Люси Пак встала из-за стола и, постаравшись скрыть гнев и соорудить на лице иллюзию невозмутимости, направилась к Эллисон – совсем зеленой криминальной репортерше, склонившейся над своим мобильником, как монахиня над четками.

– Привет, – сказала Люси. – Скажи-ка мне, скоро ждать твой сюжет?

Эллисон подняла взгляд. Она, конечно, не была ни монахиней, ни таким уж ребенком, но в свои двадцать четыре года, не так давно окончив университет, Эллисон еще умела изобразить на лице святое детское негодование, когда ей это было нужно.

– Э-э… – протянула она, – ну я в процессе.

Она повернула телефон, показывая Люси экран. Фотография с места преступления: фонарный столб, обмотанный желтой предупреждающей лентой. Она вообще-то постила фото! Было бы, типа, мило, если бы ей не мешали!

Люси терпеть не могла этот тон. Как и то, что теперь репортеры должны были постоянно публиковать все в соцсети – еще до того, как закончат свои статьи, до того, как поймут, в чем вообще суть дела.

– Ладно, – буркнула Люси, решив обойтись без своих фирменных ругательств, как рекомендовал ей начальник на трех последних аттестациях.

А когда закончишь бесконечно, блядь, тыкать в экран, подумала она, попробуй поработать со сраными источниками и, я не знаю, написать сраную статью, которую я могла бы отдать в сраную печать, избалованное ты дитятко.

Следи за языком, Люси, любил повторять ее бывший муж. Сто десять фунтов отборной брани – так он назвал ее, когда они поссорились в их медовый месяц. Сто шесть фунтов, мудак ты сраный! – крикнула она тогда в ответ.

– Ну хорошо, и сколько тебе нужно времени?

Люси взглянула на часы. Было семь часов вечера.

– Час? – сказала Эллисон, конечно имея в виду часа два, то есть ровно к дедлайну.

Люси подумала: два, блядь, часа? Для чего? История-то стара как мир: копы пристрелили очередного фентанилового торчка, угрожавшего прохожим в центре города чем-то похожим на шприц. Полиция прибыла на вызов, обдолбанный парень рванул на них, коп его уложил. Классическое самоубийство руками полиции. Уже четвертое за год. Феноменально.

– Похоже, они идут на рекорд, – заметила Эллисон.

– Им стоит переименовать себя в Департамент эвтаназии. – Люси мельком сверилась с часами. – Окей, тогда сообщи ночному редактору, когда закончишь. Мне придется прочитать твою писанину дома.

Она вернулась в свой закуток, чтобы положить в сумку ноутбук и пустой термос.

Всякий раз, когда они выпускали сюжет об уличном бродяге на фентаниле, – а это случалось почти каждый день – Люси начинала волноваться за Кела, который не учился, не работал и чей рекорд трезвости составлял шестьдесят восемь дней. Ну, по крайней мере, шестьдесят восемь было утром, когда Люси уходила на работу. Каждый день она возвращалась домой в страхе, что ее девятнадцатилетний сын вот-вот сам станет фентаниловым торчком.

Она написала ему: «Скоро домой. Что хочешь на ужин?»

В левом углу экрана тут же появилось облачко с тремя точками. Кел печатал. О, слава богу! Если он не отвечал сразу – особенно когда она задерживалась в офисе допоздна, как сегодня, – на душе у Люси начинали скрести кошки. Она боялась, что он снова заложил свой телефон и теперь где-то там, на улицах, на пронизывающем ветру. «ХЗ, реши ты», – пришло сообщение. На языке Кела это значило: люблю тебя, мам.

Перед тем как покинуть редакцию, Люси решила проведать Джексона – стажера, которого она просила навести справки о вчерашней драке на заседании школьного совета.

Люси помнила времена, когда подобное казалось абсурдом (Драка из-за чего? Униформы буфетчицы? Зарплаты уборщика?), но сейчас, когда все родители были на взводе, все еще раздраженные закрытием школ во время пандемии, взбешенные тем, что их детям рассказывают о сексуальном образовании, эволюции, трансвеститах и правах геев, обеспокоенные наличием в школьных библиотеках какой-нибудь ужасной книги, которую никто не брал уже лет десять, – сейчас родительские склоки числились в повестке дня. Люси помнила, что когда штат был в два раза больше, за образование отвечали целых два репортера: один – по школам, второй – по университетам. Раньше она могла бы просто поставить любого из них на сюжет о драке. Какая роскошь!

Теперь же для колонки об образовании у нее уже третий месяц не было постоянного репортера. При полном штате в газете, обслуживающей город с населением в двести двадцать пять тысяч и агломерацию численностью в шестьсот тысяч, работало всего пятнадцать человек – притом что штат все равно никогда не был полностью укомплектован. На сегодняшний день в распоряжении Люси была всего дюжина репортеров (шестеро работали в офисе), и она не могла найти никого, кто освещал бы около ста пятидесяти школ и десяток колледжей и университетов в регионе. Поэтому ей приходилось выуживать статьи об образовании из стажеров или уговаривать одного из двух государственных репортеров – того, кто был менее загружен, – сделать пару звонков по теме.

– Мне пока не пришел ответ из округа, – ответил Джексон. – А вечером я работаю.

Ну естественно, потому что сейчас ты, очевидно, пинаешь х…

Следи за языком, Люси! Конечно, у мальчишки была вторая работа. После того как интернет стал главным новостным ресурсом, присвоив их труд и украв рекламодателей, зарплаты в газете сначала заморозили, а потом сократили, что привело к волне добровольно-принудительных увольнений, сокращений и кадровых оптимизаций. Теперь средняя зарплата начинающего репортера едва превышала прожиточный минимум. Большинству ее сотрудников приходилось подрабатывать – писать на заказ, преподавать, протирать столики и водить «убер» в надежде, что копеечные чаевые смогут покрыть растущую арендную плату, ипотеку и залатать огромные дыры в подушке безопасности на случай проблем со здоровьем.

– Может, съездишь завтра в окружной офис? – предложила Люси.

– Завтра я тоже работаю, – сказал Джексон.

– Ладно. Что ж, попрошу кого-нибудь другого. – Люси подавила желание как следует выругаться.

Проходя мимо начальника ночной редколлегии – парня, который всего полгода назад сам был стажером, – она сказала:

– Я ушла. Статью Эллисон посмотрю дома.

Паренек отсалютовал ей, не поднимая глаз от экрана.

Люси спустилась на лифте на первый этаж. Сейчас редакция газеты «Споксмен-Ревью» (созданной в начале бурного двадцатого века из газет «Споксмен», «Ревью» и «Кроникл») по-прежнему располагалась в построенном для нее кирпичном здании девятнадцатого века, хоть масштаб газеты и съежился с нескольких сотен сотрудников на семи этажах и типографии через дорогу до пары десятков человек в офисных секциях на двух этажах. Остальные помещения, принадлежащие владельцам издания, теперь занимали бухгалтерии, компании по продаже недвижимости, винные бары и завод по производству джина. (Выпивка и хищнический земельный капитализм оттесняют в сторону четвертую власть и общественное право на осведомленность? Трудно бороться с таким прогрессом.) Более того, ходили слухи, что старое здание газеты скоро отдадут под лофты. Куда же тогда переедет редакция? Как и другие газеты, в какой-нибудь торговый центр, где костяк вчерашних студентов будет освещать мировые события «без страха и пристрастий»[15], приткнувшись между магазином тканей и аптекой с лечебной марихуаной?

Лифт прозвенел, оповестив о прибытии, и Люси вышла в тот самый момент, когда ее телефон завибрировал. Она замешкалась. Что там успело случиться? Может, подняться обратно? Но нет, это всего лишь Кел придумал, что хочет на ужин: «Тако?»

По сердцу разлилось какое-то теплое чувство, но что это было? Надежда? По крайней мере, еще один день ее Кел проведет дома, здоровым и трезвым, – еще одна маленькая победа за его тощими плечами.

Она улыбнулась и напечатала: «Заказ принят, К.»

А потом Люси подняла глаза от экрана и ахнула…

…увидев, что ей навстречу…

…со стула в приемной…

…поднялся гребаный призрак…

– Люси, – сказал призрак. – Прекрасно выглядишь.

– Кинник? Иисусе.

– Нет-нет. Ты угадала с первого раза.

Конечно, он заметно постарел – каштановые волосы почти полностью поседели. Кожа была загорелой, словно он много работал на солнце, и, несмотря на выбритое лицо и свежую стрижку, в нем было что-то безумное, дикое – как в тех бродягах на улице, что таскают все свои вещи в рюкзаках. Или в магазинных тележках. Она задумалась над подходящим словом (в газетах больше нельзя было называть их «бомжами», все теперь писали «бездомные граждане»), но первым на ум Люси пришло гораздо более древнее слово: отщепенец.

– Что с твоим лицом?

В носу и в уголках рта у него запеклась кровь, левая щека распухла, под глазом наливался синяк. Некогда привлекательные строгие черты и прямые линии были смяты в кровавую кашу.

Он дотронулся до своей опухшей щеки:

– Меня отделали.

– И кто эта счастливица?

– Их было двое. Фанатики оружия. Любители больших пикапов. Напали на меня и украли моих внуков. Они собираются выдать мою тринадцатилетнюю внучку замуж за сынка пастора. Они сломали мне…

Кинник обернулся к молодому парню с колораткой на шее, сидевшему в приемной.

– Ох, да, скуловую дугу. – Парень встал.

Люси оглядела его и снова перевела взгляд на Кинника:

– Ты был у врача?

– Нет, но я был у священника, – Кинник кивнул на юношу, – решил обойтись без посредников.

– Я бывший боксер, участвовал в «Золотых перчатках»[16]. – Юный священник развел руками. – Это очень распространенная травма. Я хотел отвезти вашего друга в больницу, но он отказался. Вообще, без челюстно-лицевой операции не обойтись, но раз он в состоянии терпеть боль, с ней можно повременить.

Люси еще раз посмотрела на лицо Кинника. Он точно в этом уверен?

– И формально я еще не священник, – добавил священник. – Я дьякон и буду им еще месяц, но в нашем приходе нет священника, поэтому я начал практику раньше. – Он поправил колоратку. – В смысле, не стал священником, а начал практиковаться, чтобы им стать. Скоро. Но людям нравится колоратка, так что… – Он снова развел руками.

Совсем сбитая с толку, Люси повернулась к Киннику:

– А ты… ты хотя бы в полицию ходил?

Он кивнул.

– Моя машина заглохла у церкви, поэтому преподобный Брендон подвез меня до участка. Я написал заявление. И попросил его подбросить меня сюда.

Священник-дьякон скромно махнул рукой:

– Кстати говоря, мне уже пора. Шахматный турнир скоро закончится, и мне нужно будет запереть церковь.

– Конечно, – сказал Кинник. – Спасибо за помощь.

– Будем ждать вашего внука на следующем турнире. – С этими словами священник-дьякон-боксер удалился.

Кинник обратился к Люси:

– Заявление-то я написал, но я знаю имя только одного из этих психов. Причем даже не того, кто меня ударил. Единственное, что мне известно наверняка, – оба дружки этого идиота, моего зятя.

– Бетани все еще с…

– Шизиком Шейном. Ага. В любом случае, мне показалось, что копы не очень-то мне поверили. Я не выгляжу как заботливый дедушка.

Люси кивнула. Она чуть не прикусила себе язык, чтобы не спросить: Так какого хера ты делаешь ЗДЕСЬ, Кинник? Следи за языком, Люси!

Но он всегда умудрялся знать, о чем она думает, даже когда Люси молчала. Кинник сам ответил на ее невысказанный вопрос, протянув к ней руки:

– Люси, мне нужна твоя помощь.

* * *

Прекрасно выглядишь.

Неужели это первое, что пришло ему в голову? Если уж он хотел растопить лед, то мог бы начать с «Как дети?» или даже лучше: «Поздравляю с новой должностью!» С тем, что ты стала главным редактором, что пережила вечные чистки, сокращения и текучку кадров, что теперь ты большой человек в газете, которая по-скотски обошлась со столькими хорошими людьми, что руководишь детским садом из двадцатилетних стажеров. А вместо этого какими были первые слова, слетевшие с его губ? Прекрасно выглядишь. Он проклинал свою мужскую ограниченность, которую, по-видимому, не излечили даже семь лет, проведенных в лесной хижине наедине с трудами великих ученых, философов и писателей.

Но! В его защиту! Это была правда! Она выглядела прекрасно! Стройная и подтянутая, прежде короткие черные волосы отросли до плеч, и ей то и дело приходилось откидывать их с круглого лица, напоминающего спелое яблоко, а уж ее накачанные ноги… Конечно, возможно, появилась пара новых морщинок возле рта и глаз, но… эти темные, терпеливые глаза. Едва он взглянул в них, как волна чувств захлестнула измученное тело Кинника. Былая страсть разгорелась вновь.

Их роман начался с безобидного офисного флирта и профессионального восхищения: Люси, молодая и энергичная криминальная репортерша, задавала вопросы ветерану экологической журналистики, коллеге на тринадцать лет старше нее, обладающему, казалось, неисчерпаемыми знаниями о бюрократических лазейках, тонкостях архивных поисков и сложных механизмах получения информации, – словом, обо всей этой бумажной волоките, которую честолюбивые журналисты-энтузиасты воспринимают как прелюдию.

Какое-то время они не осмеливались зайти дальше шутливых заигрываний: обедали вместе, обменивались долгими взглядами, искали поводы посидеть в баре после работы. Затем, после его выступления на конференции по журналистским расследованиям в Сан-Диего (тема доклада – «Документопад как стратегия сокрытия: как найти суть в потоке отвлекающей информации»), они напились и поцеловались. И Люси, и Кинник списали тот вечер на ошибку, совершенную под влиянием алкоголя, и с удовольствием повторили ее три года спустя на рождественском корпоративе. Еще через год они стали совершать эту ошибку регулярно, несколько раз в неделю встречаясь в квартире Риса для безудержного, одурманивающего секса.

Все это драматическое осложнение случилось уже после его развода, но до ее, и поэтому, когда муж Люси по имени Пол – школьный учитель, тренер по волейболу и просто скользкий тип – обнаружил в стиральной машинке чужеродный носок (видимо, он запутался в одежде Люси, когда она в спешке одевалась в квартире Риса), все, как теперь никто уже не говорит, пошло прахом.

Ты разрушил брак этой бедной девочки! – заявила бывшая жена Селия, которая рубила с плеча, но редко ошибалась. Селия и слышать не хотела о сомнительной репутации бывшего Люси – Стремного Тренера Пола. А немое осуждение жены, даже после их развода, продолжало оставаться самой мощной силой в мире Кинника.

Послушай, воззвал к ней Рис, разве один человек может разрушить брак?

Селия одарила его своей обычной – милой и острой, как лезвие ножа, – улыбкой. Если этот человек занимается сексом с одним из супругов, то да, вполне.

Конечно, то, что Рис на самом деле имел в виду, было гораздо сложнее – не является ли измена скорее симптомом проблем в браке, чем их причиной? Или она симптом чего-то другого? Но, предъяви он Селии такой слабый, удобный для него довод, он бы только глубже закопал себя в свою же яму или, не дай бог, заставил ее задуматься о деталях их собственного разрыва, поэтому он замолчал.

Даже сейчас, спустя годы, когда Селия уже была мертва (тут к горлу Кинника снова подступил ком), он больше всего боялся, что она осуждает его с того света.

После скандала в редакции все решили оставить друг друга в покое: Рис оставил Люси в покое, чтобы она уладила все с мужем; Пол, в свою очередь, оставил жену в покое, подав на развод и переехав в Коста-Рику с девушкой из его волейбольной команды. Газета оставила Риса в покое, включив его имя в список на сокращение, в результате чего пятидесятипятилетнему журналисту, лишившемуся дела всей жизни, пришлось перебиваться небольшим выходным пособием. В итоге Кинник оставил в покое здравый смысл и порядочность, погрузившись всей печенью в шестимесячный запой – в два часа ночи он выходил из баров в центре и шел следом за официантками и барменами, которые уже и так щедро напоили его, в подпольные точки «для своих», где так же щедро наливали до двух тридцати. А вскоре после этого Кинник оставил в покое свою семью, вмазав своему чокнутому зятю по его конспирологической роже и сбежав – на радость сорока шести процентам населения – в дом из шлакоблоков в лесной глуши. Там в покое оставлять было уже некого.

И вот, по прошествии восьми лет после печально известного affaire de bureau[17] с Люси Пак, он, Рис Кинник, пытавшийся исцелить свою душу одиночеством, снова сидел на знакомом барном стуле в паре кварталов от бывшего места работы. Подбитый левый глаз совсем заплыл, сломанная скула пульсировала от боли. Твердо вознамерившись найти дочь и спасти внуков, Рис ждал Люси, которая пообещала встретиться с ним здесь после того, как отвезет своему сыну тако.

Но это было почти сорок минут назад. Куда она пропала?

Кинник медленно отхлебнул содовой. Ему нужно быть трезвым, чтобы поговорить с Люси. Трезвым, чтобы найти Лию и Ашера. Трезвым ради Бетани. Даже ради Селии, упокой Господь ее душу. Ему удавалось оставаться трезвым большую часть времени, проведенного в лесу, но несколько раз он срывался – в последний раз с Брайаном и Джоани. Трезвость была единственным способом отступить от края пропасти, вернуться в мир. А этот ком у него в горле? Возможно, он с ним до конца его дней.

– Повторить? – У бармена был легкий испанский акцент и аккуратно подстриженная бородка. Он указал на стакан перед Кинником.

– А сколько я уже должен?

– Четыре бакса.

– За содовую?

– За тепло и свет, дружище.

– Все равно многовато для содовой.

– У нас есть скидка для трезвых водителей, если вам нужно развезти по домам друзей.

– А если мне нужно довезти себя?

– Не считается.

– А если мой друг скоро подъедет?

– По правилам нужно как минимум трое.

– Почему трое?

– Трое – компания друзей. Двое – уже свидание.

– Поверьте, про свидание не может быть и речи.

– Все вы так говорите. Перед тем как свайпнуть вправо.

– Я без понятия, что это значит.

– Что содовая стоит четыре бакса.

– А если бы я считался трезвым водителем, сколько…

– Три пятьдесят.

– Знаете что? Ваша взяла. – Кинник вскинул руки. – Я заплачу эти два четвертака.

Бармен забрал стакан и обновил содовую, а Кинник, не теряя время, решил осмотреть бар, старое пристанище газетчиков. Ему потребовались годы, чтобы поверить, что мир состоит не только из таких мест, как это – переполненных людьми и их культурным шумом, их замыслами и чаяниями. Чтобы вспомнить, что мир – это мир, а мы в нем лишь недолгие гости: двадцать с лишним тысяч восходов, каждый из которых дает новый шанс.

Было так странно снова оказаться здесь. Все слегка поменялось, но не так сильно, как он мог ожидать после стольких лет жизни вдали от цивилизации. Телевизоры с плоским экраном стали, пожалуй, чуть более плоскими. Вместо меню на столах были QR-коды. К счастью, прошло не так много времени и его убежище находилось всего в шестидесяти милях отсюда, и после побега он как-никак бывал в парочке баров в Спрингдейле и других маленьких городках и иногда смотрел телевизор дома у Брайана и Джоани, но во всех замеченных им изменениях было нечто общее и неожиданное. Они не только не производили особого впечатления, но порой даже казались шагом назад. К примеру, летающие автомобили за время его отсутствия так и не появились, зато огромные пикапы и внедорожники заполонили все улицы.

Прямо сейчас дома сверчки брали свои первые ровные ноты, лягушка-бык в ручье выквакивала его имя (Кинник! Кинник!), а Млечный Путь разливался по ночному небу. Рис же сидел за барной стойкой в забегаловке из своего прошлого и пил содовую за четыре бакса.

Наконец, спустя почти час, рядом с ним со вздохом приземлилась Люси, плюхнув на стол огромную сумку и, как тюремщик, прогремев связкой ключей.

– Знаешь, Кинник, не выброси ты телефон, мне было бы гораздо проще сообщить тебе, что помогать я передумала.

– Причина номер шестьдесят восемь, чтобы не иметь телефона.

Подошел бармен, и Люси заказала мартини.

– Ты будешь? – спросила она Кинника.

Он поднял стакан, прося повторить содовую, и, когда бармен принялся за работу, развернулся к Люси:

– Как твои дети…

– Анна и Кел.

– Точно. Сколько…

– Анне двадцать два, заканчивает Вашингтонский университет. Келу девятнадцать.

– Невероятно, как летит время. А Кел тоже учится?

Люси тяжело вздохнула. Бармен поставил перед ними напитки, и она, сделав глоток мартини, повернулась к Киннику:

– Я не могу болтать с тобой как ни в чем не бывало, Рис.

– Люси, я не хотел…

Она остановила его, положив руку ему на плечо.

– Послушай, я тебя не виню. Ни за что. Дело было даже не в тебе. Пол был дерьмовым мужем. Я была дерьмовой женой. Это жизнь. Мы и так бы развелись, с твоим носком или без. – Она снова вздохнула. – Но последние восемь лет я провела в роли «изменщицы-жены, чей сын подсел на наркоту». Как в какой-то гребаной притче. Так что извини меня, но я не могу просто взять и сделать вид, что мы добрые друзья, вспоминающие былые времена.

– Люси, прости меня, – сказал Кинник. – Я знаю, что все похерил.

– Думаешь, этого достаточно? – Люси посмотрела ему в глаза. – Думаешь, можешь вот так появиться и как по волшебству расхерить все обратно?

Рис усмехнулся:

– Тогда уж не расхерить, а схерить – по логике языка.

Она на мгновение задумалась. Затем слегка улыбнулась, подняла свой бокал, и они чокнулись.

* * *

Люси Пак разразилась хохотом, когда Кинник спросил ее, кто сейчас пишет про ультраправых.

– Эм… государственный репортер?

Только через мгновение он понял, о чем она говорит: радикалы больше не на задворках общества, теперь они в центре событий. Люси объяснила ему, что законодатели штатов, шерифы и окружные уполномоченные (и даже члены Конгресса) в последние годы открыто выражают убеждения, за которые пару лет назад их бы заклеймили как членов группы ненависти, экстремистов или, на крайний случай, чокнутых, за которых никто в здравом уме не проголосует.

– В школьном совете теперь сидят антипрививочники, противники налогообложения и сторонники теории плоской Земли, а из всех членов Комиссии округа[18] хотя бы один поддерживает Posse Comitatus[19]. Ах да, чуть не забыла про сельского шерифа, который целыми днями торчит в публичной библиотеке, чтобы конфисковать все книги о пингвинах-геях. Ощущение, что еще немного – и мы окажемся в Бредоленде.

Кинник рассказал ей, что один из похитителей его внуков – отсидевший браконьер и «суверенный гражданин», судебный процесс над которым он когда-то освещал.

– Сможешь скачать для меня файл с подборкой статей про этого парня, Барриса?

– Файл? – Она расхохоталась. – Может, сразу папку с газетными вырезками притащить? Никто уже этим не занимается, Рис. Разве только наша машинистка в обеденный перерыв. – Люси вытащила свой смартфон. – Сейчас посмотрим. – Она набрала что-то в строке поиска. – Дин Баррис? Пресвятой Браконьер?

– Да, – сказал Кинник. – Вообще, это я его так назвал.

– Потрясающе. Дайте ему журналиста года. – Она передала телефон Киннику.

Он поднес его ближе к лицу, потом отдалил и снова поднес, и Люси протянула ему свои очки для чтения.

– Спасибо, – поблагодарил Кинник.

Было непривычно читать с такого маленького экранчика. Как вообще люди это делают? Он попытался пролистать страницу вниз, но, видимо, нажал не туда, и текст исчез, так что Люси снова пришлось искать для него статьи. Когда то же самое повторилось еще раз, Люси приблизилась к Рису и, ловко орудуя большим пальцем, сама пролистала три репортажа о суде на Баррисом в 2012 году. Их плечи соприкасались. От нее чудесно пахло.

– Да, – сказал Кинник. – Это он, я был прав.

После первых упоминаний в прессе о Баррисе ничего не было слышно до 2022 года, когда вышла газета с заголовком: «Стивенс, берегись! Пресвятой Браконьер баллотируется в Комиссию округа». В статье рассказывалось, что Дин Баррис, отбыв два года из пятилетнего срока заключения, выдвинул свою кандидатуру на пост окружного уполномоченного, заявив, что является сторонником теории верховенства округа, согласно которой местные органы власти не обязаны соблюдать федеральные законы и законы штата.

– Похоже, он не прошел предварительные выборы, – сказала Люси.

– Что ж, это утешает. Здесь написано, что он родом из Адди, – сказал Кинник. – Это недалеко от моего дома.

– Стой, ты хочешь сказать, что все это время жил на соседней улице?

Кинник отдал ей телефон.

– В шестидесяти милях отсюда, но да, недалеко.

– Я была уверена, что ты где-нибудь в Европе, пристаешь к женщинам в хостелах или, ну знаешь, вступил в морскую пехоту торгового флота.

– Да брось. Нет, я переехал на клочок земли между Спрингдейлом и Хантерсом, доставшийся мне по наследству, в старый дедов дом. Подумал, что не найти лучше места, чтобы исчезнуть.

– Исчезнуть… – повторила Люси без намека на удивление, будто и сама когда-то об этом подумывала.

Кинник снова процитировал Торо:

– «Богатство человека измеряется числом вещей, от которых ему легко отказаться».

– И от чего, по-твоему, стоило отказаться, Рис?

– От всего этого, – ответил он. – Я тридцать лет писал о противниках науки и безмозглых политиках… В итоге глупость достигла апогея. Она заразила даже мою семью.

Кинник поведал Люси о той злополучной ссоре с Шейном в День благодарения.

– Это стало последней каплей, – сказал он. – В какой-то момент я просто оглянулся вокруг и подумал: «Мне здесь больше не место. Я не хочу иметь с этим ничего общего».

– Виноват ужасный мир.

Умница Люси зрила в корень.

– Нет, не мир. Я сам. Или, во всяком случае, мы оба постарались. Но моя вина точно была. Я потерял работу. Надежды на будущее. Я искренне верил, что никто не будет по мне скучать. Я оттолкнул всех, кто был мне дорог, – друзей, семью, тебя.

– Нет уж, меня сюда не приплетай.

– Помню, как ты сказала, чтоб я больше не появлялся тебе на глаза.

– И вот ты здесь.

Кинник рассмеялся.

– И вот я здесь.

– И что ты делал эти семь лет? – спросила Люси. – Сидел там в лесу и страдал?

Он опять рассмеялся.

– Нет. Я сосредоточился на простой жизни. Мне казалось, это пойдет на пользу моей душе, как-то ее исцелит. Сначала долго ремонтировал дом. Залатал крышу. Перестроил насосную станцию. Вырыл подземный гараж для своей развалюхи. Нарубил дров про запас. Попытался отремонтировать сарай. Облажался. Разобрал сарай. Поставил солнечные батареи, научился заряжать аккумуляторы. Решил построить компостный туалет – пока безуспешно. Много гулял по лесу. Исписал кучу блокнотов и тетрадей. Пару лет не пил. Потом снова начал. Ходил на рыбалку. Завел друзей. Потерял друзей. Снова бросил пить. Прочитал девятьсот книг.

– Девятьсот?

– Девятьсот четырнадцать, если быть точным. Пока что. Античность. История. Философия. Классические романы. Все с барахолок. Ничего современного. Не хотел случайно наткнуться на Брекзит, Харви Вайнштейна, свалки с токсичными отходами или другую дрянь, которую оставил в прошлом.

– Поскольку я тоже отношусь к этой дряни…

– Я не это имел в виду…

– …мне просто любопытно: и что ты в итоге понял за эти годы?

Кинник подумал, не рассказать ли Люси о планах на новую книгу, переосмысляющую философию и этику через призму натурализма, – книгу, которую он мысленно называл «Атлас мудрости». Но он не был уверен, что сможет выдержать ее поддразнивания. И тут в голове промелькнула строчка из «На маяк»:

– «Маленькие вседневные чудеса, озаренья, вспышки спичек во тьме»[20].

– А свои мысли есть? Или только чужие?

Он улыбнулся. Колкая на язык, умная, красивая. Стоит ли удивляться, что он в нее влюбился?

– Дай-ка подумать. Что я понял? Еноты – засранцы. Вода – самая ценная вещь в мире. Небо ночью похоже на звездную реку. – Он глубоко вдохнул. – А сегодня….

Его неожиданно перебил бармен, спросив, повторить ли им напитки. Они одновременно покачали головой.

– Сегодня? – спросила Люси.

– Сегодня я выглянул за дверь и увидел у себя на крыльце двух незнакомых детей. Я даже не узнал собственных внуков! Можешь себе представить? – Он покачал головой. – И теперь… – Кинник прокашлялся. – Я просто хочу вернуть их. И найти Бетани. Сделать все, что в моих силах, чтобы им помочь.

Повисла тишина. Бармен принес счет, и Люси оплатила его картой. Подняв глаза, Кинник увидел, что она смотрит на него с каким-то болезненным выражением.

– Чего ты? – спросил он.

– Ничего.

– Да брось. Я же вижу, как ты на меня смотришь. Что такое?

Люси вздохнула.

– Когда я пришла в газету, ты казался мне супергероем. Все твои сюжеты. То, как ты копал, копал и копал без продыху. Я спрашивала тебя о каком-нибудь федеральном судье, а ты рассказывал мне, в каком колледже он учился, кем работала его жена и что он брал в баре на выходных. Ты знал все, а если чего-то и не знал, то в конце концов выяснял.

Кинник был бы счастлив, если бы здесь она и остановилась.

– А теперь?

– Теперь? – Люси печально вздохнула. – Теперь ты заявляешь мне, что собираешься найти дочь и внуков, но у тебя нет ни компьютера, ни телефона, ни малейшего представления, что вообще происходит в этом мире. Только старое ржавое корыто и разбитое лицо. Да у десятилетки было бы больше шансов.

– Ты меня так подбодрить решила?

– А если ты все же найдешь своих внуков, что ты собираешься делать, Рис? Если без шуток? Шейн их отец. Без дочери у тебя нет на них никаких прав.

У Кинника поникли плечи. Конечно, она была права.

– Я не знаю, Люси. Я просто… Я должен попытаться. Разве нет?

– Попытаться сделать что?

Он промолчал, и она повторила:

– Что, Рис?

* * *

Он проснулся на диване у Люси, приподнялся и увидел, что ее сын наблюдает за ним, сидя за обеденным столом над миской хлопьев. Келвин Пак-Дэвис, конечно, значительно подрос с их последней встречи – тогда ему было всего девять или десять. Теперь это был высокий худощавый юноша с темными глазами и лохматыми черными волосами, обесцвеченными на кончиках. От матери, которая была наполовину кореянкой, он унаследовал азиатские черты лица, а его руки от плеч до запястий покрывали выцветшие татуировки.

– Значит, ты тот мужик, из-за которого развелись мои предки?

– Похоже, что так. Извини меня.

– Все в порядке. – Кел пожал плечами. – Мама говорит, что ты не виноват.

– Великодушно с ее стороны.

– Я всегда тебя иначе представлял.

– Тогда я выглядел по-другому. – Рис потрогал опухшую щеку. – Мы с тобой даже виделись, когда ты был ребенком. Мама приводила тебя на работу в Хеллоуин, ты еще выпрашивал у нас сладости. Помню, однажды ты был в костюме птицы.

– Ага, злой.

– Ну, тебя можно было понять.

– Нет, это из игры такой. «Энгри Бёрдс» – злые птицы, – сказал Кел.

– Точно… – Кинник огляделся. – А твоя мама…

– Тоже злая. Она душ принимает.

Кел вытянул шею, будто выглядывая из-за угла.

– Лицо болит, да?

– Да. Немного. – Кинник опять дотронулся до щеки, которая распухла так, словно он побывал у стоматолога-садиста. – Даже очень, – признался он. Действие ударной дозы тайленола и снотворного, которую дала ему Люси, постепенно проходило. – Один тип решил пробить в моем лице дыру.

Кел прищурился:

– Скуловая дуга сломана.

– Да с каких пор весь мир так подкован в анатомии?

– ММА, – сказал Кел. – Это частая травма у бойцов. Будешь хлопья?

– Какие?

– «Фростед Флейкс».

– Может, позже. А у вас есть кофе?

Кел кивнул в сторону кухни. Рис встал и, пошатываясь, побрел через столовую, стены которой были увешаны фотографиями Кела и его сестры, на кухню, где в стеклянном чайнике обнаружился черный кофе. Только с третьего раза Кинник открыл нужный шкафчик и достал чашку. Пар приятно обволакивал лицо, и Рис чуть не заплакал – так хорош был кофе. Он поклялся избавиться от своего древнего ржавого кофейника, когда со всем разберется.

Люси вышла из спальни в шерстяном платье и колготках, волосы она собрала в хвост.

– О, отлично. Ты нашел кофе. И, вижу, ты уже познакомился с мистером Келом. – Она положила руки на плечи сына.

– Да. Это он подсказал мне, где искать. Очень вкусно, спасибо.

– Не хочешь привести себя в порядок? Я тебя кое с кем сведу, но потом мне нужно на работу.

– Сведу?

– Ага. – Она отошла, чтобы налить кофе и себе. – Я, кажется, нашла человека, который может тебе помочь.

– Правда? Кого?

Люси бросила взгляд на сына, а затем сказала:

– Один коп в отставке. Сейчас работает кем-то вроде частного детектива в юридической фирме – ищет пропавших свидетелей, отцов-алиментщиков и все такое. Я позвонила ему, и он готов взяться. Ему уже доводилось иметь дело с теми парнями, с которыми ты связался…

– С Армией Вечного Света, – сказал Кинник. – АВС.

Кел рассмеялся:

– Реально?

– Как я понимаю, они ополченцы радикальной церкви, и у них есть свой тренировочный лагерь в Айдахо, – сказала Люси. – Эти придурки заявляются с оружием на гей-парады и все в этом духе. Этот мой приятель называет их «игрушечными солдатиками».

– Ну, та дубинка точно была не игрушечной. – Кинник осторожно провел языком по внутренней стороне щеки. – А я знаю этого копа? Он крутился рядом, когда я работал в газете?

– Возможно. – Люси отпила кофе. Она перевела взгляд на Кела и снова посмотрела на Кинника. – Мы с ним… э-э… когда-то встречались.

– Да брось! – Кел вскочил. – Ты позвонила Чаку?

Смеясь, он отнес пустую миску в раковину.

– Чокнутый Чак! Снова в игре!

Кинник, наблюдая за его реакцией, спросил:

– Мне будет помогать парень по кличке Чокнутый Чак? Ты встречалась с парнем по кличке Чокнутый Чак?

Люси стиснула зубы, она явно не горела желанием это обсуждать.

– Чак не чокнутый. Он просто… легковозбудимый. И у него есть свои тараканы. – Она бросила на Кела испепеляющий взгляд. – Но у кого их нет? Чак – хороший человек. И он был хорошим копом, пока его не вышвырнули.

– Стой. Ты же не про Чака Литтлфилда?

Кинник вспомнил историю, ходившую по городу перед его отъездом, – один дерганый болтливый детектив из отдела по тяжким преступлениям перешел дорогу начальству и угодил под перевод.

– Ты встречалась с Чаком Литтлфилдом?

Теперь Люси сердито уставилась на Кинника.

– Мы не будем это обсуждать!

Она ушла на кухню, снова наполнила чашку и прошествовала с ней через столовую.

– Жду тебя здесь через пятнадцать минут, Кинник. И прими уже душ, мать твою! От тебя несет, как от подмышки бомжа.

Когда дверь ее спальни хлопнула, Кел вытаращил глаза.

– Ч-е-е-ерт! Ты попал под утренний обстрел. Я думал, только мне так везет.

Кинник понюхал свою подмышку.

– Я же вчера мылся. Люди всегда были так помешаны на гигиене или это что-то новенькое?

– Нет, думаю, это уже давно началось. – Кел принюхался. – Чел, хочешь, одолжу тебе футболку?

* * *

Десять лет Чак Литтлфилд – крепко сложенный, суетливый детектив из отдела убийств – проработал в особо тяжких. Его успели полюбить все журналисты: Чак был единственным, кто мог рассказать им что-то дельное, среди своих коллег-копов, всегда державших рот и задницы на замке. Однако начальство – и не без оснований – считало его двуличным, не выпускающим мяча из рук эгоистом, дырявым ведром и заносчивым выскочкой, которому плевать на команду. Они устали от его постоянных просьб о сверхурочных и от того, как детали его дел таинственным образом всплывали в новостях. А Чака, в свою очередь, бесило, что начальство отклоняло его вполне обоснованные запросы на анализ волокон или использование углеродной пудры для снятия отпечатков – на любые новые методы экспертизы, которые неизменно отметались по причине «дорого и бесполезно».

Когда финансирование отдела по расследованию нераскрытых убийств, который Чак надеялся возглавить (а потом счастливо уйти на пенсию), было урезано, некий анонимный источник в статье, написанной криминальным репортером Люси Пак, назвал нового начальника полиции «бюрократом с детским жетончиком», у которого «инстинктов сыщика не больше, чем у престарелого толстяка с калькулятором».

Две недели спустя Чака освободили от его обязанностей и перевели из особо тяжких в отдел по расследованию имущественных преступлений – подразделение, куда отправляли умирать «выгоревших» детективов и где ему предстояло провести последние девять месяцев своей двадцатипяти-с-хвостиком-летней карьеры прикованным к столу над кипой бумаг. Проблема с этим наказанием заключалась в том, что воровство в Спокане процветало с той же силой, с какой в крупных городах процветали убийства и организованная преступность. Каждую ночь метамфетаминовые и опиоидные зомби бродили по улицам в поисках незапертых гаражей, забытых в машинах рюкзаков – всего, что можно было украсть, угнать и умыкнуть у ничего не подозревающих владельцев.

Но, поскольку никто в здравом уме не посчитал бы кражу газонокосилки за «дело повышенной важности» (особенно в городе с двадцатью-тридцатью убийствами в год), финансирования отдел имущественных преступлений почти не получал. Это означало, что в подвальном помещении работали всего несколько полицейских, два клерка и одна секретарша, хотя пострадавших было столько, что сотрудники отдела едва успевали перекладывать бумажки да изредка снимать трубку не смолкавшего телефона, а ведь по идее должны были еще и выискивать закономерности, указывающие на изощренные грабительские схемы. И хоть число краж росло с каждым годом, даже эти цифры не могли отразить весь масштаб проблемы, так как о большинстве преступлений никто просто не заявлял – граждане уже уяснили, что толку от обращения в полицию не больше, чем от бросания монетки в фонтан.

А даже если бы им каким-то чудом удалось миновать телефонный лабиринт с автоответчиками и добраться до живого человека (что само по себе невозможно), помощи все равно было не дождаться. В лучшем случае на другом конце провода оказался бы мычащий себе под нос старикан-детектив, который бы выслушал их слезливый рассказ, параллельно листая на компьютере варианты жилья в Аризоне. «Угу-у. А велосипед регистрировали? (Опа, небольшое поле для гольфа.) Угу-у. А серийный номер знаете? (А тут бассейн для жильцов.) Угу-у. А ломбарды вы проверяли? (Гляну-ка еще в Седоне)».

В 2017 году Чак провел пару недель на этой свалке человеческого балласта, угукая в трубку и продираясь сквозь скучнейшие отчеты, пока в один прекрасный день не прозрел. «Престарелый толстяк с калькулятором» и обладатель «детского жетончика», как и любой начальник в мире за последние двадцать лет, получил свое место, зарекомендовав себя сторонником «количественных показателей эффективности полиции». Статистики, иным словом.

Итак, Чак решил изучить статистику. Оказалось, что отдел имущественных преступлений полиции Спокана удерживал «уровень раскрываемости и возврата похищенного имущества» в пределах от двух до пяти процентов. Тогда-то Чак Литтлфилд и задумал свою жестокую и гениальную месть.

Для начала он слез с таблеток. Затем распечатал заявления о кражах за последние две недели и объехал на своем пикапе все ломбарды города, один за другим. Там он внимательно осматривал каждый велосипед, телевизор и мотокультиватор, сравнивал их с украденными и, когда обнаруживал тот же серийный номер или визуальное совпадение, конфисковывал вещь и закидывал ее в кузов пикапа. Он с вызовом смотрел на работников ломбарда – попробуйте только возразить, – но они были бессильны. Они знали правила игры. По закону ломбарды обязаны были знать имя и адрес продавца (т. е. вора), а также иметь копию его удостоверения личности. Но все понимали, какие вялые и безучастные копы занимаются кражами, и, поскольку к ним уже лет десять не заходил живой полицейский, в ломбардах давно перестали проверять фальшивые имена в квитанциях на ворованное барахло, которое они скупали кучами. Меньше всего им хотелось сдавать своих поставщиков (т. е. воров). Так что следующие два месяца Чак, охваченный нарастающей гипоманией, терроризировал как ломбарды, так и своих коллег по отделу и в конце концов поднял процент раскрываемости дел, попавших ему на стол, до девяти.

В тот период он вновь ощутил опьяняющее чувство, что у его жизни есть смысл, которое не испытывал с тех пор, как еще молодым полицейским сел за руль своей первой патрульной машины. Возвращать украденное было даже лучше, чем секс. Велосипедисты с жаром пожимали ему руку и благодарили так, словно он только что передал им их первенцев. Подрядчики едва не плакали, когда Чак появлялся с ящиками для инструментов, украденными из их грузовиков и со строительных площадок.

– Я работаю здесь уже двадцать лет, – сказал один экскаваторщик, – и мне ни разу даже разводной ключ не вернули.

– Просто исполняю свой долг, – ответил Чак.

А одна дамочка, которой красавец-детектив вернул шкатулку для украшений, инкрустированную перламутром (причем с большей частью драгоценностей внутри), даже попыталась соблазнить его, но Чак, хотя чуть и не поддался искушению, знал, что не стоит опошлять это бескорыстное, трансцендентное чувство. «Вы… просто супергерой», – сказала она на прощанье, когда он шел от ее крыльца к пикапу, представляя себя Джоном Уэйном.

Даже его лейтенант был впечатлен.

– Какого хрена ты задумал, Литтлфилд?

– Просто делаю свою работу, лейтенант, – сказал Чак. – Разве не для этого я давал присягу? – И подумал: планирую засунуть эту невероятную статистику в твою никчемную задницу, вот что.

– Ты же знаешь, что нам такая раскрываемость не по силам, – сказал лейтенант. – Уйдешь на пенсию, и показатели сразу рухнут.

– Ну не знаю, – сказал Чак, – вам есть на кого рассчитывать.

После этих слов они с лейтенантом обернулись и посмотрели на коллег, оказавшихся в тот день на работе, – секретаршу, увлеченно играющую в «Кенди Краш» под аккомпанемент телефонной трели, и покрасневшего от злости Безумца Маккалистера, оравшего по телефону на подрядчика, который ремонтировал ему причал у домика на озере Кер-д'Ален и, судя по всему, халтурил как мог. (Угу-у, а сколько мне отдать за причал, который, черт побери, не тонет?)

В последний месяц работы Чак трудился без выходных по восемьдесят часов в неделю, возвращая украденные вещи, словно какой-то Робин Гуд наоборот. Ломбарды снова пополнили запасы, и он изо всех сил старался достичь своей цели – двузначного числа. В заключительные две недели ему удалось добиться поразительного показателя раскрываемости в тринадцать процентов – цифры настолько впечатляющей и недостижимой, что даже самые ленивые и циничные его коллеги были поражены, и двое из них аплодировали Чаку стоя, когда тот собирал вещи перед уходом (другие двое показали ему средний палец).

– Ты как Джо Ди Маджо среди засранцев[21], – сказал лейтенант. – Без тебя наши показатели полетят к чертовой матери.

– Не нагнетайте раньше времени, – ответил Чак, а сам подумал: и вы это полностью заслужили.

Вот только вместе с выходом на пенсию пришла и тяжелая депрессия, всегда следующая за эпизодом гипомании. Но в этот раз все было серьезнее, чем просто мрачное настроение. Единственная жизнь, знакомая Чаку Литтлфилду… кончилась. Какое-то время он думал, что и он тоже кончился, – ему было всего сорок семь, а его уже списали в утиль. Он набрал вес. Начал сильно пить. Однажды ночью, стоя на мосту Монро-стрит и глядя на Споканский водопад, с ревом низвергающийся в речной каньон, он подумал: а почему бы и нет? Но он не спрыгнул и в конце концов вновь нашел спасение в таблетках и поклялся себе наслаждаться заслуженным отдыхом, как все нормальные копы в отставке. Он купил новые лыжи и покорил все шесть гор в двух часах езды от Спокана. Он вступил в команду по софтболу и проводил дни в местных индейских казино, где проиграл столько денег в покер, что ему пришлось найти работу. Он устроился частным детективом в юридическую фирму – выслеживал неверных мужей и жен, опрашивал клиентов, судившихся со своими подрядчиками, работодателями, врачами, супругами, братьями, сестрами, родителями – да с кем угодно. Он будто снова оказался в имущественных преступлениях: бесконечная однообразная вереница людей, желающих кого-то засудить.

Однажды Чак был в продуктовом и в отделе открыток и журналов узнал за ковидной маской бывшую криминальную репортершу Люси Пак – ту самую, что написала статью, положившую конец его карьере. Маска странным образом подчеркивала ее прекрасные глаза. Он все еще помнил, что было в ее тележке в тот день: хлопья «Фростед Флейкс», красное вино, салат романо, кофе и журнал «Вэнити Фэйр». Она спросила, как у него дела. (Лучше не бывает, солгал он. И у меня, солгала она в ответ.) Она извинилась, что подставила его со статьей, где он критиковал нового начальника полиции, но Чак только отмахнулся. Он объяснил, что перевод в отдел имущественных преступлений изменил его жизнь к лучшему. В «ссылке» он вдруг снова почувствовал себя настоящим копом. По словам Люси, ее тоже «сослали» – она сменила прежнюю репортерскую работу на кабинетную и стала заместителем редактора.

– Тебя сослали… повысив? – спросил он.

– В точку. Считай, что взяли старпомом на «Титаник».

– Это как «Остров Гиллигана»[22], но с одними журналистами, – сказал он.

Это она пригласила его на свидание, и он чуть не опрокинул от радости ее тележку. Ему нравились ее подтянутое тело балерины («О чем ты? Я в жизни не танцевала») и соблазнительные черные глаза («Они темно-карие, засранец»). Ему нравилось, как она улыбалась, когда он травил свои старые полицейские байки, будто он и правда был героем, человеком чести и мужества («Я тут подумала… какой же ты в самом деле придурок»). Но окончательно его покорила ее упрямая, бунтарская натура: Люси спорила со всеми и обо всем. Он был оптимистом, она – пессимисткой; он был республиканцем, она – демократкой; он любил свежий воздух, а она всегда закрывала окна; у них было так мало общего, и все же они странным образом уживались – каждый их спор напоминал медленный танец, полный искр и обещаний. Они встречались два года и, как и все разведенные люди их возраста, не требовали друг от друга большего, просто тихо наслаждались осознанием, что сидят за одним столиком с привлекательным человеком, с которым можно гулять, обсуждать неприятности и спать в одной постели. Они отлично подходили друг другу: Люси сворачивалась клубком у него на груди, а Чак обнимал ее, как защитный панцирь, нашептывая на ухо мрачные шуточки («Хочешь, посмотрим что-нибудь про убийства? Как очередную бедную домохозяйку душат новыми занавесками?»). Их связывал язык любви, понятный только тем, кто работал в полицейской среде.

Он называл ее Гиллиганом. Она называла его Козлиной.

Но Козлина бывал взвинченным и угрюмым, его настроение то взлетало, то падало, особенно когда он забывал выпить таблетки. Иногда он говорил гадости о ее работе и близких и не всегда выполнял обещания позвонить или написать. Он был склонен к импульсивным покупкам: мотоцикл, рыбацкая лодка, еще одна рыбацкая лодка и еще одна, сотня старых садовых стульев, которые он намеревался починить и продать. Гиллиган тоже бывала в дурном настроении – мрачной, вечно всем недовольной, проклинающей свою работу и умирающую профессию. Иногда и она говорила гадости и орала на него за то, что не позвонил или не написал. Казалось, должность редактора неизменно вгоняла ее в дерьмовое расположение духа, но всякий раз, когда Чак критиковал газету или предлагал ей уволиться, Люси с пеной у рта бросалась на защиту журналистики, словно в одиночку каждый день спасала слепых сирот от каннибалов.

И еще ее горе-сынок Келвин, который, когда не просирал время, играя по сети в «Мэджик»[23], просирал свое здоровье, переходя с одного дешевого наркотика на другой и постепенно скатываясь до уровня фентанилового торчка. Чаку надоело слушать об этом непутевом раздолбае, чье имя слишком часто всплывало в их разговорах, отнимая у Люси последнюю энергию. И когда Чак дал ей разумный, но жесткий совет («Давно пора выставить его на улицу. Бери пример с меня – отец никудышный, зато никто не грузит своей херней»), Люси назвала его «бездушным камнем», а однажды, когда он вскользь намекнул, что Кел – «упущенный случай», Гиллиган вдруг решила – а ведь и начать встречаться тоже было ее идеей, – что «толстокожий мудак» Чак ей больше «нахрен не сдался».

Он и не возражал. За два года Чак тоже устал, в основном от постоянного негатива Люси. Он был уверен, что где-то его уже ждет целый отряд сексуальных, жаждущих и не столь проблемных женщин. Так что весь следующий год он активно свайпал вправо, спал со всеми подряд и заводил скоротечные интрижки. Однако удовольствия от них было мало, и он обнаружил, что придумывает пути отступления уже на третьем, втором и даже первом свидании. Он снова встретился с той дамочкой с перламутровой шкатулкой и переспал с ней, впоследствии (а точнее, уже в процессе) пожалев об этом, ведь он мог бы остаться в ее глазах неприступным самоотверженным героем, а в итоге показал себя настоящего – старого, уставшего, сексуально озабоченного, дважды разведенного копа с больными коленями, алиментами на троих детей, неуравновешенной психикой и биполярным расстройством. Типа, которому на самом деле плевать на твою работу в фарме, на то, с каким неудачником встречается твоя дочь и как твой бывший настроил против тебя семью, – да и вообще на все, что вылетает из твоего миленького, но до ужаса скучного рта.

Спустя две недели он перестал отвечать на звонки фармагентши с перламутровой шкатулкой – ну что, героический поступок? – и осознал нечто удивительное. Женщину своей мечты – стервозную, своенравную, симпатичную, стройную Люси Пак – он уже упустил. Он даже начал задумываться, а не был ли он в нее влюблен. Он разглядывал их совместные фотографии в галерее своего телефона (у нее и правда были карие глаза). Он набирал ее номер, но не звонил, а просто пялился на экран и пару раз проехал мимо обшарпанного дуплекса, где она жила со своим раздолбаем-сыном. Однажды даже припарковался возле редакции газеты, надеясь, что встретит ее и как бы невзначай спросит, как у нее дела. Но так и не получил сигнала, что и она по нему скучает, а у него в то время было слишком много бытовых убийств в работе, чтобы с головой уйти в слежку за бывшей.

И все же временами Чак грезил наяву, что сталкивается с ней на улице и как бы между делом предлагает поужинать вместе или – когда у него было особенно романтическое настроение – что спасает ее от воров или международных террористов.

Потому он даже не сразу поверил в такую удачу – что она вдруг позвонила ни с того ни с сего и попросила помочь ее бывшему коллеге, у которого насильно отняли внуков. Это был знак, что все налаживается, что у них с Люси, возможно, все-таки есть будущее. Сама эта мысль наполняла его надеждой. И адреналином. Особенно после того, как она объяснила, что ее приятель нарвался на этих показушников из Армии Вечного Света, фанатиков, которые вечно ошивались на гей-парадах и шествиях ко Дню Мартина Лютера Кинга в Спокане и Кер-д'Алене, а во время пандемии и протестов за права черных подрядились без приглашения дежурить у торговых центров и магазинов – на своих пикапах с наклейками «Не наступай на меня, у меня член с наперсток», в бронежилетах поверх черных футболок и с винтовками, пристегнутыми к их брюхам, словно младенцы в слингах, как у недоумков, мечтающих походить на солдат или копов (хотя ни у одного из них не хватило ни яиц, чтобы пойти в армию, ни мозгов, чтобы сдать простой тест на работу в полиции).

Но это он, конечно, увлекся. Было бы весело разобраться с этими клоунами, размять кости и вспомнить былые времена, но главное – это возможность снова увидеть Люси. Помочь ее старому другу (или ухажеру?) и напомнить ей, что в отношениях с отставным копом есть свои преимущества. Сделать что-то полезное. Может, даже вернуть свою Гиллиган, свою сексуальную морячку, и снова стать ее любимым Козлиной. Чак пришел в такой восторг от этой перспективы, что едва мог усидеть на месте – хотя он и так почти никогда не сидел на месте, – и когда машина Люси подъехала к пекарне «Рокет Бейкери» в центре города, Чак Литтлфилд вскочил и встретил ее у дверей, раскачиваясь на носках своих «найков», которые он надел с хлопковыми брюками и спортивной курткой. Он одарил Люси самой теплой и непринужденной улыбкой, на которую был способен, и обратился к ее приятелю с подбитым глазом и опухшей щекой в футболке с ананасом и эмблемой группы Glass Animals[24]:

– Эй, мужик! Надерем им зад!

* * *

Они сидели на жестких деревянных стульях за длинным столом в просторном кафе, Люси Пак и Чак Литтлфилд рядом, Кинник – напротив. Он рассказывал обо всем, что происходило после того, как Лия и Ашер вчера появились у него на крыльце. Перед могучим бывшим копом был раскрыт маленький блокнот, хотя поначалу он почти ничего туда не записывал. Он говорил быстро и отрывисто, что наводило Кинника на мысль о пишущей машинке.

– Угу-у, – сказал Чак. – Ясно. Что дальше?

Каждые несколько секунд он повторял вот это «Угу-у, ясно, что дальше?», будто Кинник не был знаком с понятием хронологии и мог внезапно вспомнить что-то, происходившее в сороковых, или предсказать, что случится через две недели.

– Угу-у, ясно, что дальше?

Кинник рассказал о предположении Ашера, что его папа убил маму.

– А малец-то не промах, – сказал Чак.

– Что? Думаешь, он прав? – Кинника вдруг затошнило. Он не верил всерьез, что Шейн мог быть способен на такое. Старался даже не думать о такой возможности.

– Нет, я не говорю, что именно это произошло. Просто малец, похоже, не дурак.

Когда Кинник дошел до сцены на парковке церкви – двух головорезов из АВС, укравших детей и ударивших его дубинкой, – Чак протянул руку через стол, взял Кинника за подбородок и повернул его голову вправо, а потом влево.

– Они тебе скуловую дугу сломали. Вмятина от удара аж под отеком видна.

«Дубинка. Слом. скул. дуга». В блокноте это была третья запись – после «Шахм. клуб» и «Умн. малец».

Кинник недоумевал, как ему удалось за последние семь лет прочитать почти тысячу книг и при этом остаться единственным живым человеком, не знающим, как по-научному называется скула. Он сопротивлялся чувству неполноценности, глядя на этого отставного копа с живыми, часто моргающими глазами, темными, с проседью волосами и бородой, который был моложе его, мускулистее и, судя по всему, обладал глубокими познаниями о строении лицевых костей.

– Ну. Ты сможешь ему помочь? – спросила Люси.

– Само собой, – сказал Чак Литтлфилд. – Само собой. Дело непростое. Но вот что мы можем сделать. Во-первых, этот парень, Шон?

– Шейн.

– Шейн, точно. – Он наконец записал имя Шейна в свой блокнот. – Так как этот Шейн – биологический отец мальчика и официально удочерил девочку, твоя дочь – единственная, кто может по закону не дать этим клоунам в бронежилетах выдать твою внучку замуж. Так что шаг первый: найти… как зовут твою дочь, еще раз?

– Бетани. Возможно, она вернулась в Орегон.

– Точно.

Чак вывел на бумаге: «Бетени. Орегон?»

– Мы ее найдем. А пока я попрошу знакомого юриста накатать нам какую-нибудь бумагу, и – учитывая, что эти кретины едва читать умеют, – там можно написать что угодно, главное, чтобы стояла печать от кого-нибудь из окружных чинуш, это единственная власть, которую они признают. А дальше заявляемся к ним, суем под нос бумагу, забираем твоих внуков и едем искать Бриттани…

– Бетани…

– Точно. Бетани, Бетани, Бетани. – Чак подчеркнул ее неправильно написанное имя в блокноте. – Ага, и если какой-нибудь пидор в камуфляже попробует ко мне сунуться, я с ним так мило побеседую, что дубинка окажется у него там, куда солнце не заглядывает.

Кинник встретился глазами с Люси, и та едва заметно пожала плечами, что, как показалось Рису, означало: Мне было одиноко. Не осуждай.

– Но послушай, – Чак хлопнул ладонью по столу, – все может… выйти из-под контроля. Ты уверен, что готов? Снова встретиться с ними лицом к лицу?

Кинник почувствовал на себе пристальный взгляд Люси. Он откашлялся, вдруг ощутив потребность доказать, что он ничем не уступает этому дерганому бывшему копу, но в то же время подчеркнуть, что, в отличие от Чака, не пытается произвести впечатление на бывшую подружку.

– «Кто же неодолимый? – продекламировал Кинник и сам же ответил: – Тот, кого не может лишить самообладания что бы то ни было не зависящее от свободы воли»[25].

Люси и Чак вытаращились на него.

– Это же Эпиктет, – сказал Кинник.

Люси и Чак продолжили таращиться.

Кинник покраснел.

– Я имею в виду… Да, конечно. Я готов на все, чтобы вернуть внуков.

Люси встала:

– Мне нужно на работу. Пора менять подгузники подчиненным. – Она положила ладонь на плечо Чака: – Спасибо, Чак. Это много для меня значит.

Он накрыл ее руку своей.

– Ну что ты, Люси. Для тебя все что угодно.

Кинник тоже встал:

– Люси, можно тебя на минутку?

– Конечно. Проводишь меня?

Они двинулись к выходу, и тут Чак сказал:

– Люси, можно и мне минутку, когда он закончит?

Люси перевела взгляд с одной ошибки прошлого на другую.

– Ну, хорошо.

У двери Кинник оглянулся на нового знакомого:

– Я просто хотел сказать – я очень ценю, что ты для меня делаешь.

– Надеюсь, он тебе поможет.

– И вот еще что… – Кинник снова повернулся к Люси: – Ты уверена, что он… стабилен? Что он справится?

– Это не он только что цитировал Эпиктета.

Кинник поморщился:

– Ай. Больно.

– Как твоя щека?

– Щека тут ни при чем.

– Ну и отлично.

Люси порылась в сумочке и протянула ему баночку тайленола, которую захватила из дома. Затем ненадолго задержала на Киннике взгляд.

– Осторожнее там, ладно? Чак знает свое дело. Но его порой заносит. Если он вздумает совершить какую-нибудь безрассудную хрень, я надеюсь, ты его остановишь.

– Постараюсь.

– Обещаешь?

– Конечно. – Риса покоробило, что Люси разговаривает с ним как с ребенком. И все же это было по-своему приятно. Она помогает ему. Заботится о нем. – Спасибо, Люси. Я… ну… просто большое спасибо.

Она с улыбкой кивнула, похлопала его по руке, и Кинник вернулся за стол. Чак уже направлялся к дверям, где его ждала Люси. Рис краем глаза наблюдал за ними. Чак долго что-то говорил, а потом вдруг потянулся вперед, чтобы обнять ее. Со своего места Киннику не было видно ни лица Люси, ни того, как она ответила на объятия.

Люси ушла, и Чак вернулся на место, поправляя брюки.

– Она чудо, скажи?

– Лучше всех.

– Так, ну что. – Чак хлопнул в ладоши. – Как настрой, напарник? Отыщем твоих внуков?

* * *

Кинник никогда не видел, чтобы кто-то водил так, как Чак Литтлфилд: сидя за рулем своего «шевроле сильверадо», он подавался вперед, будто нависая над барной стойкой после трех рюмок текилы, и рулил одной рукой – точнее, предплечьем, небрежно перекинутым через руль, а голова его дергалась то влево, то вправо, как у бешеной белки, пока Чак лавировал между рядами и пролетал перекрестки. Любой зазор между машинами, казалось, бесил его до чертиков.

– Давай уже, веди свою гребаную тачку! – заорал он, обогнав очередного осторожного водителя. И взглянул на Кинника: – Ну так что. Вы с Люси того самого?

– В смысле? А, ну да. Пару месяцев. Но это было давным-давно.

– Давным-давно, – повторил Чак. – Точно.

Продолжая рулить одной рукой, второй он набрал на телефоне, лежавшем у него на коленях, номер своего юриста. Показав Киннику беспроводной наушник, Чак вставил его в ухо и заговорил:

– Шел. Привет. Это Литтлфилд. Слушай, мне нужно, чтобы ты пробил парочку имен. Все стандартно – прописка, криминал, гражданка, что найдешь. Готов? Так, Шейн и Бетани Коллинз, место жительства – Спокан, переехали из Грантс-Пасса, Орегон. К-О-Л-Л-И-Н-З. Даты рождения… – Он вопросительно посмотрел на Кинника.

– Ох, да, сейчас. У Бетани – одиннадцатое апреля 1987 года. Про Шейна не знаю.

– Бетани: одиннадцать-четыре-восемьдесят семь. Шейн – неизвестно. Дальше, Анна Гейнс, Спокан, соседка, квартира на северо-востоке, дата рождения неизвестна, имя мужа тоже. И еще один жулик, Дин Баррис. Тоже без даты. Водит пикап. Была федералка – лет двенадцать назад… – Он посмотрел на Кинника, и тот кивнул:

– Обвинения в браконьерстве, немного посидел, потом вроде баллотировался в Комиссию округа в Стивенсе.

Чак продиктовал все имена по буквам и повторил то, что сообщил ему Кинник. Рис не мог поверить, что перед ним был тот же человек, что назвал Шейна Шоном, Бетани – Бриттани и почти ничего не записал в свой блокнот. Теперь же было полное впечатление, что Чак помнит каждую деталь этого дела.

– Все, что найдешь, скидывай мне. Мы сегодня в дороге, на колесах, так что держи меня в курсе. Спасибо, Шел. Буду должен.

Чак нажал отбой и уставился на Кинника:

– Так что у вас случилось?

– Ты о чем?

– У тебя и Люси. Зуб даю, это не ты ее бросил.

– О, – рассмеялся Кинник, – нет, не я. – Он выдохнул: – Там все было сложно.

– С ней всегда так.

– Мы работали вместе, поэтому не хотели афишировать. Я недавно развелся, а она… еще нет…

– Оу…

– Оказалось, что офисный скандал так себе укрепляет отношения.

– Но кого это останавливает…

– Еще у ее сына тогда были проблемы…

– Боже правый, этот Кел…

Кинник улыбнулся. Разговор с Чаком напоминал игру в пинг-понг. Он посмотрел в окно, предаваясь воспоминаниям.

– Если начистоту? Главная проблема… была во мне. Я был просто разбит. Все летело к чертям. Я терял работу, отдалился от семьи, впал в депрессию, отталкивал всех, кто обо мне заботился, пил как не в себя…

– Поверь, все мы там были…

– …пока в конце концов Люси не попросила оставить ее в покое.

– И ты послушался?

– Почти восемь лет держался.

– Черт. Вот это сила воли.

– Ну, я оставил в покое вообще всех. Дочку, бывшую жену, внуков, родных, друзей. Перебрался в лес – и просто… исчез.

– Ну ты даешь. – Чак прикусил губу. – Хер бы я так смог.

– Убедил себя, что никто не будет по мне скучать…

– Как я тебя понимаю…

– …и в итоге ощущение было такое, что изгнание выбрал не я…

– Точно.

– …а будто сам мир говорил мне: уходи…

– Именно!

– …у меня больше не было ни работы, ни цели…

– Да!

– …мне казалось, что я как животное, которое отправляют в лес, чтобы оно там сдохло. Но на самом деле все было даже хуже. Будто весь мой вид вымер.

– Блядь! Да! – Чак хлопнул по рулю. – Вот как я себя чувствовал после отставки! Как вымерший!

– Поначалу у меня как гора с плеч упала, – сказал Кинник. – Когда я оказался один в лесу. Я работал. Гулял. Писал. Читал. Все силы отдавал, чтобы привести в порядок свою лачугу. Радовался сущим мелочам, чувствовал, что делаю что-то важное. Поставил новый насос для колодца. Починил крыльцо. Научился управляться с генераторами и солнечными батареями. Все было отлично. Но последние пару лет… чего-то стало не хватать.

Кинник набрал в легкие воздуха и выдохнул.

– А вчера на моем крыльце появились внуки. И целую минуту я смотрел на них и не понимал, кто они такие. Я узнал, что моя бывшая жена умерла, дочь исчезла, а шизик зять совсем съехал с катушек… и я будто увидел себя, но не из своей головы, где прожил последние семь лет, а со стороны – там, где стояли эти милые детишки и ждали, пока их старый неудачник-дед выйдет к ним и хоть что-то да сделает.

– Господи. – Чак покачал головой. – Черт. – Он посмотрел на Кинника: – Послушай меня, Рис. Мы вернем твоих внуков. Даже не парься. Мы найдем твою дочь и ее детей и все наладим, даю слово.

Все это время смартфон Чака издавал вибрирующие звуки.

– Правда, не загоняйся ты так.

Взяв телефон одной рукой, бывший коп быстро пролистал файлы, глаза его глядели то на дорогу, то на экран. Вверх-вниз, вверх-вниз.

– Так держать, Шел, ага, вот это хорошо, хорошо-хорошо, – бормотал он себе под нос.

Кинник с завистью смотрел на мобильник полицейского. Он точно должен купить себе такую же штуковину.

– Поехали, – сказал Чак. – Похоже, у нас есть адрес твоей дочки и этого Шейна. Дело пошло.

Они припарковались у скромного жилого комплекса недалеко от большого торгового центра. Шейн и Бетани снимали квартиру на первом этаже, у них был небольшой внутренний дворик с барбекю и двумя велосипедами, прикованными к металлическому заборчику. На велосипеде поменьше все еще стояли детские приставные колеса. Ох, неуклюжий малыш Ашер… Кинник почувствовал, как в груди защемило от чувства вины. Сколько же времени он упустил.

Чак сложил руки козырьком и заглянул в панорамное окно на заднем дворе.

– Дома никого, – сказал он. – Но в квартире вроде порядок. Хороший знак.

– Знак чего? – спросил Кинник.

Но Чак уже был на лестнице – в два прыжка оказался у квартиры на втором этаже, на балконе которой стояли горшки с цветами и пара шезлонгов.

– Посмотрим, что скажет соседка.

Они позвонили в дверь. Им открыла Анна Гейнс, одетая в спортивный костюм. Она уже собиралась улыбнуться – и вдруг ахнула, увидев лицо Кинника.

– О господи. Что случилось?

– Я отвез Ашера на шахматный турнир, но туда вдруг заявились дружки Шейна и забрали детей. Я попытался их остановить – и вот… поплатился. – Он указал на свой синяк под глазом и опухшую щеку.

– Неужели это те же люди, что были здесь? Два здоровенных парня на черном пикапе?

– Они самые.

– Мне так жаль! Похоже, это я подсказала им, где вас найти. Они сказали, что Шейн ищет своих детей, а иначе я бы ни за что не проболталась.

– Это не ваша вина, – сказал Кинник. – Я рад, что они не причинили вам вреда. – Он повернулся и представил Чака Литтлфилда: – Это Чак, он бывший полицейский и помогает мне найти Бетани и детей.

Чак раскрыл свой блокнот:

– Когда вы в последний раз видели Шейна и Бетани, миссис Гейнс?

– Дайте-ка подумать. Бетани я видела дней пять назад. Мы столкнулись у почтовых ящиков и поболтали. А Шейна я видела на днях – он шел к своему пикапу. Ну а вчера утром Лия пришла ко мне с запиской и сказала, что ее мама пропала и Шейн отправился ее искать.

– Бетани не говорила вам, куда собирается?

– Нет. То есть… не совсем. Я знаю, что она была расстроена. Ясное дело, эта новая церковь кажется ей слишком радикальной. Она говорила, что подумывает вернуться в Грантс-Пасс, где у нее много друзей. И я знаю, что недавно она связывалась с кем-то, кто живет в Портленде. Кажется, с бывшим парнем.

– Только не с Тормозом Дагом, – сказал Кинник.

– Точно, Даг! Кажется, так его звали.

В тысячный раз Кинник подумал: господи, умеет же Бетани выбирать себе ухажеров.

– Знаешь фамилию этого Дага? – обернулся к Киннику Чак.

Тот кивнул. Чак снова обратился к Анне:

– Бетани когда-нибудь упоминала, что не чувствует себя в безопасности? Она боялась, что Шейн может причинить ей вред?

– Нет-нет, – покачала головой Анна, – ничего подобного. Она всегда говорила, что он хороший отец, хороший муж, и, если честно, по-моему, он ее просто обожает. Но он совсем помешался на этой церкви, теориях заговора. Оружии. Думаю, все, чего хочет Бетани, – это вернуться в Орегон, снова отдать детей в школу и уговорить Шейна умерить пыл. Подозреваю, поэтому она и хотела, чтобы мистер Кинник присмотрел за детьми, – ей нужно было время со всем разобраться.

Кинник обреченно понурил голову. Ему поручили всего одно дело, и даже с ним он не справился.

– У нее есть своя машина?

– Нет, – сказала Анна. – В этом-то и была проблема. У них только пикап, и он у Шейна. Может, она поехала на автобусе?

Или кто-то ее подвез, подумал Кинник. Или… Он снова вспомнил о жутком предположении Ашера.

Чак спросил:

– У нее есть еще друзья, которых мы могли бы опросить?

– Уверена, что есть, но я их не знаю. Бетани с Шейном совсем недавно переехали, пару месяцев как. Мы с Бетани раньше только здоровались по-соседски, а потом вдруг разговорились и начали общаться – после смерти ее матери все чаще. Обсуждали наших мужей, мам, работу – она хотела куда-нибудь здесь устроиться. Думаю, ее состояние становилось все хуже. Она говорила, что ее мучают панические атаки.

Каждая мелочь в рассказе Анны ранила Кинника. Бетани не должна была проходить через все это в одиночку, ему следовало быть рядом.

Чак протянул соседке свой блокнот:

– У вас ведь есть номер Бетани? Можете его записать?

Еще один укол в самое сердце: Кинник даже не знал номер собственной дочери.

– Конечно, – сказала Анна и потянулась за мобильником. – Я тысячу раз пыталась дозвониться – автоответчик. Похоже, у нее телефон выключен.

Она вернула блокнот Чаку. Кинник заглянул через плечо бывшего копа, будто то, что он узнает номер дочери, сможет как-то компенсировать его отсутствие в ее жизни.

Чак написал на листке бумаги свои контакты и отдал Анне, попросив связаться с ним, если она что-нибудь увидит или услышит. Анна сделала шаг к Рису и сжала его руку:

– Удачи вам, мистер Кинник. Эти детки такие умные и милые. Будто из другого времени, вы меня понимаете?

Кинник действительно понимал. Он сглотнул и кивнул ей.

– Надеюсь, вы скоро их найдете, – сказала Анна на прощанье.

Они молча пошли к пикапу. Чак набрал номер Бетани и протянул свой телефон Киннику. Оттуда тут же раздалось: «Вы позвонили Бетани Коллинз…» От звука голоса дочери у него опять защемило сердце.

– Автоответчик, – сказал Кинник, возвращая смартфон.

Затем Чак проверил электронную почту и обнаружил, что пришли новости от его юриста.

– Чтоб меня, – произнес он. – Черт! Я знаю, где это! – Он поднял глаза от экрана и уставился на Кинника.

– Что? – спросил Кинник.

– Твой парень, Дин Баррис, живет в Айдахо, в анклаве одного местного пастора. Смотрел «Избавление»?[26] Атмосфера один в один. Они это место называют Бастионом.

– Мои внуки что-то об этом говорили.

– Дом, церквушка, барак на десяток мужиков, ржавый хлам и старая сельхозтехника. Я как-то раз ездил туда вручать документы от одного из наших юристов – земельный спор. Там в лесу эти недоделанные ополченцы и тренируются. Я у них тогда спросил: «Вы к чему готовитесь-то? У нас что, мудачество теперь олимпийский вид спорта?» Нет, если твои внуки там, то это дерьмо то еще. – Чак огляделся. – Письмо Бетани у тебя?

Кинник похлопал себя по карману джинсов:

– Ага.

Чак что-то промычал и снова прикусил губу.

– Найти твою дочку – дело небыстрое. Надо раскопать, где живет ее бывший, потрясти его – вдруг чего знает. Потом бумажки, юристы… все как положено. Короче, это может растянуться на недели. Или… – Чак выпятил нижнюю губу, будто о чем-то раздумывая, – знаешь что? Да пошло оно все. У одного моего знакомого есть выход на местного шерифа. Что, если просто поехать туда прямо сейчас? Без всей этой юридической херни. Приедем, выложим свои карты и посмотрим – зассут ли эти придурки. Ты со мной?

Он выставил кулак. На этот раз обошлось без цитат из Эпиктета. Кинник кивнул и отбил его кулак своим:

– Сделаем это.

* * *

Они ехали почти два часа – через заросшие лесом предгорья и речные долины, на север по «хвосту» Айдахо, – до городка почти у самой канадской границы. В небольшой комнате, где стоял лишь пустой дубовый стол, навстречу им поднялся полицейский, переведенный сюда из Тастина, Калифорния, и представился как «шериф Глен Кэмпбелл». Кинник глянул на Чака, но тот никак не отреагировал на это имя[27].

На Глене Кэмпбелле была ковбойская шляпа и форменная рубашка с эполетами, которая чуть не лопалась на его широкой груди и еще более широком животе. На сердце – значок, на плече – рация, а говорил он только левой стороной рта, будто за правой щекой у него был жевательный табак. И хотя, как оказалось, он сорок лет прожил в Анахайме, прежде чем перебраться в этот богом забытый угол Айдахо, говор у него был северный, но Кинник сразу уловил, что это лишь чтобы сойти тут за своего.

– Ну, – сказал шериф, – слыхал, ты в софтбол гонял с этим толстожопым ублюдком Данэмом.

– Он предупреждал, что ты так его назовешь, – сказал Чак.

– А что, все по делу. Он и правда толстожопый ублюдок. Представляю, как эта туша до первой базы катится.

– Да уж…

– Он небось на передачах из инфилда вечно горит.

– Да уж, базам он не угроза. Если он что-то и ворует, так только чужие места на скамейке запасных.

В таком духе они проговорили еще пару минут, обсуждая общего приятеля-копа – еще одного отставника из Южной Калифорнии, который, по их словам, был «уморительным сукиным сыном», «мешком дерьма» и «макакой, не просыхающей неделями». Киннику оставалось только гадать, как они называют людей, которые им не нравятся.

Наконец Чак приступил к истории Кинника.

– Семейные разборки, – вынес вердикт шериф Глен, когда Чак закончил. – Неприятно, конечно, – добавил он, обращаясь к Рису, – но пусть этим суд по семейным делам занимается.

– Ну нет, – возразил Чак. – Эти громилы силой похитили двух детей и напали на беззащитного старика. – Чак повернулся к Киннику: – Покажи ему свое лицо.

Кинник содрогнулся, услышав про «беззащитного старика», но повернул голову, чтобы шериф смог оценить масштаб ущерба.

– Как по мне, жить будет. Синяк, да щека опухла. Пробовал лед прикладывать?

– У меня перелом скуловой дуги.

– Я без понятия, что это, – сказал шериф.

– Это скуловая кость, – сказал Кинник. – Придется делать операцию, чтобы ее восстановить.

– Ну, если на вас напали в Спокане, то вам с этим в споканскую полицию. Ко мне это отношения не имеет. Показывайте им эту вашу скуловую дугу, и пусть они оформляют заявление. И еще насчет внуков – по мне, так это обычный спор об опеке. Этим занимается семейный суд. Я тут ничем не помогу, извините.

Шериф Глен повернулся к Чаку, и его шея пошла красными пятнами.

– Слушай, друг Данэма – мой друг, но я ни за что не поверю, что это он тебе подсказал притащить мне всю эту хрень с опекой.

Кинник наклонился вперед:

– При всем уважении, шериф, но речь не только об опеке. Моих внуков украли и увезли в лагерь ополченцев. Им может грозить опасность.

– С чего вы это взяли?

– Ну… – Кинник указал на свой синяк под глазом. – Даже не знаю.

– Это вы говорите, что они в опасности. Говорите, что их мать просила за ними приглядеть. Что эти ублюдки на вас без причины налетели. А как вы думаете, что они мне скажут, когда я туда приеду? Они скажут, что отец сам их попросил посидеть с детьми. Может, вообще заявят, что вы первым начали. Вели себя агрессивно.

Кинник сунул руку в карман:

– У меня есть записка от их матери…

Шериф поднял руки:

– Прекрасно. Записка от мамочки. А теперь ответьте мне, что скажет их отец, когда я спрошу его мнения, мистер Кинник? Скажет ли он, что угрозу здесь представляете только вы?

Кинник бросил взгляд на Чака. Выражение лица и поза бывшего копа изменились. Он откинулся на стуле и, прищурившись, пристально смотрел на шерифа.

– Ты же прекрасно знаешь, о ком мы говорим, – сказал Чак. – Об этой армии чокнутых сектантов, марширующих с пушками, как на параде в рейхе.

Красная краска перешла с шеи шерифа на его лицо, но он все равно растянул губы в широкой улыбке:

– Конечно, я знаю. Я знаю пастора Галлена. Он честный человек. Ветеран. И Дина Барриса я знаю. И да, мне прекрасно известно про Бастион. Мне известно, что каждый чертов раз, когда я приезжаю туда – потому что сосед жалуется на пальбу или кому-то снова мешают тренировки в лесу, – я встречаю там кучку богобоязненных, законопослушных ребят, членов моей общины, которые, может, и плюются при словах «федеральное правительство», но уж шерифа в таких местах, как это, уважают до усрачки. Шерифа, который – замечу – победил на первичных выборах от республиканцев с перевесом в жалкие шестнадцать голосов. И кого я обошел? Парня без капли опыта работы в органах, призывавшего народ к вооруженному мятежу. Так что если ты до сих пор не понял, то объясню еще раз: эти «чокнутые» – серьезная политическая сила в этом округе. А вот ты и мистер Сломанная Скула, уж простите за прямолинейность, здесь никто.

Чак все еще прожигал взглядом шерифа Глена Кэмпбелла.

– А теперь, если у вас все, – шериф указал на свой пустой стол, – у меня много работы.

Когда они покинули его кабинет, улыбающаяся секретарша пожелала им «хорошего денька».

По дороге к машине оба не проронили ни слова. Чак был погружен в раздумья.

– Гребаный трус, – наконец сказал он. – Потакает этим ушлепкам, марширующим по лесу со своими пукалками. Возомнил себя дрессировщиком гремучих змей.

Они забрались в пикап.

– И что теперь? – спросил Кинник.

Чак покусывал щеку и сопел, будто решал в уме какую-то математическую задачу. Потом он огляделся и спросил:

– Могу я задать вопрос, Рис?

– Конечно, – ответил Кинник.

Чак вытащил связку ключей, перегнулся через колени Кинника и открыл бардачок. Оттуда он вытащил маленький черный футляр, набрал цифры на кодовом замке и достал черный пистолет.

– Пользовался когда-нибудь этой штукой?

* * *

В свой первый день в лесу, двадцать восьмого января 2017 года, Кинник занес в дом две вязанки дров. Он купил их в продуктовом магазине по дороге из города вместе с – как ему тогда казалось – провизией на месяц вперед. Войдя, он скомкал газету, засунул ее за кованую дверцу старой дровяной печи, положил туда же несколько щепок для растопки и зажег спичку. Температура за окном и внутри была двенадцать градусов по Фаренгейту[28]. Кинник уже какое-то время обустраивал свое жилище – заделывал щели в окнах, чистил привезенную мебель, потихоньку перетаскивал книги, ложки с поварешками и одежду из съемной квартиры в Спокане. И вот первая затопленная им печь ознаменовала окончательный переезд.

Огонь разгорелся, и Кинник открыл заглушку дымохода, но оказалось, что какие-то предприимчивые стрижи свили в трубе гнездо, и сухие ветки тут же вспыхнули. Кинник наблюдал в окно, как искры дождем сыплются на заснеженное поле вокруг дома. Он был рад, что крыша сделана из жести, иначе она наверняка загорелась бы. Но вскоре из трубы повалил дым, и заброшенный дом из шлакоблоков начал прогреваться. Кинник вышел на улицу, дошел до ручья, наломал там льда и наполнил им два небольших кувшина. Вернувшись, он высыпал лед в стоявшую на плите кастрюлю и вскипятил себе питьевой воды, чем был очень доволен. Скоропортящиеся продукты он закопал в сугроб – предварительно крепко завязав пакеты – и, когда солнце село, расстелил на полу спальный мешок, включил фонарик и принялся читать «Уолден, или Жизнь в лесу» – уже во второй раз с тех пор, как задумал свой немыслимый побег от мира.

Когда я писал эти страницы – вернее, большую их часть, – я жил один в лесу, на расстоянии мили от ближайшего жилья, в доме, который сам построил на берегу Уолденского пруда в Конкорде, в штате Массачусетс, и добывал пропитание исключительно трудом своих рук. Так я прожил два года и два месяца.

Именно в этот момент Кинник понял, что у него гости. Он поднял голову. Под крышей скреблись чьи-то коготки. Поднявшись по узкой лестнице, он посветил в открытую дверь чердака и столкнулся нос к носу с лихой бандой глазастых енотов, которые, очевидно, устроились там на ночлег. Черт. Нет ничего хуже енотов. Во время уборки Рис находил в доме их экскременты, но он и не подозревал, что еноты возомнили себя здесь хозяевами. Ну что ж. Утро вечера мудренее, подумал он. Но зверьки носились по дому всю ночь – дрались, возились, рычали и хихикали. Перед самым рассветом Кинник услышал шум снаружи и, выйдя на улицу, обнаружил, что его новые соседи уже встали и завтракают – лакомятся мясом, мерзлым картофелем и молотым кофе, – еда, которую он по глупости оставил в сугробе, была злостным образом выкопана, а вокруг валялись разорванные пакеты.

Кинник громко хлопнул в ладоши. Засранцы в масках посмотрели на него с явным безразличием. Какие-то проблемы? Кинник побежал на них, но еноты не сдвинулись с места. Он попробовал бросить в них камень, но они лишь продолжали жевать. Один енот с отгрызенным ухом даже не поднял морды – был слишком занят, пытаясь открыть банку маринованных огурцов с укропом.

Наконец Кинник притащил лопату и замахнулся на главаря стаи, тот зашипел, зарычал, но стал медленно отступать, сжимая в жадных лапках упаковку нарезанной ветчины. Кинник еще раз замахнулся лопатой, на этот раз задев бедного одноухого енота, вцепившегося в неподдающуюся банку с соленьями. Атакованный зверек в замешательстве бросил огурцы и рванул прочь, а остальные быстро ретировались за ним. Битва с енотами длилась минут десять, но когда Кинник осмотрел добычу – еда понадкушена, упаковки разорваны, – то понял, что от его провизии почти ничего не осталось. Они даже попробовали кофе (но, видно, предпочитали более легкую обжарку). Маринованные огурцы, немного кетчупа, литр апельсинового сока – спасать было особо нечего. Что ж, по крайней мере, непортящиеся продукты он положил в…

Вот дерьмо.

Кинник бросился в дом и обнаружил, что три других енота уже на кухне и снова едят без него – поглощают его хлеб, его гранолу, его ореховую смесь, его шоколадные пирожные с маршмеллоу, которые он в последний момент положил в тележку в магазине – не смог устоять перед любимым лакомством детства.

Он сел на пол и стал наблюдать, как его беспечные соседи заканчивают трапезу. Они не сводили с него глаз-бусинок, а их маленькие, почти человеческие пальчики крошили бискит и шоколадную глазурь. Два енота поменьше, шипя, дрались за последнее пирожное.

– Не волнуйтесь, – сказал Кинник. – Я куплю еще.

Он подумал о своем отце, Леонарде, с гордостью прожившем большую часть своей взрослой жизни в Сиэтле – как бы в упрек этому самому дому, этому месту. После увольнения из флота Леонард Кинник женился на матери Риса и устроился работать управляющим жилым фондом в городе, а позже – на гольф-поле. Дом своего отца в лесах Восточного Вашингтона Леонард называл «черным ходом в ад». Рис даже немного жалел, что отец не видит, в какую передрягу попал его сын; Леонард всегда смеялся громко, с хрипотцой, и, узнай тот о конфузе Кинника, отцовский раскатистый хохот уже давно бы гремел на весь дом («Риси, ну о чем ты только думал?»). Леонард счел бы безумием переезд в дом его старика на Хантерс-роуд. Его отец, Эмрис, дед Риса, перевез семью сюда из Окленда, когда потерял работу на верфи после Второй мировой войны. Его жена и двое сыновей, Леонард и Пит, не нашли счастья в глухих лесах на востоке Вашингтона, где Эмрис намеревался устроить овцеводческое ранчо вроде тех, что веками кормили род Кинников в Шотландии и Уэльсе. Отцу Риса тогда было всего пятнадцать, но он считал себя городским парнем и совсем не впечатлился ни захолустьем округа Стивенс, ни отцовской мечтой о пасторальной жизни шотландского пастуха в двадцатом веке.

Жене Эмриса все это тоже было не по душе, и через две недели она бросила своего угрюмого мужа и его средневековое ранчо, уехала в Такому, прихватив с собой младшего сына Пита, дядю Риса, и устроилась продавщицей в универмаг. Через месяц к ним присоединился и Леонард. Эмрис, похоже, даже испытал облегчение: не придется теперь мучиться и обустраивать старый деревенский дом для сварливой жены и капризных детей. Он смирился с самой простой жизнью, решив, что сгинет на этой земле, – не зная еще, что это «сгинет» растянется почти на сорок лет.

Рис помнил, как отец возил его в гости к ворчливому деду Эмрису, который всегда расхаживал по своему маленькому ранчо в овчинном полушубке, привезенном, как ходила легенда, еще из Шотландии, хотя овец до конца жизни он так и не завел. Вместо этого он рубил дрова, таскал тюки сена и брался за любую подработку в городке, чтобы хоть как-то сводить концы с концами. Рис знал, что Леонард терпеть не мог приезжать сюда, к своему отцу-затворнику. «Это место разрушило нашу семью», – сказал он однажды. Но по какой-то причине, когда старик умер, Леонард так и не заставил себя продать ненавистную землю. Некоторое время он сдавал дом в аренду, иногда позволяя съемщикам жить там задаром. «Этот дом и гроша ломаного не стоит», – говорил он. Так продай его, думал Рис. И все же, когда после смерти отца земля перешла к Киннику, оказалось, что продать ее не в силах и он.

А теперь гляньте. Он поступил точь-в-точь как его дед Эмрис – разругался с семьей, лишился работы и сбежал в лес в поисках источника бодрости. Вот только за эти семьдесят лет источник бодрости сильно пересох. Когда Эмрис перебрался сюда, его ближайший сосед жил в двух с лишним милях. Теперь же у Кинника было около пяти соседей в радиусе мили от дома, и с каждым годом все больше строительных бригад и лесовозов сновало по шоссе, прокладывая грунтовые дороги, прорезая в этих глухих предгорьях подъездные пути, буря скважины, заливая фундаменты – без конца превращая рощи и поля в семейные фермы.

Рис помнил, что когда он был мальчиком, в этих лесах было полно барибалов и вапити, лосей, койотов и канадских рысей. А что сейчас? Вот оно, его первое утро в лесу, а источник бодрости – уличная банда бешеных енотов, роющихся в его продуктах на холодной кухне. Глядя на них, Кинник задумался, не об этом ли глубочайшем прозрении писал Торо в своих дневниках: Проживай всякое время года, пока оно длится; вдыхай воздух, пей напиток, вкушай фрукт и примирись с влиянием земли.

Ибо как можно не примириться с влиянием земли, наблюдая, как стая воинствующих енотов, чавкая и похрюкивая от удовольствия, уничтожает твои последние припасы?

Поразмыслив над этим, Кинник пришел к двум взаимосвязанным выводам о своей новой жизни.

1. Все будет совсем не так легко, как он себе представлял.

2. Пока он не выяснит, как еноты проникают в дом, ему, вероятно, придется обзавестись оружием.

* * *

Кинник уставился на пистолет в руке Чака Литтлфилда.

– Боже правый. Нет!

– Ты никогда не стрелял?

– Ну да. То есть… У меня есть пневматическая винтовка…

– Пневматическая винтовка?

– Ага. «Дрэгонфлай» с воздушным механизмом. Чтобы отпугивать енотов.

– Воздушка? Отпугивать? Ты в них не стреляешь, что ли?

На самом деле, убедившись в бессмысленности предупредительных выстрелов, однажды Кинник все-таки пальнул по полосато-хвостатым задницам двум енотам – наглому вожаку, который постоянно на него шипел, и бедолаге с потрепанным ухом. И было видно, что им это совсем не понравилось. Но цель была достигнута: стая, прихрамывая и подвывая, сбежала (с пульками в пушистых задницах) и больше не возвращалась. Позже Кинник нашел в полу расшатанную доску, через которую еноты пробирались в дом, и заменил ее.

– Терпеть не могу енотов, – сказал Чак. – Они подушили всех кур у моего соседа. Я бы каждого из них пристрелил прямо промеж черных глазок. И знаешь что? Мне бы это даже понравилось.

Чак покачал головой, будто это еноты похитили внуков Кинника. Он повертел пистолет в руке.

– Слушай, это почти то же самое, что твоя воздушка. Ну… разве что тут все по-другому.

– Чак, я правда не уверен, что…

– Да расслабься ты. Думаешь, я сам хочу, чтобы ты кому-нибудь мозги вышиб? Но поскольку спину мне больше некому прикрыть, надо, чтобы ты знал, как обращаться с этой штукой.

– Прикрыть спину? Что ты заду… – Кинник даже не успел договорить.

– Надо действовать. Тебе и мне. Вытащить твоих ребятишек из этого фашистского Диснейленда. Если Капитан Толстожопый нам помогать не собирается, обойдемся без него. – Он махнул в сторону полицейского участка.

Кинник не мог не задаться вопросом, был ли этот внезапный приступ отваги (или слабоумия?) связан с Люси. Надеялся ли Чак, что Рис поделится с ней, каким отважным героем показал себя ее бывший?

– Слушай, я тоже хочу спасти детей… – Кинник кивнул на пистолет: – Но не так.

– Рис. Я обещаю. Тебе не придется ни в кого стрелять. Но эти парни вчера врезали тебе по роже кожаной дубинкой. Я был бы тем еще тупым мудаком, если бы не научил тебя хоть какой-нибудь самозащите. А я, может, и мудак, но точно не тупой.

Он вложил пистолет в руку Кинника.

– Ладонь открыта, указательный палец вдоль корпуса. Спусковой крючок раньше времени не тяни. Отлично. Теперь обхвати рукоятку остальными тремя пальцами и большим. Отлично.

– Это ужасная затея.

Металл был холодным, а вес пистолета смещен вперед, к стволу.

– Это обычный «глок» двадцать второго калибра. Легко наводится, легко стреляет. И спрятать просто.

– Чак, я не…

– Ты хочешь вернуть внуков?

– Конечно!

– Хочешь ждать две недели, пока мы найдем твою дочь и добьемся постановления?

– Конечно, нет. Но я не хочу, чтобы они пострадали!

Чак раздраженно заворчал:

– Вот чего вы, размазни либеральные, никак не можете понять. Именно для этого с пушками и учатся обращаться! Чтобы. Черт побери. Никто. Не. Пострадал! Иисусе, вы все одинаковые. Прям как Люси. Я как-то подарил ей пистолет на день рождения, так она велела мне засунуть его себе в задницу. Слушай, я уверен, что сегодня он тебе не пригодится, но мне было бы куда спокойнее, если бы ты хотя бы научился его в руках держать. А то ввалимся туда, как два идиота, держась за причинное место.

Кинник вздохнул:

– Ладно.

– Итак. Сейчас в патроннике ничего нет. Пистолет не заряжен и не взведен. А теперь слушай внимательно – тут процесс посложнее, чем в пальбе по енотам из воздушки. Сначала возьми магазин.

Рис залез рукой в футляр и вынул магазин, похожий на стальной дозатор для конфеток «Пез», только из него торчал патрон, а не фруктовое драже.

– Теперь вставляй его вот сюда, в рукоятку.

Кинник послушался.

– Видишь этот рычажок под большим пальцем? Это кнопка извлечения магазина. Нажми и вытащи его.

Кинник послушался.

– А теперь вставь обратно.

Кинник послушался.

Он с изумлением ощутил, как выровнялся баланс веса, когда он зарядил пистолет. Все в этой штуке теперь казалось таким продуманным, таким точно сконструированным. Внезапно перед лицом Риса встал тот отморозок с козлиной бородкой, замахивающийся на него дубинкой, и он представил, как достает пистолет и направляет прямо в эту жирную самодовольную…

Господи… Волна дрожи прошла по руке. Такая мощь! От одного осознания, что он держит в руках, Кинник почувствовал прилив сил – опасный, но… по-своему даже приятный. Вес. Все дело в нем. Вес пистолета в точности соответствовал весу его гнева, его страха, его отчужденности. Вот что значил этот вес. Вот в чем заключался удививший Кинника баланс.

– Итак, у тебя в магазине пятнадцать патронов. Сейчас я покажу, как дослать патрон в ствол, как взвести затвор, как снять с предохранителя и как выстрелить. Но стрелять мы не будем, усек? А то еще пальнешь в мой пикап.

Не дождавшись ответа, Чак переспросил:

– Мы же не попадем в мой пикап, Рис?

– Нет, не попадем.

– Хорошо. Тогда пошли потренируемся.

Они выбрались из машины. Чак обошел пикап и подошел к Киннику. Тот стоял, направив пистолет в землю и держа палец на спусковом крючке. Чак повторил свой инструктаж и сказал:

– Так, предохранитель снят, теперь можно стрелять. Было бы у нас больше времени, я бы отвез тебя на стрельбище, но увы, времени в обрез. Так что я просто дам тебе парочку советов. Только ты сразу не суетись.

– Я правда не думаю, что…

– Слушай, мне по барабану, что ты там думаешь. Возьми пушку в правую руку и наведи на крыло пикапа, прямо над правым колесом. Только палец не суй на спуск, держи в стороне, ясно?

Кинник послушался.

– Так, встань, чтоб ноги на ширине плеч, та, что слабее, – чуть вперед. Хорошо. Теперь согни переднее колено, заднюю ногу держи прямо. Вес на переднюю ногу, корпус чуть вперед, руки согни в локтях. Отлично. Теперь обе руки на оружие.

Кинник послушался.

– Что-то многовато инструкций для штуки, которой я все равно никогда не воспользуюсь.

– А теперь слушай внимательно. Все думают, что нужно целиться в грудь, – так-то оно так, мишень крупнее. Но на этих оленях наверняка бронежилеты будут. Так что – ты только не напрягайся, до этого дело не дойдет, но мало ли что – знаешь, куда лучше целиться?

– Я… ну… В лицо?

– Всем так кажется, ага. Но лицо-то маленькое, узкое по сравнению с телом, еще и крутится постоянно. Знаешь, почему на индейку так запарно охотиться? Надо в голову палить, чтоб тушку не испортить. И к тому же – ты представить не можешь, как стремно смотреть типу в глаза, перед тем как на спуск нажать. Не дай бог совесть проснется, пока он вертится, и все: секунда – и промазал. В лицо стрелять это тебе не хухры-мухры.

– А ты…

– Упаси господь, – сказал Чак. – За всю службу ни разу не пришлось стрелять при исполнении. Но я знаю, что делать в таких случаях, поверь. Смотри, если на парне бронежилет, целься чуть ниже жирка на пузе. В передний карман ему стреляй. Левый, правый – неважно. Главное попасть в корпус, в бедро.

– Если ты ни в кого не стрелял, откуда ты знаешь?

Чак проигнорировал вопрос.

– Когда стреляешь ниже пояса, то мишень больше и двигается меньше. Голова-то мотыляется туда-сюда, хрен прицелишься. А в бедро попал – и человек рухнул. Понял?

Кинник покачал головой:

– Я правда не…

– А еще, – голос Чака стал ниже, – в ногах вены как бумага. И кровь бежит активнее. Попадешь в бедренную артерию – и все, тушите свет.

Чак стоял за спиной у Кинника и бормотал ему на ухо, пока Рис, растопыренный, словно тренога, целился в крыло пикапа, держа пистолет в дрожащих потных ладонях.

– Тушите. Свет.

На мгновение стало тихо, и вдруг Чак весело спросил:

– Вопросы есть?

Его бодрый тон показался Киннику настолько безумным, что он только рассмеялся. Вопросы? Как насчет какого хрена происходит? Белые нацики-головорезы крадут детей с церковных парковок? Деревенские шерифы посылают его куда подальше, а бывший коп в маниакальной фазе учит, как стрелять людям в передний карман? Так теперь ведут себя люди? Мир совсем с катушек съехал? Неужели он провел семь лет в лесу, только чтобы выбраться и узнать, что все стало еще хуже?

– Все будет пучком, – сказал Чак. – Если дойдет до дела, просто представь, что стреляешь по енотам.

– Еноты, – повторил Кинник, и тут же в воображении замаячили эти бессовестные твари с грязными лапками и немигающими глазками, жадно пихающие себе в рот шоколадные пирожные с маршмеллоу. Но вот представить, как они увозят его внуков… было куда сложнее.

Чак похлопал его по плечу:

– Не дрейфь, Джон Уик[29]. Давай-ка прячь пушку – и поедем вызволять твою малышню.

Рис убрал магазин обратно в футляр и спрятал пистолет в укромный закуток бардачка.

– Я не знаю, кто такой Джон Уик.

– Поверь, ты ничего не потерял, – сказал Чак.

* * *

Едва они съехали с шоссе, как замелькали знаки. Таблички вроде «Посторонним вход воспрещен», «Частная собственность» и «Осторожно, злая собака» росли здесь как одуванчики, но чем ближе Кинник и Чак подбирались к Бастиону, тем более настойчивыми и зловещими становились надписи на самодельных знаках, а количество ошибок в них увеличивалось. СРОЧНО ПОВЕРНИТЕ НАЗАД! НАРУШИТИЛИ БУДУТ НАКАЗАНЫ! СКЛАНИТЕСЬ ПЕРЕД ГНЕВНЫМ БОГОМ ВАШИМ! ВПЕРЕДИ – ВОРУЖЕННЫЕ СУВЕРЕНЫЕ ГРАЖДАНЕ! А у распахнутых ворот с колючей проволокой Чаку пришлось даже притормозить, чтобы прочитать особенно внушительную табличку: КОМУНЯКИ, ЛИБЕРАСТЫ, ФЕДЕРАЛЫ, ФБРОВЦЫ, ПРЕСПЕШНИКИ СОРОСА И ВСЕ КТО ОТВЕРГАЕТ ГОСПОДА И ЕГО УЧЕНИЕ – ВАЛИТЕ ВОН!

– Не вижу в этом списке ни копов на пенсии, ни дерьмовых дедушек, – сказал Чак. – Так что это их проблемы.

Они оба молчали с того момента, как свернули на безымянную проселочную дорогу, которая быстро сжалась в две лесные колеи, а по днищу пикапа заскребли сосновые лапки.

Чак медленно проехал через ворота, ощущая прилив адреналина.

– Ну, погнали…

Господи, как он скучал по этому драйву, по чувству, что его жизнь не бессмысленна, – после выхода в отставку Чаку этого отчаянно не хватало. Хотя, конечно, и в полицейской службе бывало всякое. Иногда это была самая обыкновенная работа: заполняй бумажки, ходи на тренинги, сиди часами на трубке с отделом кадров, выясняя, куда подевалась твоя страховка на зубы.

Но четыре-пять раз за год случалось нечто такое, ради чего Чак когда-то и стал копом. Что-то зажигало в нем адреналин, вдохновляло, а иногда и доводило до слез.

В первый месяц работы патрульным он разогнал вечеринку на пустыре у старого железнодорожного депо. Там собрались самые что ни на есть отбросы – грязные уличные бродяги, бухавшие крепленое вино и нюхавшие старые банки из-под краски, они развалились в высокой траве между шпалами, чуть к востоку от центра. Когда этот вонючий сброд бросился врассыпную, Чак заметил, что на земле у тлеющего костра кто-то сидит. Это был совсем малой парнишка: спутанные волосы, кривые зубы, поношенная коричневая толстовка. Ему было лет девять, может, десять.

Чак спросил:

– Тебя сюда родители привели?

Мальчик молча посмотрел на него.

– Тебе сколько лет?

Мальчик просто смотрел.

– Ты не знаешь, сколько тебе, или просто говорить не хочешь?

Мальчик смотрел.

Чак отвез его в участок и остался ждать представителя опеки. Пока они сидели в приемной, он угостил паренька кока-колой и попытался разговорить.

– Давай вот как. Я тебе еще чипсов куплю, а ты скажешь мне свое имя. И где ты живешь.

Ноль реакции. Пацан просто пялился на него, потягивая газировку. Чак все равно купил ему чипсы.

Наконец приехала сотрудница опеки. Она лишь мельком глянула на ребенка – и сразу заговорила с ним на языке жестов.

Когда им пришло время уходить, глухонемой мальчуган обнял Чака Литтлфилда за талию и долго-долго не отпускал. От него пахло потом, дерьмом и всей той несправедливостью, какая только может быть в мире.

После их ухода Чак пошел в сортир и разрыдался. Такая уж это работа. Можно увидеть, как в аварии погибла семья из пяти человек – кровища, ошметки тел повсюду, – и даже не дрогнуть. Еще и шутки травить про это. А потом какая-то мелочь – вроде глухонемого ребенка, брошенного на попойке бродяг, – вонзится в тебя, как заточка, и скребет по нутру так, что некуда деваться.

Вот что ощутил Чак сегодня, когда увидел Люси и выслушал рассказ ее бывшего ухажера. С самого начала Чак отнесся к нему с подозрением, да и, честно говоря, ему была малопонятна вся эта авантюра с лесным отшельничеством. Ладно там Канкун или Вегас, но жить в хижине у черта на куличках? Зачем? Но потом этот Кинник вдруг заговорил про вымирание, и у Чака внутри что-то щелкнуло. Когда его сослали в отдел имущественных преступлений, а затем спровадили на пенсию, он не раз представлял себя старым, измученным боями быком, которого выгнали из стада и отправили подыхать. Он думал, что, в некотором смысле, Кинник поступил даже благородно – сам ушел оттуда, где был больше не нужен. Но мысль об этом наполняла Чака глубокой печалью. Отец всегда говорил ему, что быть мужчиной – значит нести ответственность не только за себя, но и за других – защищать тех, кто слабее, бороться за то, что правильно. Если отбросить полицейский цинизм, Чак двадцать пять лет пытался поступать именно так (особенно когда платили за сверхурочные). И каково ему было вдруг услышать, что в его услугах больше не нуждаются? Что такие, как он, больше никому не нужны? Это было пиздец как больно.

А представить, что он, как Кинник, выглядывает на крыльцо и не узнает собственных внуков… Именно так выглядел его личный Дух будущих святок. Он, конечно, моложе Кинника лет на десять, и внуков у него пока нет, но дети, впитавшие с молоком яд матери-мегеры, звонят ему от силы пару раз в год. Так что да, он легко мог представить, что с ним случится та же самая хрень.

Вот почему он принял это, возможно, опрометчивое решение – направиться прямиком в Церковь Благодатного Огня в Айдахо, где Армия Неудачников готовилась к предстоящей священной войне против иммигрантов, ООН, Мишель Обамы или кого там, черт побери, они боялись. (Ничто не выводило его из себя больше, чем паранойя; Чак никогда не понимал, почему все эти большие крутые парни так ссыкуют от собственной тени.)

Пикап выехал из леса на поляну у подножия небольшого холма. Повсюду из земли торчали пни – все деревья в радиусе ста ярдов вокруг поселения были срублены. Чак предположил, что это для того, чтобы правительственные агенты, канадские войска, инопланетные гости или еще хрен знает кто не смогли укрыться в листве. Сам лагерь, Бастион, стоял на вершине холма и был окружен высоким частоколом – вертикальными деревянными столбами разной высоты и толщины, врытыми в землю. Такой забор вполне мог бы стоять вокруг старого кавалерийского форта. К забору были прибиты самодельные таблички с надписями: БОЙСЯ ГОСПОДА БОГА ТВОЕГО, и НИСПОШЛИ МОЛНИЮ И ОБРАТИ В БЕГСТВО ВРАГОВ ТВОИХ, и ЗОНА, СВОБОДНАЯ ОТ БОЛЬШЕВИСТСКОГО БРЕДА.

Подъездная дорога шла вдоль частокола и вела ко вторым воротам – распашным и высоким, как для скота. Они тоже были открыты настежь.

– Думаешь, нас тут ждут? – спросил Чак.

Он бросил взгляд на Кинника: тот побледнел, и Чак вновь ощутил волну сочувствия к бывшему ухажеру Люси.

– Эй, Рис, если ты не готов…

– Нет, – быстро ответил Кинник, а потом сделал вдох и повторил: – Нет. Поехали. – Он повернулся, на его лице отразилось выражение упрямой решимости. – Я должен их оттуда вытащить.

– Хорошо. – Чак притормозил у ворот, не глуша двигатель. – Слушай. Не переживай. Я с такими утырками уже тридцать лет бодаюсь. Они как шавки на цепи. Лают громко, а как припугнешь, сразу хвост поджимают. Не забывай, что все они – просто сантехники и бармены, которые по выходным надевают камуфляж и воображают себя Рэмбо.

– Я в порядке, – сказал Кинник. – Пошли.

За воротами находились четыре постройки: обшитый вагонкой дом пастора, на заднем крыльце которого развевался перевернутый американский флаг – знак протеста; небольшая белая церковь; красный амбар с флагом «Взываем к небесам»[30] и дощатый барак, где Армия Неудачников, судя по всему, ночевала во время учений или в те дни, когда их мамочки выгоняли своих бестолковых сыновей из подвалов, где те жили.

Повсюду стояли разбитые машины и старая сельхозтехника, а у барака елочкой было припарковано три пикапа, «тойота терцел» и мотоцикл. Чак оставил машину между домом и церковью и заглушил мотор.

– Жди здесь, – скомандовал он Киннику.

– А та штука в бардачке? – Голос Риса сорвался на фальцет. Он даже не мог произнести слово «пистолет».

– Бардачок не заперт, – ответил Чак. – Но забудь про него. И не делай ничего, пока я тебе не скажу.

– Я понял. А… у нас будет какой-то сигнал или…

– Сигнал будет такой: «Рис, тащи чертову пушку».

Рис рассмеялся – им обоим нужна была небольшая разрядка. Чак открыл водительскую дверь и выбрался наружу. Под ботинками захрустел гравий. Солнце то пряталось за облака, то выныривало обратно, слепя глаза.

Между домом пастора и церковью стояла деревянная доска для объявлений в форме полицейского значка на ножке – в других церквях с помощью таких обычно сообщали прихожанам, какие гимны будут исполняться сегодня. На одной стороне доски Чак прочел следующее:

Ибо Ты возвеселил меня, Господи, творением Твоим: я восхищаюсь делами рук Твоих. Как велики дела Твои, Господи! дивно глубоки помышления Твои! Человек несмысленный не знает, и невежда не разумеет того.

– Слово Господне, – произнес Чак. Его воспитывала мать-католичка, временами становившаяся крайне набожной, но большую часть времени просто вымотанная. Она перестала водить своих пятерых детей на мессу, когда Чаку было лет десять. Но подобные фразы все равно всплывали в его памяти всякий раз, когда он сталкивался с религией – или чем бы то ни было.

– Мир вам, – пробормотал он. Затем он обошел доску и прочитал объявление с другой стороны:

Благословение недели.

Когда коммунисты-растлители пошлют армию, чтобы подчинить себе народ, помните, что Господь Бог ваш уже призвал Воинов Своих и они среди нас. В штатах, лидирующих по числу призывников в армию США, – Джорджии, Южной Каролине, Айдахо, Аляске и Техасе. Не страшитесь, ибо когда «голубые каски» пересекут границу, чтобы насиловать, похищать и убивать верующих, эти храбрые мужи, помазанные Господом, встанут рядом с вами в бою.

Чак глубоко вздохнул.

– Теперь буду спать спокойно.

– Вы только что разминулись!

Он обернулся. Из дверей церкви вышла девушка. Лет двадцать пять на вид, веснушчатая, в старомодном платье с оборками, очках в коричневой оправе и с прилизанным пучком на голове.

Чак прикрыл глаза рукой от яркого солнца.

– Черт, мы опоздали, да?

– Да, но брат Дин предупредил, что вы можете приехать. Он просил передать, что армия будет тренироваться у южного хребта. – Она указала в противоположную от ворот сторону. – Сказал, что вы можете догнать их у забора. Он взял с собой сотовый, если вы захотите позвонить.

– Ага. Так и сделаю, спасибо, – сказал Чак. – Позвоню ему и скажу, что выдвигаюсь.

Вот почему ворота были открыты. Они ждали еще игрушечных солдатиков.

– Они пешком пошли или…

– Нет, уехали на квадроциклах. Но один оставили. – Она кивнула в сторону амбара, где в одиночестве стоял красный квадроцикл «хонда». Затем, тоже прикрывая глаза от солнца, она оглядела машину Чака: – Подождите… а вас двое?

– Ага, – сказал Чак. – Но мой друг может поехать сзади. В тесноте, да не в обиде.

Девушка нахмурилась, сбитая с толку. И тут из-за ее спины выглянула детская голова.

Дверь пикапа распахнулась, и Кинник выскочил наружу.

– Ашер!

Учительница обернулась, а мальчик вышел из церкви и, прищурившись, чтобы лучше видеть, спросил:

– Дедушка Рис? Что ты здесь делаешь? – Он пошел к Киннику. – И откуда у тебя эта футболка?

Девушка не знала, на кого смотреть – на мальчика или на Кинника.

– Ты доделал задание, Ашер?

– Ага, – сказал он. – Там ничего сложного.

Он даже не поднял глаз на учительницу. Он направлялся к дедушке, который ждал его с распростертыми объятиями, опустившись на колени прямо в грязь у пикапа. Чак видел, как Кинник, крепко обняв внука, уткнулся лицом ему в шею.

Ашер чуть отстранился и посмотрел на деда:

– А с твоим лицом все будет нормально?

– Да, жить буду.

– А что такое Glass Animals?

Кинник не сразу понял, о чем говорит мальчик, но потом опустил взгляд на свою футболку.

– Ах да. Это музыкальная группа вроде бы, – сказал он. – Это футболка моего знакомого. Он одолжил ее, потому что от меня неважно пахло.

– Клевая, – сказал Ашер. – Мне нравится ананас.

Вслед за мальчиком из дверей церквушки вышла его сестра.

– Дедушка Рис, твой глаз! – вскрикнула Лия. – Ты в порядке? – Она подбежала к ним.

– Все хорошо, – сказал Кинник. – Я в порядке.

Он обнял и девочку.

Они стояли так, обнявшись втроем: Кинник на коленях, дети – прижавшись к нему, а Чак, наблюдавший за их трогательным воссоединением, наполнялся то решимостью, то раскаянием, вспоминая, каким паршивым отцом был он сам.

– Простите, но у нас идет урок Библии, – обратилась к Чаку молодая учительница в старомодном платье. – Лия, Ашер, вернитесь в класс.

– У меня есть записка от их матери. – Кинник полез в задний карман. – Я забираю их домой.

В дверях церкви появились любопытные лица других детей, выглянувших узнать, из-за чего переполох.

– Ребята, заберете свои рюкзаки? – сказал Кинник внукам.

– Постойте, но… – Учительница нервно огляделась. – Это не…

Однако Лия и Ашер уже прошествовали мимо нее и своих одноклассников в церковь.

В этот момент за спиной Чака и Кинника открылась задняя дверь пасторского дома.

– Чем могу помочь, господа?

Чак обернулся. Он узнал пастора, с которым уже встречался, когда привозил сюда документы. Тогда он ожидал увидеть грозного старика с ветхозаветной бородой, но Дэвид Галлен оказался низкорослым, гладко выбритым мужчиной в круглых очках и с тщательно приглаженными волосами – такими ровными, будто пробор ему делали кухонным ножом. На самом деле он был похож не столько на проповедника христианских националистов, сколько на местного страхового агента – того, что носит короткий рукав с галстуком и работает в офисе при торговом центре.

Кинник выпрямился.

Чак развернулся лицом к Галлену и, сделав два шага вперед, осторожно встал между ним и Кинником.

– День добрый, пастор, – сказал Чак. – Меня зовут Чак Литтлфилд. Возможно, вы меня помните, год назад я приезжал сюда вручать бумаги по спору о границе участка с вашими соседями. Послушайте, может, вы и не в курсе, но двое ваших прихожан вчера избили моего друга и забрали его внуков. Мы сейчас отвезем их обратно в Спокан, по просьбе их матери.

– Хм. – Пастор поправил очки указательным пальцем. – Насколько я понял из рассказа их отца, Бетани снова подсела на наркотики. – Он покачал головой: – Такой позор.

Чак взглянул на Кинника – тот обеспокоенно нахмурился.

– Что ж, – сказал Чак, снова поворачиваясь к пастору, – могу вас уверить, что наркотики тут ни при чем. Обычная семейная размолвка, старо как мир. Уверен, они сами скоро все уладят.

– Если так, я рад. Бетани мне очень нравится. Бедное заблудшее дитя. Мне следовало поговорить с ней после смерти ее матери. – Пастор улыбнулся и кивнул в сторону дома: – Вот что я думаю – давайте-ка вы оба зайдете. Я заварю чаю, и мы спокойно все обсудим.

– Знаете что, – сказал Чак, – у меня ощущение, что мы уже все обсудили.

В этот момент с рюкзаками за спиной вернулись дети и встали рядом с Кинником.

Пастор одарил гостей обезоруживающей улыбкой. Вытянув шею, он заглянул Чаку за спину:

– Лия, это твой дедушка?

– Да, пастор Галлен.

– И ты бы хотела поехать с ним?

– Да, сэр. Мама хочет, чтобы он за нами присмотрел.

– Ты тоже не против, Ашер?

– Да, сэр.

– Хорошо. – Он улыбнулся. – Ну что ж. Может, у вас, ребятишки, получится уговорить вашего дедушку выпить со мной чаю. Если члены моего прихода вели себя неподобающе, я хотел бы узнать подробности. А потом мы можем позвонить вашему отцу. Уверен, мы все уладим.

И снова Чак прервал его:

– Как я и говорил, падре, – думаю, мы уже все уладили.

Тут Чак услышал где-то вдалеке рев мотора. Сквозь щель в заборе он увидел, что с другой стороны густой сосновой рощи, по проселочной дороге, тянущейся вдоль холма под Бастионом, поднимается облако пыли. Один из квадроциклов возвращался – наверняка был еще в миле от них, но приближался быстро. Похоже, пастор предупредил своих людей, прежде чем выйти на улицу. Чак решительно направился к пикапу, открыл пассажирскую дверь и, наклонившись к бардачку, достал футляр с пистолетом.

Открыв его, он повернулся к Киннику:

– Возьми мой пикап. – И кинул ключи на водительское сиденье.

– Что…

– За меня не переживай. Я с ними просто поболтаю. Задержу их. Выиграю вам немного времени.

Чак зарядил пистолет и засунул его за пояс брюк. Затем подошел к Рису:

– Забирай детей и уезжай.

Кинник замер на месте.

– Рис, – он говорил тихо, но твердо, – собери яйца в кулак и спасай своих внуков. Я свяжусь с вами позже. Обещаю. А теперь, пожалуйста, уезжайте.

Наконец Кинник кивнул и поспешил к детям.

Когда они забрались в салон, он запрыгнул на водительское сиденье, завел мотор и поехал.

Чак видел, как задние фары его пикапа мигнули, словно о чем-то предупреждая, а затем машина выехала за ворота и свернула на грунтовую дорогу, ведущую вниз с холма.

В голове мелькнула странная мысль: всего два платежа по кредиту – и он расплатится за пикап.

Через все ту же щель в заборе Чаку было видно, что квадроцикл миновал рощу и уже поднимался вверх по склону с другой стороны. Чак повернулся к пастору:

– Травяного чая у вас не найдется, падре? Думаю, мне стоит завязывать с кофеином.

* * *

Кинник несся вниз по грунтовой дороге, подпрыгивая на ухабах. Он пытался ехать аккуратно, но адреналин в крови зашкаливал и в голове все время звучало одно слово: сбежать. Ашер и Лия молча сидели на переднем сиденье, пристегнутые одним ремнем безопасности. Спустившись с холма, Кинник увидел, что из-за деревьев на узкую дорогу выруливает еще один пикап – навстречу им. Рис притормозил и съехал на обочину, чтобы пропустить встречную машину. За рулем сидел молодой парень и улыбался чему-то из-под козырька бейсболки. Он кивнул им и помахал рукой, Кинник кивнул в ответ, тоже помахал и проводил его взглядом в пыльном зеркале заднего вида. Он поехал дальше медленно, а как только парень на пикапе скрылся из виду, резко нажал на газ.

– Куда мы едем? – спросила Лия.

– Пока не знаю, – ответил Кинник.

Они быстро спускались по лесистой части холма, и сосны, словно сговорившись, нависали над дорогой и обступали машину со всех сторон, скребя ветками по стеклам. Наконец они вырвались на поляну, где грунтовка соединялась с двухполосным шоссе. Кинник тяжело выдохнул.

– Ну что ж, – произнес он, надеясь, что опасность миновала.

– Твой синяк позеленел, – сказал Ашер.

Кинник повернулся к внуку:

– Правда?

И именно в этот момент Кинник услышал звук, похожий на глухой хлопок, будто где-то в лесу позади них прогремел выстрел.

Он посмотрел через плечо на дорогу, растворяющуюся в деревьях, как дым от костра. Черт! Вернуться? Попытаться помочь? Он взглянул на внуков. Закрыл глаза: думай! Что делать в такой ситуации? Какой самый разумный шаг? Но откуда ему знать, он никогда не оказывался в такой ситуации. Даже отдаленно похожей.

Затем раздался еще один хлопок, где-то через минуту после первого, а затем еще – возможно, стреляли из другого оружия.

Кинник открыл глаза. Лия испуганно смотрела на него.

– Это?..

– Стреляют, – авторитетно заявил Ашер.

Стало тихо, все замерли, прислушиваясь, а потом Ашер сказал:

– Они иногда тренируются стрелять по мишеням.

– Точно, – сказал Кинник. – Скорее всего, у них тренировка.

Они с Лией снова переглянулись.

Нужно решать. Нет, возвращаться нельзя. С детьми опасно. Может, повернуть на север, к Канаде? Вернуться в участок шерифа Кэмпбелла в десяти милях отсюда? Или, может, на юг – сбежать в Спокан? Кинник раз в пятидесятый за последние два дня пожалел, что у него нет мобильного телефона. Он мог бы позвать на помощь. Или позвонить Чаку и спросить, нужно ли его забрать.

И как только Рис об этом подумал, тут же заметил в подстаканнике между сиденьями айфон Чака Литтлфилда. Постойте. То есть… Чак остался один на один с этими чокнутыми сектантами, имея при себе только пистолет из бардачка?

Кинник схватил телефон. Коснулся экрана и увидел сегодняшние дату и время над фотографией Люси и Чака, которые обнимались у камина. У обоих в руке по бокалу красного вина. Кажется, он никогда не видел Люси такой счастливой.

Он нажал на экран еще раз. Потом еще. Пытался вспомнить, как вообще эти штуки работают. Покрутил гаджет в руках, словно пещерный человек, пытающийся понять, как открыть ворота с брелока.

– Ты знаешь пароль? – спросила Лия.

Кинник с досадой пихнул телефон обратно в подстаканник. Ну конечно, он не знает пароль для этого чертова телефона! Последнее, что сказал ему Чак, было «уезжайте»! Так что… нужно уезжать. Кинник вдавил педаль газа, шины взвизгнули, рассекая грязь. Он развернул пикап на юг, в сторону Спокана – цивилизации, спасения, побега.

По пути Кинник то и дело поглядывал в зеркало заднего вида, но за ними плелся только огромный лесовоз. Сколько времени они смогут оставаться на этом шоссе, не рискуя быть пойманными? А если поворачивать – то куда? По обе стороны простирались земли Национального леса, никаких поворотов до Сандпойнта. А это не меньше двадцати миль.

Дождавшись спокойного участка дороги, он снова взглянул в зеркало заднего вида. За лесовозом пристроился пикап. Кинник попытался вспомнить машины, которые видел в Бастионе, модель и цвет, но тогда он слишком нервничал, чтобы обратить на них внимание. Этот пикап, кажется, не собирался обгонять лесовоз. Так что переживать не о чем. Или есть?

Прекрасно. Теперь он будет шарахаться…

…от каждого встречного пикапа…

…в Северном, мать его, Айдахо!

– Ты слишком быстро едешь, – сказал Ашер.

Кинник опустил глаза на спидометр. Пикап мчался со скоростью восемьдесят четыре мили в час.

– Похоже, ты прав, – сказал он и сбавил газ.

– Интересно, – сказал Ашер, – а как надолго мы с тобой?

Кинник повернулся к мальчику:

– Что?

– Ну, я имею в виду, сколько ты еще будешь с нами?

– Боюсь, я и сам пока не знаю.

– Неделю? Или пару дней? Или месяц?

Кинник теперь так редко придавал значение календарю, что ему пришлось напрячься, чтобы представить себе обычное течение дней. Он уже привык ориентироваться только на времена года. Так… Бетани вроде бы уехала в субботу… А дети объявились у него вчера, то есть в понедельник. Сейчас уже вторник, вторая половина дня. Будут ли внуки с ним через шесть дней? Десять? Тридцать?

– Я не знаю, Ашер, – сказал Кинник. – Почему ты спрашиваешь?

– Просто интересно… – начал мальчик.

– Ашер… – перебила Лия, но не раздраженно, а устало.

Ашер заговорил громче:

– Просто мне интересно! Можно ли вернуться и сказать тому мистеру, что я хочу записаться на детский турнир? Чтобы мне точно место досталось?

Кинник глубоко вздохнул:

– Конечно, можно. Не переживай, Ашер. Скоро снова будешь играть в шахматы. Я найду тебе доску. Потренируешься пока обыгрывать меня.

– Ладно, но только ты не поддавайся. А то я не научусь.

– Ашер, – повторила Лия, – хватит.

Вскоре дети притихли. Ашер задремал, положив голову на плечо Кинника, а Лия неотрывно смотрела в окно. Они добрались до окраин Сандпойнта – мотели, магазины, съезды к лыжному курорту, – и за все это время сзади не появилось ни одной машины из Бастиона. Но мысли продолжали мельтешить в голове Кинника. (Стоит ли остановиться и кому-нибудь позвонить? Где? Кому? Как? Таксофоны вообще еще существуют? А как там Чак? Что это были за выстрелы? Вдруг Шейн уже позвонил в полицию и обвинил его в краже внуков?) Рис чувствовал, как в крови бурлит адреналин – в руках покалывало, в ушах время от времени звенело.

– Ты не будешь отвечать? – спросила Лия.

– В смысле?

– На звонок. Хочешь, я возьму трубку, если еще позвонят?

Кинник потянулся рукой к подстаканнику – на экране, над фото Чака и Люси, была надпись: «Четыре пропущенных». Оказывается, звенело не в ушах – просто он забыл, как звучит трель мобильника.

– Вот дерьмо!

Ашер зашевелился и открыл глаза.

– Извини, вырвалось, – сказал Кинник.

– Все нормально, – ответил Ашер. – Это просто слово на «д». Ты же не произнес имя Господа всуе, так что это не богохульство. Мама с папой тоже иногда его говорят, но мне нельзя.

– Мне тоже не стоит, – сказал Кинник.

Он свернул на парковку у заправки и тяжело выдохнул. Наконец-то развилка. Здесь сходились две трассы, обе вели в Спокан. Можно было приехать домой как с севера, так и с востока, и, с учетом множества обходных путей через проселочные дороги, теперь будет проще избегать пикапов Вечного Света. Рис повернулся к детям:

– Я с непривычки не понял, что это телефон. Лия, если он снова зазвонит, можешь, пожалуйста…

И тут, словно решив ему подыграть, телефон снова запиликал. Кинник увидел на экране улыбающуюся Люси Пак в больших солнцезащитных очках. Сначала он подумал, что это какой-то видеозвонок из будущего, – он знал, что такие существуют, – но нет, судя по всему, фото Люси появлялось всякий раз, когда она звонила Чаку. Придумают же.

Кинник держал айфон на раскрытой ладони, боясь сделать что-нибудь не так. Лия протянула руку и, зажав пальцем изображение зеленой телефонной трубки, провела по экрану слева направо. Она показала на свое ухо, улыбнулась и одними губами произнесла: можешь говорить.

– Э-э… Алло?

Забавно – Кинник вдруг понял, что не разговаривал по телефону уже семь лет.

Люси была в бешенстве:

– Кинник, мать твою! Где вас черти носят?

– А… мы… эм… в Сандпойнте.

– Почему ты не брал трубку? Я тут чуть с ума не сошла!

– Я забыл, как пользоваться этой штукой, – сказал Кинник.

– Господи, ну ты и… – Она осеклась. – Не могу поверить, что вы туда полезли! Вы о чем думали вообще?

О енотах, мысленно ответил Кинник, но вслух ничего не сказал.

– Слушай, – сказала Люси, – Чак сейчас летит в Спокан на вертолете. Встречаемся в больнице Святого Сердца.

– В больнице? – Неужели те выстрелы… – Господи, что с Чаком?