будто ждал какого-то сигнала.

Вдобавок Чак слышал, как приближается квадроцикл. И внезапно вся эта затея показалась ему крайне неразумной. А может, и безумной. Он похлопал себя по карману в поисках телефона и понял, что оставил его в машине. Черт! Вот это уж точно было глупо.

Красный квадроцикл въехал на территорию и припарковался под углом у задней двери пасторского дома. Лысый здоровяк в камуфляже – естественно, без шлема – повернул ключ в замке зажигания и спрыгнул на землю. На нем был бронежилет, а за левым плечом на широкой спине покоилась штурмовая винтовка «ремингтон» двести двадцать третьего калибра. На поясе у мужчины висел полевой ремень с подсумками для патронов и пистолетом в кобуре.

– Что здесь такое?

Мужчина в бейсболке сказал лысому:

– Погоди, мы сегодня в полной экипировке тренируемся? А мне никто не сказал…

– Брат Дин, – вмешался пастор Галлен, обращаясь к лысому с винтовкой, – это Чак Литтлфилд. Он офицер полиции.

– В отставке, – уточнил Чак.

– Он приехал вместе с тестем Шейна, чтобы забрать детей.

Глаза Дина сузились, он медленно повернул голову:

– И где они?

– Рис только что уехал со своими внуками, – сказал Чак.

– Этот тип оболгал меня в своей газетенке, – сообщил Дин пастору. – Разрушил репутацию. Это стоило мне места в Комиссии округа. А я вчера и не смекнул, что это он.

– Впервые об этом слышу, – сказал Чак. – Все, что мне известно, – мать детей оставила четкие указания, и она хочет, чтобы за ними присмотрел Кинник. А вы за это его избили.

Дин что-то пробормотал себе под нос и направился к, судя по всему, своему пикапу – черному «додж рэму» с Гадсденовским флагом на стекле и эмблемой Армии Вечного Света на откидном борту. Машина стояла вместе с остальными между домом и церковью.

– Я бы на твоем месте не рыпался, – сказал Чак, но Дин не остановился. – Я серьезно.

Выхватив «глок» из-за пояса, Чак расставил ноги, снял пистолет с предохранителя и прицелился в правое заднее колесо черного пикапа. Выстрел эхом отразился от высокой ограды Бастиона, и покрышка с шипением сдулась. Чак мысленно поблагодарил Дина за то, что у его пикапа такие громадные колеса, и себя – за то, что попал с первой попытки. Он бы умер со стыда, если бы пришлось стрелять дважды. Или, не дай бог, подходить ближе.

Дин застыл как вкопанный. Его рука метнулась к кобуре, а голова затряслась от гнева.

– Я серьезно, – повторил Чак.

– Давайте все успокоимся, – сказал пастор Галлен. – Дин! Мистер Литтлфилд!

– Я заплачу за все испорченные мной шины, – сказал Чак, – но вы оставите этих детей в покое.

Брат Дин застыл между Чаком и своим подстреленным пикапом и тяжело дышал, явно обдумывая следующий шаг. Чак держал обе руки на пистолете – ствол был опущен, но направлен в сторону Барриса.

– Брат Дин, – мягко произнес пастор Галлен, – давайте не будем усугублять ситуацию.

– Дин, – подал голос парень в бейсболке, – можем взять мой пикап.

Чак развернулся и навел пистолет на переднюю шину «форда».

– Нет, Бейсболка. Никто не возьмет ничей пикап. Мы все останемся здесь и посидим тихо, пока дети с дедом не отъедут хотя бы на пару миль.

Справа от Чака Дин по-прежнему держал руку на кобуре. Слева – парень в бейсболке выхватил свою пушку и направил на бывшего копа.

– Сука, не смей трогать мои колеса! – крикнул он, а затем глянул на пастора Галлена: – Простите за брань, пастор.

– Пожалуйста… вы оба… прошу вас. – Пастор поднял руки и сделал шаг вперед. – Давайте все уберем оружие. Мэттью?

– Только после него!

– Убери свою пушку, и я опущу свою, – сказал Чак.

– Да покрышки ж новые совсем, я только поменял! – крикнул Бейсболка Мэттью. – Не смей, блядь, стрелять по моим новым шинам!

– Брат Мэттью, прошу тебя… – Пастор осторожно подходил ближе, продолжая говорить примирительным тоном.

– Я же сказал, что извиняюсь за брань, пастор! Но клянусь – если с моими шинами…

Чак почувствовал резкий толчок и в тот же миг услышал хлопок выстрела.

Пуля ударила его в бедро, он дернулся, вскрикнул и упал, инстинктивно нажав на спусковой крючок, пуля выбила фонтанчик пыли в паре метров от пикапа. Лежа, Чак было дернулся, чтобы открыть ответный огонь, но парень в бейсболке бросил оружие на землю и вскинул руки:

– Блядь! Блядь! Это не я, оно само!

Чак замер – он не мог выстрелить в парнишку, как бы ему того ни хотелось. Бывший коп перекатился на спину, опасаясь, что Дин уже наставил на него свою пушку, но тот все так же стоял на месте: винтовка за спиной, рука на кобуре, взгляд холодный, устремлен прямо на Чака, лежащего в пыли.

И тут его наконец пронзила пульсирующая боль, будто нож прошел через его плоть и кость, и вся левая нога вдруг вспыхнула огнем. Ниже пояса на ткани брюк расплывалось пятно алой, почти черной крови. Вот тебе и ирония судьбы – не успел он тщательно проинструктировать Кинника, куда тому нужно целиться, как самого подстрелили ровнехонько в передний карман. И он рухнул навзничь, как сам же и предсказывал. А если пуля задела бедренную артерию…

Пастор подошел и опустился рядом, одной рукой осторожно коснулся левого бока Чака, а другую положил ему на плечо. Спокойно, почти шепотом, он попросил:

– Отдайте мне оружие, Чак. Чтобы никто больше не пострадал.

Чак стиснул зубы от боли, но ослабил хватку.

– Ладно, – выдохнул он.

Пастор забрал у него «глок», на удивление ловко поставил его на предохранитель и парой отточенных движений вынул магазин, после чего аккуратно положил и магазин, и пистолет на землю. Затем развернулся к Чаку:

– Сейчас я осмотрю вашу рану, хорошо? Не волнуйтесь. Я бывший военный врач. – Пастор оглянулся на Дина: – Брат Дин, набери 911. Скажи, что у нас тут огнестрельное ранение, несчастный случай.

Несчастный случай? – хотел возмутиться Чак, но вместо слов изо рта вырвался стон. Пастор не обратил на это внимания и продолжил отдавать приказы – теперь уже Бейсболке, так и стоявшему со вскинутыми руками.

– Мэттью, оставь пистолет там, где он лежит. Не трогай. Не трогай, говорю. Иди в дом, на кухне под раковиной аптечка. Принеси ее и захвати пару чистых полотенец. И дай мне свой ремень.

Оба мужчины застыли в нерешительности.

– Живо! – Пастор повысил голос, впервые за все время.

Дин вытащил телефон, а Мэттью опрометью кинулся к дому.

– Господь Всемогущий, – тихо произнес пастор, склонившись над Чаком, – пребудь со слугой Твоим, пока он утешает брата своего. Веди его к Себе, Отче наш, да придай силу рукам моим, поддержи нас обоих в этом несчастье.

– Аминь, – пробормотал Чак. В это же мгновение его снова накрыла волна пульсирующей боли. Он застонал, сдавленно всхлипнул, откинулся на землю и на несколько секунд полностью отдался боли, крепко зажмурив глаза.

– Кровотечение умеренное. Артерия не задета, – сказал пастор Галлен. – Думаю, с вами все будет хорошо. Боль терпимая?

– Накатывает, – выдавил Чак сквозь зубы. – Фигово.

– Постарайтесь расслабиться. – Пастор взял Чака за руку. – Можно спросить, Чак? Вы уже вверили свою душу спасителю нашему Иисусу Христу?

Что это – попытка обратить его к вере… или предсмертная исповедь? Чак поморщился.

– Я из семьи католиков.

– Тогда, боюсь, вас ввели в заблуждение лжепророки, – сказал пастор Галлен с искренним сожалением. – И, что страшнее всего, вы поверили в ложное спасение – худшее зло из возможных.

В этот момент из дома выбежал Мэттью, в руках он держал маленькую аптечку и два кухонных полотенца. Положив их на землю, он принялся снимать ремень.

– Мне так жаль! Оно правда… само. Я не собирался стрелять. Но ты меня реально напугал! Эта шина вообще-то триста баксов стоит, мужик!

– Я же сказал, что заплачу за шины! – Чак выплюнул эти слова, сам не понимая, зачем продолжает спорить.

– Если поменять только одну покрышку, она будет новее остальных, – сказал Мэттью. – Протектор начнет стираться неравномерно, и вся резина пойдет к чертям.

– Хватит уже про шины, Мэттью, – сказал пастор Галлен, принимаясь за дело. Ножницами из аптечки он прорезал дыру в джинсах Чака, наложил марлю и квадратный пластырь на рану, затем прижал к бедру сложенное полотенце. Сказал тихо:

– Теперь нужно надавить. Будет больно.

Он прижал рану. И да, стало больно.

– Сейчас я закреплю полотенце ремнем. Вы поправитесь, тело восстановится. Но я беспокоюсь о вашей душе. Вы молитесь не тому Богу. Поймите, это ложное благовестие. Вы на пространном пути, ведущем в погибель. И это не мои слова – так сказано во Втором послании к Коринфянам, 11:4.

– Я вообще не молюсь. – Чак поморщился от боли.

– Что ж, возможно, так Господь решил открыть ваше сердце, – сказал пастор.

– Чуть меня не убив? Вы спятили или что? Это вы так теперь людей вербуете – стреляете в них?

Рядом с ними кругами ходил Мэттью, нервно размахивая руками.

– Я не могу сесть, мужик. Меня с работы погонят! – Он снял бейсболку и провел пальцами по соломенно-желтым волосам. – Он же в мой пикап целился! Вы же видели!

Чак зажмурился.

– Пожалуйста, скажите ему, чтобы заткнулся…

Пулевое ранение, пастор, не преминувший воспользоваться шансом для проповеди, тень Дина Барриса, нависшая над ним, треп дрожащего от страха Мэттью – от все этого Чака замутило.

– Вы все. Помолчите.

Дин подошел и посмотрел на Чака сверху вниз. В его темных глазах не было ни капли сочувствия. Он что… улыбается? Не в первый раз он видит, как кого-то подстрелили, подумал Чак.

– Шериф уже в пути, – сказал Дин. – И «скорая» тоже.

– Нет. Мне нужен вертолет, – процедил сквозь зубы Чак, когда очередная волна боли пронзила бедро. Он застонал, и стон перешел почти что в вопль: – Пусть вышлют вертолет.

Нужно было поскорее выбраться из этой проклятой глухомани. Двадцать шесть лет в полиции, и ни разу в него не стреляли, он и сам ни разу не стрелял, не получал серьезных ранений, и вот валяется на земле, истекая кровью, в каком-то пристанище для психов, слушая, как один из них разглагольствует об износе шин, а второй пытается обратить его в свою веру.

И тут в голове Чака возникла, пожалуй, самая ясная мысль за всю его жизнь. Ему просто нельзя сдохнуть здесь!

– Пусть звонят в Спокан, – прохрипел он. – Скажите им, что подстрелили копа. Пусть шлют вертолет.

Он постарался говорить как можно увереннее. И подумал об одном-единственном человеке, чей голос так отчаянно желал услышать прямо сейчас.

– Дайте мне телефон. Мне нужно позвонить.

* * *

Двигаясь по трассе из Айдахо в Вашингтон, Кинник прокручивал в голове сказанное Люси. По ее словам, Чак каким-то образом ввязался в перестрелку с одним из ополченцев и был ранен – хотя ей не известно, как именно это произошло, насколько все серьезно и пострадал ли кто-то еще. Немногое, что она знала, Чак успел рассказать ей по телефону, пока его грузили в вертолет, в данную минуту направляющийся в Спокан.

Наверняка в Бастион уже примчался бестолковый шериф Глен Кэмпбелл, взбешенный тем, что «хрень с опекой», как он выразился, вылилась в проблемы посерьезнее. Пастор Галлен, скорее всего, уже позвонил Шейну, и поскольку Бетани все еще не нашлась, мнение отца детей будет в этом деле решающим. Может, Шейн даже напишет заявление на агрессивного тестя (знаете, он однажды ударил меня), который приехал за внуками с каким-то неадекватным бывшим копом, нарушил покой мирных прихожан и выкрал детей у тех, кому доверил их Шейн.

Такая перспектива тревожила Кинника, он понимал, что его единственный аргумент против версии зятя – записка от дочери, да еще цепочка оправданий в духе «да, но…» Наверное, как и все люди, сочиняя оправдания себе, он забывал, что и у других есть своя версия событий.

Как дед – дед, который за последние семь лет видел внуков всего раз, – какие права мог бы иметь Кинник в этой ситуации? (Ответ: никаких.) И хотя от полиции Спокана он в теории мог бы ожидать более справедливого отношения, Кинник помнил, с каким безразличием они отнеслись к нему накануне, когда он пришел в участок с запиской и разбитой скулой. Дежурный повел себя не слишком любезно. Он, может, и не сказал ничего про «хрень с опекой», как Глен Кэмпбелл, но, похоже, был с ним полностью солидарен.

Нет, если он пойдет в полицию, то сам может оказаться за решеткой, а Лия и Ашер уже к утру вернутся в этот чокнутый осиный улей.

И в больницу везти их нельзя. Там могли поджидать копы. Сначала нужно найти Бетани. Но где ее искать? И куда на это время деть внуков? Кинник в раздумьях пожевал нижнюю губу – до Спокана оставалось совсем чуть-чуть. Он знал только одно место, где можно было спрятаться. Кинник съехал с трассы, не доезжая до северной черты города, и повернул на запад – к лесам, раскинувшимся у озера Элойка.

– Брокколи с сыром, – пробормотала Лия.

Кинник вопросительно посмотрел на нее.

– Я про цвет деревьев, – объяснила она.

Кинник перевел взгляд на зеленые ветки и рыжие стволы за окном – сосна желтая, Pinus ponderosa.

– Согласен, что-то есть.

Лия повернулась к нему:

– Мама рассказывала, что ты сочинял для нее сказки перед сном.

Кинник снова покосился на детей. Ашер спал, но Лия смотрела на деда умоляюще.

– Было дело.

– А что за сказки? О чем?

Картина всплыла перед его глазами так ясно, словно это было вчера: вот он возвращается домой после долгого рабочего дня в редакции и заходит в спальню Бетани. Беременность Селии протекала тяжело, и вскоре у нее обнаружили гестационный диабет, поэтому еще тогда они с женой решили, что Бетани будет их единственным ребенком. Каждый год Селия рисовала что-нибудь новое на стенах и потолке комнаты дочери: радугу, пасторальные пейзажи, морских обитателей. Так вот, по вечерам Кинник заглядывал в детскую и видел, что Бетани не спит и ждет его под стаей дельфинов. Взяв ее любимую куклу Улью – с волосами из синей пряжи, – Кинник сажал ее себе на колени, устраивался у изголовья, а Бетани прижималась к его плечу. Она всегда начинала первой, словно напоминая забывчивому папе: давным-давно…

Селия настаивала, чтобы они не рассказывали дочери все эти классические сказки про принцесс, которых спасают прекрасные принцы. Но у Кинника плохо получалось выдумывать истории про фей, волшебников и магических существ, и он почему-то решил, что шестилетнего ребенка отлично убаюкает суровый реализм.

– С воображением у меня была беда, – признался он Лии. – Так что я приходил домой с работы и просто пересказывал ей все, что писал для газеты в тот день. В упрощенном виде.

Лия улыбнулась:

– Правда?

– Ну, я не совсем дурак, конечно, и понимал, что слушание АООС для ребенка – слишком скучно, а двойное убийство – слишком страшно. Так что я придумывал волшебные версии с хеппи-эндами.

– А что такое АООС?

– Агентство по охране окружающей среды.

Лия кивнула.

– А ты какие-нибудь из этих сказок помнишь?

Кинник действительно помнил одну. Он тогда несколько дней освещал железнодорожную аварию. Токсичные химикаты. Пестициды и прочая отрава. На второй день он вернулся домой и застал Бетани бодрствующей – она сидела в кровати и ждала сказку.

– Давным-давно… – начал он.

…посреди леса с рельсов сошел поезд. С грохотом и треском он влетел прямо в чащу. К счастью, люди, ехавшие в нем, не пострадали. Но поезд вез опасные-опасные химикаты, и, когда случилась авария, они пролились на землю. Пожарные эвакуировали жителей соседней деревни и поставили вокруг поезда забор, но люди никак не могли договориться, кто должен убирать все эти химикаты. Может быть, правительство? Может быть, местные власти? А может быть, железнодорожная компания? Пока они спорили, со всей округи начали сходиться самые разные звери. Они обнюхивали лежащий на земле поезд и лужицу таинственной жидкости, растекающейся по лесу. И была среди зверей одна умная и любопытная крольчишка по имени Бунати. Она подползла поближе и лизнула блестящую жидкость.

– Фу, опасно! – сказала она. – Ей не место в лесу!

И тут Бунати почувствовала, как в ней что-то переменилось. Теперь она могла стоять на задних лапках, как человек или медведь, а еще стала понимать язык всех-всех зверей в лесу! И говорить на нем тоже!

– Назад! – закричала она дикобразам, чернохвостым оленям и койотам, которые уже обнюхивали вагоны и поглядывали, нет ли там чего вкусненького. – Это опасно! Нельзя это есть!

И говорила она с каждым зверем на его языке – на идеальном дикобразовом, на беглом койотьем и даже на редком диалекте чернохвостых оленей. Звери дружно отступили назад. А в это время на небе начали сгущаться тучи. Бунати подняла мордочку и поняла: скоро пойдет дождь. Но ведь поезд лежал в самой чаще леса, где кроны деревьев не пропускают капли. И тогда она позвала бобров и обратилась к ним на бобровом, как умела:

– Помогите! Надо расчистить деревья вокруг поезда, чтобы дождик добрался до земли и смыл эту гадость.

А, как известно, бобры работяги хоть куда и деревья грызть просто обожают. Тут же принялись они за дело. А Бунати в это время позвала самых умных птиц – ворон.

– Мне нужны тюки сена и одеяла! Летите на фермы, стаскивайте тюки с сеновалов и одеяла с бельевых веревок.

Но у ворон-то характер ого-го, так просто не уговоришь. Пришлось Бунати пообещать им целый ящик кукурузы:

– Если поможете, покажу, где спрятаны самые сладкие зерна.

Вскоре в небе закружились тени, и одеяла с тюками, которые стая ворон держала в когтях, как волшебные ковры, полетели в сторону крушения.

– Укрыть поезд! – скомандовала Бунати, и вороны накрыли вагоны сеном и одеялами.

За всем этим наблюдало любопытное семейство черных медведей, и Бунати попросила их принести тяжелые камни, чтобы прижать края одеял – вдруг ветер поднимется. А медведи, ясное дело, любят поиграть, так что сразу придумали игру: кто принесет больше камней – команда мамы-медведицы с сыном или папы-медведя с дочкой? Когда начался дождь, все было готово. Камни удерживали одеяла, и химикаты больше не разливались по лесу. А дождевые капли потихоньку впитывались в землю и разбавляли яд.

Бунати, как и обещала, привела всех зверей к старому кукурузному хранилищу. Хозяин фермы уехал в Лас-Вегас, потому что выиграл два миллиона в лотерею, и кукуруза осталась никому не нужной. Звери устроили настоящий праздник! Только белок не пригласили – они не помогали Бунати и вообще были теми еще скандалистками. Тем временем люди наконец перестали спорить, кто должен убирать химикаты, и отправились в лес. Но, придя туда, только рот раскрыли – все уже было сделано!

И тут, пока действие ядовитого зелья не кончилось, Бунати вышла из леса. Она встала на задние лапки, как человек или медведь, и заговорила с пожарными, железнодорожниками и чиновниками на витиеватом, но скучном человеческом языке.

– Не забудьте проверить близлежащие колодцы и водоносные горизонты на наличие загрязнений, – сказала она. – И, пожалуйста, возместите весь экологический вред.

Она почувствовала, что волшебство скоро улетучится. Бунати начала забывать языки зверей и опять опустилась на задние лапки. Но, перед тем как снова стать самой собой, она успела сказать последние, самые важные слова на человеческом языке:

– Пожалуйста… будьте… осторожны.

А затем Бунати вновь превратилась в обычную, но очень храбрую крольчишку и прыгнула в чащу.

– Хорошая история, – сказала Лия. На ее лице расплылась широкая улыбка. – А маме она понравилась?

Кинник кивнул – да, понравилась. Хотя, насколько он помнил, как ни старался он сделать концовки своих «новостных» сказок счастливыми, Бетани после его рассказов всегда выглядела расстроенной.

– Бунати ведь умерла, да? Отравилась химикатами?

– Нет! Просто волшебный эффект кончился. Она снова стала обычной крольчихой. Только теперь, после кукурузной вечеринки, у нее появилась куча новых друзей.

Но взгляд у Бетани был такой серьезный, словно она уже готовилась к тому, что ждет ее впереди, словно понимала нечто об этом суровом мире. А может, о своем отце.

При воспоминании об этом Кинника пробрала дрожь. Как будто Бетани уже тогда чувствовала, что он не сможет защитить ее от всех опасностей этой жизни, от безумия и нестабильности. Что его может вообще не оказаться рядом в нужный момент. (В голове опять раздался голос Ашера: «Если папа ее не убил…»)

Кинник провел ладонями по лицу. Паника подступала, разрасталась в груди. Если с его малышкой что-то случилось…

– Все будет хорошо, – вдруг сказала Лия.

– Что?

– Не переживай так из-за мамы. – Лия чуть заметно улыбнулась. – Ашер сам не знает, что говорит. Шейн, конечно, иногда чудит, и никому из нас не нравится эта новая церковь, но он бы никогда так не поступил. С мамой все в порядке.

Как она догадалась, что он думает именно об этом? Вся в маму, такая же проницательная. Но в том, как именно выразилась Лия, было что-то странное.

– Подожди, – сказал Кинник. – Почему ты так уверена?

– Что?

– Почему ты так уверена, что с ней все в порядке?

– Ну… – Лия пожала плечами, – я не знаю, просто уверена.

Кинник вспомнил: вчера на крыльце она сказала, что мама оставила записку в ее зимнем сапоге. Но ведь сейчас почти май. И она сама смеялась над братом, что тот до сих пор таскается в зимней обуви. Так с чего бы вдруг Лии искать в шкафу сапоги?

Если только мама не велела ей туда заглянуть. Если только мама сама не предупредила ее перед уходом. Кинник свернул с дороги, остановил пикап на обочине и повернулся к внучке:

– Лия, ты знаешь, где твоя мама?

Она посмотрела на него глазами Бетани. Глазами Селии.

– Я не могу сказать.

– Лия, прошу тебя.

– Мы с мамой дали друг другу обещание.

– Лия. Если ты что-то знаешь, ты должна мне сказать.

* * *

Ашер был очень рад снова оказаться у Брайана и Джоани. Солнце садилось, печка приятно согревала, ленивый пес мирно дремал рядом, а Ашер сидел на барном стуле на кухне, предвкушая ужин. Но самое лучшее – он выбрался из Бастиона, хоть папа и хотел, чтобы они с Лией остались там, а не у дедушки Риса. Ашеру совсем не нравилось находиться в Бастионе без отца. Там все такие серьезные. Брат Дин и ребята из Армии Вечного Света его немного пугали. А христианская школа даже скучнее, чем домашняя. Мисс Шарлотта, конечно, хорошая, но без конца перечитывать одни и те же библейские истории – которые даже не то чтобы интересные – это же тоска смертная! (Самая ужасная была про Авраама, который чуть не принес в жертву Исаака! В чем там вообще смысл? Типа, Бог всех разыграл и такой: «Ха, шутка!»?) Пастор Галлен говорит, что знание Библии – основа всякого образования, но даже мама объясняла им математику и биологию лучше, чем мисс Шарлотта. И какое это тогда образование?

Джоани поставила перед детьми тарелку с сэндвичами и, разлив по стаканам лимонад, взглянула в окно. Ашер проследил за ее взглядом: на веранде Брайан и дедушка Рис о чем-то разговаривали.

Ашер взял половинку сэндвича и повертел в руках.

– А что ели предки Брайана? – спросил он.

– О, они ели как короли, – сказала Джоани. – В реках тогда было столько рыбы, что и мостов не надо было – иди себе по спинкам лососей на другой берег. А олени и вапити сами прибегали к людям и требовали: «А ну-ка, нас зажарьте!»

Ашер рассмеялся.

– А они жили в вигвамах?

– Иногда, – сказала Джоани. – Но Брайан из внутренних салишей. Ты знаешь, кто это такие?

– Нет.

– А должен бы. Мы живем на их земле. Салиши жили от Скалистых гор до Тихого океана, от Орегона до Канады. Тогда земля никому не принадлежала, они просто ловили рыбу, охотились за дичью, выкапывали съедобные корни, а когда собирались вместе, устраивали пау-вау, потлачи и все в таком духе. Существовали сотни племен и кланов. Иногда они правда жили в вигвамах и типи, но чаще – в полуземлянках. А бывало, когда уходили в разведку или на охоту, спали прямо под звездами.

– Я тоже спал на улице, – сказал Ашер. – В спальнике. Мне нравится смотреть на звезды. Я почти все созвездия знаю.

– Знаешь Стрельца? – спросила Джоани. Она мельком глянула в окно – туда, где, активно жестикулируя, разговаривали Брайан и дедушка Рис. – Это я. Верная до безумия.

Ашер продолжал:

– Самое смешное, что когда ты маленький, кажется, что звезды в созвездии совсем рядом друг с другом. А на самом деле между ними миллионы и миллионы световых лет!

– Вот как? – Джоани все еще следила за происходящим за окном.

– Ага. А вы знали, что световой год – это расстояние, которое свет может пройти за год? Это очень много. Свет, который мы сейчас видим, звезды излучали миллионы лет назад. Может, их вообще больше не существует. Может, они взорвались, когда по Земле еще динозавры ходили!

– Динозавры? – рассеянно переспросила Джоани.

– В нашей новой церкви говорят, что Бог повесил звезды на небосвод и что они движутся вокруг Земли, но мама говорит, что ничего страшного, если я не верю всему, чему церковь учит, ведь так люди думали раньше, когда писали Библию, – до того, как появились телескопы, ракеты и настоящие ученые.

– Угу-у, – сказала Джоани.

– Ашер, – сказала Лия, – хватит уже.

Ашер знал: Лии не нравится, когда он вслух сомневается в вещах, которым их учит новая церковь. Она и сама верила не во всё, но эти разговоры брата ее раздражали. Она любила повторять то, что ей однажды сказал Дэвид-младший, сын пастора Галлена, что вера – личное дело каждого и Богу не нужно, чтобы ты Его защищал. Дэвид объяснил ей (а она потом – Ашеру), что, по мнению его профессора богословия, спорить с Библией с помощью науки бессмысленно, ведь если все работает по научным правилам, значит, Бог и придумал эти правила. И если истина существует, значит, ее сотворил Господь, потому что Он и есть истина. А если Он такой сильный, что может все, тогда почему бы Ему не повесить звезды очень-очень далеко друг от друга? Для Него ведь миллионы лет как одна минута. Может, это Он и устроил Большой взрыв? Для Творца Вселенной тринадцать миллиардов лет – это же ерунда?

Ашеру пришлось признать, что с этим поспорить трудно.

Тем временем в дом вошел Брайан. Стараясь не встречаться ни с кем взглядом, он спешно направился в спальню, а через мгновение появился оттуда с длинной кожаной сумкой наперевес.

– Эй, эй, эй! – преградила ему путь Джоани, уперев руки в бока. – И куда ты с этим собрался?

– Джоани, только не начинай…

– Это я начинаю? Это ты по дому с винтовкой расхаживаешь!

– Те люди, с которыми связался Рис…

– Вот именно – Рис, а не ты!

– Я просто прослежу, чтобы он добрался до города и вернул тому мужику пикап и сотовый. Потом сразу вернусь.

– Я не хочу, чтобы ты в это ввязывался, Брайан.

– Я уже ввязался, Джоани.

– Нет. Пока еще нет.

– Ему нужна моя помощь.

Джоани попыталась забрать у него чехол с винтовкой:

– Вот эта помощь ему не нужна.

Брайан потянул чехол на себя:

– Джоани, пожалуйста. Давай не здесь, ладно? Не при детях. – Он взял ее за руку и увел в комнату.

Дверь за ними закрылась в тот момент, когда в дом вошел дедушка Рис. Задержавшись у стола, он взял с тарелки половинку сэндвича, приготовленного Джоани, и оглядел Лию с Ашером.

– Как вы тут, ребята? Все хорошо?

– Нормально, – ответила Лия.

Ашер заметил, что с тех пор, как они уехали из Бастиона, Лия как воды в рот набрала. Иногда у нее бывало такое настроение. Мама говорила, что это «переходный возраст», но иногда Ашер думал, что Лия просто та еще жо.

– Ты же не расскажешь маме? – обратилась Лия к дедушке Рису. – О том, что я тебе сказала?

– А что ты ему сказала? – спросил Ашер.

Лия резко обернулась к брату:

– Ашер! Это не твое дело!

Да, решил Ашер, Лия все-таки жо.

– Нет, я ничего не скажу, Лия, – ответил Кинник. – Не волнуйся. Нам с Брайаном сейчас нужно съездить в город – навестить моего друга в больнице. Джоани за вами присмотрит. Это всего на пару часов, а завтра мы поедем за вашей мамой.

Лия уже открыла рот, чтобы что-то сказать, но передумала.

– А зачем Брайану винтовка? – спросил Ашер.

– На индейку охотиться, – сказала Джоани. Она вышла из спальни, а за ней появился Брайан с винтовкой за спиной. – Сейчас же охотничий сезон. Вы любите индейку, ребятки?

– Не очень, – сказал Ашер. – Я люблю…

– Ашер, – вновь одернула его Лия.

– Мне нравится ветчина из индейки, – сказал Ашер. – В сэндвичах. – И, словно не удержавшись, добавил: – Но обычная ветчина все равно вкуснее.

– Что ж, тогда Брайан постарается подстрелить ветчину, – сказала Джоани. – Желательно обычную.

Брайан поднял брови, и Джоани сказала ему что-то одними губами.

– И я тебя люблю, – ответил он и повернулся к Киннику: – Готов, Рис?

– Так точно. – Дедушка Рис кивнул. Он будто собирался сказать что-то детям на прощанье, но не стал. – Так точно, – повторил он и пошел к двери. – Так точно.

* * *

Кинник настороженно прошел через раздвижные двери, будто в любую секунду ожидал увидеть шерифа Глена Кэмпбелла, или того высокомерного сержанта из полиции Спокана, или целый отряд спецназа, готовый арестовать его за похищение собственных внуков. Но вместо этого в нос ударил знакомый запах больницы, и он сразу подумал о своей бедной матери (послеоперационная эмболия, всего сорок четыре года), а потом – об удушающей тревоге и беспомощности, которую он ощущал, когда ему, годами позже, приходилось бывать в приемных отделениях уже в качестве родителя. (В шесть лет Бетани упала с горки, пришлось накладывать пять швов. В тринадцать вдруг начала кашлять кровью без всякой причины, в семнадцать сломала ключицу, попав с друзьями в аварию.)

В приемном отделении неотложной помощи не было ни одного свободного кресла – кто-то дергался в ломке, кто-то истекал кровью, кто-то и вовсе с трудом мог дышать. Сразу у входа медсестра помогала худенькой босоногой девушке, держащей на руках орущего ребенка, который извивался так, будто хотел вылезти не только из ползунков, но и из собственной кожи. Малец издал очередной истошный крик, и Кинник застыл, не зная, подойти ли помочь или лучше не лезть.

– Ну же, мамочка, – уговаривала девушку медсестра. – Пойдемте. Сейчас мы вашего малыша осмотрим и начнем лечить.

Но молодая мать застыла на пороге, словно все происходящее было выше ее сил.

– Он обжегся, – пробормотала она.

Медсестра бросила изучающий взгляд на Кинника и чуть склонила голову, рассматривая его разбитое лицо.

– Ух, крепко же вас приложили. Скуловая дуга?

– Похоже на то, – ответил Кинник.

Она кивнула в сторону окошка регистрации:

– Пройдите вон туда, с документами.

– О нет, – начал было Кинник, – я тут для…

Но медсестра уже повернулась к молодой матери:

– Пойдемте, мамочка. Мы справимся. Я рядом. С вашим мальчиком все будет хорошо, но надо зайти внутрь.

Она повела девушку с брыкающимся сыном на руках куда-то вглубь больницы.

Кинник прошел мимо окошка приема и оказался в зоне ожидания, но ни Чака, ни Люси он там не увидел. Как и полиции.

– Рис? – Люси появилась сзади, держа в руке пластиковый стаканчик с кофе. На ней были джинсы и толстовка, а из наспех собранного хвоста во все стороны торчали пряди. Было похоже, что она недавно плакала.

– Бог мой, он же не…

– Живой он, живой. – Люси подошла к Киннику. – Говорят, ему сильно повезло. Пуля не раздробила тазовую кость, не задела артерии, ничего такого. Просто застряла в мягких тканях. Хирург скоро должен ее достать и заштопать его.

– Хорошие новости. Наверное.

– Где ты был? Я думала, ты раньше приедешь.

– Не хотел брать с собой детей, пришлось завезти их к друзьям.

Когда с обменом информацией было покончено, Люси ударила его в грудь ладонью:

– Ты головой думал или одним местом, а, Кинник?

– Я не… ты не… А что не так? – Кинник так боялся возможной встречи с копами, сельским шерифом и Армией Вечного Света, что ему и в голову не пришло, что реальная угроза поджидает его в лице Люси. – Я просто слушался Чака.

Она снова его ударила.

– Слушался Чака, блядь, Литтлфилда? Когда у него маниакальный период в самом разгаре?! Что я тебе говорила? Где твой здравый смысл?

– Это ты меня с ним свела вообще-то!

Но Люси продолжила его атаковать:

– Я же не знала, что ты, идиота кусок, полезешь с ним в пристанище гребаных ополченцев!

Кинник огляделся по сторонам – вдруг кто-то подумает, что это из-за Люси у него фингал под глазом.

– Ты хоть понимаешь, что натворил?

– Сегодня? – уточнил Кинник. – Или… вообще?

Люси в очередной раз замахнулась на него.

– Я полгода не могла порвать с Чаком! А теперь, из-за тебя – и меня, – он чуть коньки не отбросил! У него же вообще никого нет, Рис! Бывшая его ненавидит, дети с ним не общаются. Как ты думаешь, кто теперь будет о нем заботиться?

Конечно, об этом Кинник даже не подумал.

– Люси, я не…

– У тебя прямо какой-то талант. Всего один день – один, блядь, день, – как ты вернулся в мою жизнь, и в ней уже будто фура с навозом перевернулась.

– Мне очень жаль. Я правда не… – Кинник показал ей смартфон и брелок от машины Чака: – Я просто хочу вернуть ему машину и телефон. У него там куча сообщений.

В самом деле, смартфон вибрировал и пиликал почти безостановочно весь последний час.

Люси вздохнула:

– Ладно, пошли. Отведу тебя к нему.

Кинник проследовал за ней через обитель страданий (то есть зону ожидания) мимо медсестры, берущей кровь у всхлипывающего старика. Медсестра на секунду отвлеклась, чтобы впустить их в лечебный корпус, где перед ними открылись еще несколько дверей.

– И еще приходил помощник какого-то шерифа из Айдахо, – сказала Люси. – Хотел с тобой поговорить.

– Ты дала ему мой номер?

– Очень смешно. Ты сегодня прямо в ударе, Кинник. Нет, я сказала, что передам его номер тебе.

– Ну, тут задерживаться я не собираюсь. И звонить ему тоже.

– Ага, отличная идея. Из тебя выйдет прекрасный беглец.

– Сначала мне нужно найти Бетани, а потом, когда она вернется, мы уладим всю эту ситуацию с детьми.

Люси обернулась:

– Ты знаешь, где она?

– Думаю, да, – сказал Кинник. – Она предупредила Лию, куда собирается.

– Серьезно?

Он мог бы рассказать Люси, чем с ним нехотя поделилась внучка, но не захотел ставить ее в неудобное положение – вдруг придется что-то скрывать от полиции.

– Ага, – просто ответил Кинник.

Они зашли в палату, и Люси остановилась перед шторкой, за которой лежал Чак. Перед тем как отодвинуть ее, она предупредила Кинника:

– Только имей в виду, что он обезболом под завязку накачан.

Из-за шторки донесся голос:

– Гиллиган? Это ты? Куда ты подевалась?

Люси отдернула шторку. Чак лежал на больничной койке, подключенный к кардиомонитору, его голую грудь покрывали электроды, на руке был тонометр, над головой – капельница, а у кровати – мочеприемник. Он казался таким маленьким и хрупким среди всего этого оборудования.

– Эй! А вот и он! – сказал Чак. – Мой новый напарник. Ну что, сделали мы их? – Он выставил кулак, чтобы Кинник его отбил.

– Как ты себя чувствуешь, Чак?

– Я-то? Ой, да пустяки-и-и… – Его рука обессиленно упала на кровать. – Я в порядке. Ну, знаешь, если в целом. – Глаза Чака были мутными от обезболивающих. – И вообще, одной пулей меня не возьмешь. Как твои внуки?

– У них все хорошо. Спасибо. Я пока отвез их к моим друзьям. Что, черт побери, там вообще случилось?

– А. – Чак отмахнулся. – Да один солдатик игрушечный струхнул и подстрелил меня! Я как раз пытался не дать этим идиотам рвануть за вами, а этот пацан как наведет на меня пушку – потом сам же в штаны наложил.

– Мне очень жаль, Чак.

– Вел себя так, будто я на святыню покусился – шины свои защищал. Я бы от пацана места мокрого не оставил, но он сразу руки вверх и чуть не разревелся, как дите. Жалко мне его стало.

– Его арестовали?

– Да нет, шериф Болван говорит, что расследование еще идет. Но я сильно сомневаюсь, что пацану что-то предъявят. Там еще твой Пресвятой Браконьер был – и пастор с ним заодно. Утверждают, что он стрелял в меня в порядке самозащиты. Вот уж кто правда скользкий, как угорь, так это Баррис. – Он мельком глянул на Люси. – Но даже брат Дин сообразил, что на меня наезжать себе дороже.

Люси что-то пробормотала себе под нос.

– Я не должен был тебя в это втягивать, – сказал Кинник.

Чак снова отмахнулся:

– Шутишь, что ли? Это моя работа.

– Не твоя это работа, – буркнула Люси, на этот раз громче.

– Мне не стоило оставлять тебя там одного, – сказал Кинник.

– Херня собачья. Это был единственный способ вытащить детей. – Он бросил короткий взгляд на Люси, словно проверяя, слушает ли она. – Я все держал под контролем. Просто не ожидал, что какой-то ссыкунишка начнет размахивать стволом, не зная, с какой стороны у него дуло. Сраный идиот!

Кинник инстинктивно сделал полшага назад.

Люси положила руку на грудь Чака, стараясь не задеть провода:

– Тебе нужно отдохнуть. Ты опять перевозбудился.

– Я так тебе благодарен, Чак, – сказал Кинник.

– Да ну… – Чак пожал плечами. – Я ничего героического не сделал, – скромно заявил он, будто кто-то утверждал обратное. – Мы просто поступили правильно. Да, напарник?

Кинник кивнул.

Но Чак уже будто сдулся. Он привстал и поправил одеяло, укрывавшее ноги. Трубка катетера вела к квадратному мешочку, прикрепленному сбоку кровати. В него медленно капала розоватая моча. Чак вздохнул, откинулся на подушку и закрыл глаза, словно только сейчас до него дошло, что случилось и как близок он был к тому, чтобы не сойти с того злополучного холма живым.

Кинник посмотрел на Люси, но ее взгляд был устремлен на Чака.

– Вот, возвращаю. – Рис показал Чаку его телефон и брелок от машины. – Твой пикап на парковке. Хочешь, я его куда-нибудь перегоню?

– Лучше я, – сказала Люси. Не глядя на Кинника, она протянула руку, и тот вложил в нее брелок.

– У тебя там куча звонков и сообщений, – сказал Кинник. – Он всю дорогу трезвонил. Похоже, за тебя многие переживают.

Чак даже не взглянул на телефон. Вместо этого он отвернулся и сглотнул. Люси пришлось забрать и телефон тоже.

Тут шторку отдернули и к ним зашла высокая женщина в белом халате.

– Мистер Литтлфилд, я доктор Элтман, ваш анестезиолог. Ну что, сегодня достаем из вашего бедра маленький сувенир?

– Ага, – пробормотал совершенно обессиленный Чак.

– Мне пора, – сказал Кинник. – Загляну к тебе через пару дней. Надеюсь, уже с дочерью.

Вообще-то он собирался поделиться с Чаком последними новостями – тем, что Лия дала ему наводку, где искать Бетани, – но старый раненый коп, кажется, уже потерял к делу всякий запал. Или, может, так действовали лекарства. Чак лег на спину и закрыл глаза.

Только Кинник отошел от кровати, как он заговорил снова:

– Смотри в оба с этими ребятами, ладно?

Рис обернулся:

– Обязательно.

Но глаза Чака были по-прежнему закрыты.

Уже на выходе Кинник заметил в коридоре двух полицейских в форме – мужчину и женщину. Он тут же напрягся, но, подойдя ближе, понял, что они здесь не за ним. Они разговаривали с той молодой мамой с кричащим малышом, которую он видел в приемном отделении.

– Как ребенок получил ожоги? – спросила женщина-полицейский.

Девушка пожала плечами.

– Похоже, ожоги химические, Лиза, – сказал мужчина.

Она снова пожала плечами.

– У вас дома кто-то варит мет, Лиза?

Мать мальчика встретилась с Кинником глазами, когда он проходил мимо, и в этом коротком взгляде было столько сожаления, что у него перехватило дыхание. Как может жизнь быть такой невыносимо тяжелой?

Он уже шел прочь, а за спиной все еще слышался голос женщины-полицейского:

– Я не хочу, чтобы у вас забрали малыша, Лиза. Вот и все.

Вот и все. Вот и все.

К тому моменту, как Кинник вышел в темноту вечера, он уже плакал. Лизе суждено потерять своего ребенка. Вот и все. Бетани – тоже. А он… он потерял свою малышку давным-давно. О, этот жестокий мир.

У него все еще текли слезы, когда он шел через парковку к машине, где его ждал Брайан, – тот сидел настороже за рулем своего «форда бронко», с охотничьей винтовкой на коленях.

Кинник забрался на пассажирское сиденье.

– Убери ты уже эту штуку, – сказал он, вытирая глаза. – Что, думаешь, мимо лось пройдет?

– Так не сезон. На лосей осенью охотятся, – отозвался Брайан и потянулся на заднее сиденье за чехлом для винтовки. – Весной у нас сезон «защити друга от расистских ублюдков».

– Я просто не хочу, чтобы ты случайно пристрелил меня.

Брайан показал Киннику ленточку, приколотую к кожаному чехлу:

– Знаешь, что это?

Лента была узкая, серая по краям, с темно-зеленой полоской посередине и двумя желтоватыми линиями по бокам.

– Значок бойскаута за упрямство?

– Награда за меткую стрельбу. База ВВС «Лэкленд», 1982 год. Вторым по меткости был в отряде. Шестьдесят восемь мишеней из восьмидесяти. Знаешь, что сказал наш главный? «Отлично стреляешь, Кочиз»[31].

Кинник поморщился. У него часто возникало желание извиниться перед Брайаном за всю ту чушь, что говорили другие белые.

Брайан бережно убрал винтовку в чехол:

– Твой дружок-коп жить будет?

– Думаю, да. Операция вот-вот начнется. Там с ним Люси.

– А сам ты как? Ты-то в порядке?

Кинник кивнул.

– Не люблю больницы.

Теперь он редко вспоминал мать. Та легла в больницу в Сиэтле – срочная операция по удалению желчного пузыря – и просто не вышла из нее. Кинник учился в университете и узнал обо всем уже постфактум, но до сих пор не мог осмыслить внезапность произошедшего, будто время сыграло с ним злую шутку. Вот мама была жива – и вот… ее уже нет. Просто нет. Бедная Селия. Как же страшно ей, наверное, было. Он вспомнил, как они вместе делали прививки от гриппа – ей обязательно нужно было держать его за руку и смотреть прямо в глаза; он не мог представить, каково ей было в одиночку проходить через химиотерапию. Или лучевую терапию. Был ли с ней Корт? Была ли Бетани с ней до последнего? Вдруг она умерла совсем одна? Его затошнило от мысли, что он даже не знает, как умерла его бывшая жена.

Он поднял глаза. Брайан тоже смотрел на больницу – с тем же знакомым, болезненным выражением. Кинник знал, что тот потерял обоих родителей, сестру и племянника из-за рака. У двоих из них были редкие формы саркомы. Именно по этой причине они с Джоани и начали движение за ликвидацию хвостохранилища.

Кинник повернулся к Брайану:

– Спасибо. Ты настоящий друг.

Брайан кивнул:

– X̣est sx̣ĺx̣aĺt[32].

Добрый день. Это была фраза на языке салишей, которую Кинник не раз слышал от Брайана, его личная реплика – универсальная, сухая, будто точка в конце разговора. Она могла значить все что угодно от «Увидимся» до «Хороший денек, чтобы умереть». Брайан убрал чехол с винтовкой на заднее сиденье.

Кинник еще раз обернулся на больницу, где Чаку уже должны были делать операцию. Каким бы чокнутым ни был этот бывший коп, Киннику сейчас его отчаянно не хватало. Что он там сказал этим утром в кофейне?

– Как настрой, напарник? – обратился Кинник к Брайану. – Отыщем мою дочь?