Мужчина сморкается в белый платок и разглядывает меню сквозь очки.
– Что же выбрать, что же выбрать… – бормочет он и дважды шмыгает носом.
– Думаю, я возьму морского окуня, – решает Вивьен, заправляя за ухо прядь блестящих волос.
В то утро Кэт настояла на походе в парикмахерскую, где Вивьен выдержала три долгих часа мелирования, стрижки и различных «процедур», которые, по общему признанию, сделали невозможное и усмирили ее вьющиеся волосы. Вивьен не уверена, что после первого мытья волосы сохранят свой вид, но сейчас она все время их трогает. Взглянув на спутника, она пытается игнорировать внутренний голос, твердящий: все твое преображение впустую. Но она обещала Кэт дать ему шанс.
– Недавно я прочитал интересную статью о содержании ртути в сибасе, – бормочет он, обращаясь скорее к себе, чем к Вивьен. – На всякий случай возьму карри с тофу.
«Безвкусный тофу довольно точно тебя описывает», – думает Вивьен, но просто улыбается и заказывает сибаса с большим бокалом вина. Затем она тихонько усмехается, но тут же маскирует смех под кашель, вспоминая, как Тристан догадался о вегетарианских предпочтениях ее спутника («Судя по тому, что ты о нем говорила, он явно закажет тофу»). Его проницательность не знает границ.
– Я так понимаю, вы журналистка? – спрашивает ее спутник и снова шмыгает носом.
– Да, много лет я работала в женском журнале, но в прошлом году благодаря моему другу Тристану запустила собственный сайт. Он весьма популярен, на нем я освещаю очень интересные темы… – говорит Вивьен, всегда готовая рассказать о своем детище.
Она размышляет, стоит ли рассказать ему о последних популярных материалах на ее сайте: «Как заниматься знойным сексом в шестьдесят» и о дневнике бабушки-стриптизерши.
– О, а я избегаю интернета как огня, – перебивает ее спутник (Айан, кажется?). – Наш офис-менеджер все пытается записать меня на курсы, но я предпочитаю старую добрую бумагу, ручку и поход в библиотеку.
– Ну что ж, – пожимает плечами Вивьен, разворачивая и складывая салфетку. – А где вы работаете?
Она пытается слушать, правда пытается, но теряет интерес уже через десять минут беседы о тонкостях бухгалтерского учета в страховой компании. Ее взгляд скользит к соседнему столику – там молодая пара, взявшись за руки, возбужденно перешептывается, на безымянном пальце девушки сверкает бриллиант. От них веет молодостью, любовью, уверенностью. Впереди их ждут свадьба, прекрасные дети, счастливая жизнь, и Вивьен чувствует, как в ее животе вздымается злобная волна. Нет! Она не позволит зависти взять верх. Прочь, зависть, тебе здесь не место! Образ орла с весами часто всплывает в ее памяти. Он заставляет ее задуматься о прошлом. Часто ли она завидовала людям? Ответ напрашивается только один: да, часто. Она завидовала всем этим молодым редакторам-мужчинам, которых продвигали по службе; завидовала Кэт, да и остальным коллегам моложе себя; завидовала друзьям с их семьями и детьми. Вивьен борется с завистью каждый божий день, но надеется, что за два года, прошедшие после «Серендипити», она смогла по большей части избавиться от зависти и изменила жизнь к лучшему. Девушка вдруг смотрит на нее, и Вивьен улыбается ей. Инстинктивно та улыбается в ответ, но затем быстро поворачивается к своему жениху.
«Сосредоточься лучше на собственном ухажере, Вивьен…»
– У вас есть дети? – спрашивает она, когда официант приносит им еду.
Придется пробыть в обществе этого мужчины, пока она не расправится со своим морским окунем.
– Да, у меня дочь. – Улыбка мелькает на его тонких губах. – Она довольно образованная, скоро защищает докторскую по экономике, а еще изучает японский бизнес. Надеется после учебы переехать в Японию.
– О, наверняка вы будете скучать по ней.
– Да, конечно, но она, без сомнения, станет приезжать на Рождество. Мы не очень сходимся во взглядах. Она тяжело перенесла наш развод, так что, пожалуй, видеться с отцом раз в год ей вполне достаточно, – говорит он, сосредоточенно накалывая тофу на вилку.
Вивьен уже собирается рассказать о Кэт и Чарли – своей приемной дочери и внуке, каковыми она их теперь считает, – но чувствует, что для спутника эта тема интересна даже меньше, чем ее сайт. Возможно, ему так же скучно, как и ей самой. Дома она непременно убьет Кэт. С тех пор как та нашла старую фотографию Джеймса и уговорила Вивьен рассказать ей эту историю, она преисполнилась решимости вернуть Вивьен «на сцену свиданий». Хотя Вивьен не уверена, что когда-либо всходила на эту сцену. Выражение Кэт ассоциировалось у нее с пьесой, где все персонажи загримированы и исполняют короткие танцевальные номера – вот в чем весь смысл свиданий, по ее мнению.
Сначала Кэт предложила Вивьен зарегистрироваться на сайте знакомств, но та тут же отклонила предложение. Тогда Кэт начала сама искать ей пару. Этого Айана удалось поймать в автобусе. «Он высокий, симпатичный, немного напоминает Роберта Редфорда», – взволнованно описывала она. Два свидания вслепую окончились провалом. Сидни с накладками на лысине и искусственным загаром все время потчевал Вивьен рассказами о турецком отеле, куда он ездит три раза в год; Винсент флиртовал с молодой официанткой и постоянно проверял телефон, громко смеялся над сообщениями и печатал ответы, пока Вивьен пыталась поддержать светскую беседу. Она поклялась, что нынешнее свидание будет последним. И ее, конечно же, не удивило, что этот мужчина похож на Роберта Редфорда так же сильно, как она сама на Деми Мур. Он высокий, и, надо признать, у него приличная шевелюра, но она бы с радостью променяла его на невысокого лысого мужчину с долей харизмы. Вот у Джеймса харизмы было в избытке.
Когда Вивьен в восемнадцать лет устроилась секретаршей (что было и радостно, и удивительно, ведь она печатала и стенографировала со скоростью черепахи), мать повела ее покупать нарядные блузки и юбки-карандаши для офиса. Мать грозила дочери пальцем в зеркале универмага, наставляя ее «держаться подальше от офисных парней, от них только проблемы». Вивьен закатила глаза: ее мать-француженка жила с мыслью, что английские мужчины лишь немногим лучше пещерных людей. Вивьен предполагала, что этот вывод основывается на ее немногословном отце, который всю жизнь провел в трех позах: стоя у заводского конвейера со свечами зажигания, дома сидя в кресле и лежа в кровати. И за целый день – максимум пара десятков фраз. Но Вивьен хотела лишь подзаработать и накопить опыт, чтобы подать резюме в журнал. Однако она не провела в офисе и четырех дней, как появился Джеймс – его вызвали починить ее заклинившую пишущую машинку. Сильные пальцы за считаные минуты снова завели аппарат.
– Вот так, мисс, – добродушно улыбнулся он, на долю секунды встретившись с ней карими глазами.
У Вивьен вдруг пересохло во рту, и она пожалела, что забыла помыть голову утром.
– Он умелый, но мне жаль его жену. Вот так взял и бросил ее после двух лет брака! – проворчала женщина рядом с Вивьен, когда Джеймс ушел.
Вивьен не обращала внимания на офисные сплетни; она просто была рада, что кто-то спросил, как у нее дела, и выслушал. Женщины в офисе, все гораздо старше ее, обращались к ней только за тем, чтобы указать на ошибки в письмах и снисходительно похвалить за умение заваривать чай. Однажды Джеймс увидел, как она рыдает на задней лестнице, тут же умчался и вернулся с чашкой молочного чая и тарелкой имбирно-орехового печенья. Затем он поцеловал ее. Она была так ошеломлена, что рассмеялась, прежде чем ответить на поцелуй. Ее самый первый поцелуй. Он водил ее в кино, в бар в Сохо, где она пробовала шампанское в изящных бокалах из «ревущих двадцатых», и знакомил со всевозможными экзотическими блюдами. Ее мать ошибалась… пока не оказалась права. Через два месяца после их знакомства Джеймс вошел в офис бледный и потрясенный.
– Она нас подозревает, – прошептал он.
Им удалось улизнуть на прогулку, и он сообщил, что утром уволился с работы, поскольку его жена Сью требовала снова съехаться с ним в Вулвергемптоне. Вивьен не могла во все это поверить. Он говорил ей, что живет отдельно от жены, и она ожидала их скорого развода, но оказалось, что это было лишь временное соглашение. Все было временным, включая ее саму. Вместо того чтобы разрыдаться и устроить сцену, Вивьен словно оцепенела. Она поймала себя на том, что, следуя просьбе Джеймса, машинально идет обратно в офис и садится за новое письмо. Ей не хотелось выставлять себя восемнадцатилетней дурочкой. В глубине души она надеялась, что он передумает, но на следующий день его стул остался пустым. И на следующий день, и на следующий… Вот и все, о чем она рассказала Кэт. Вивьен все еще не была готова делиться травмирующим, душераздирающим, перевернувшим ее жизнь финалом этой истории.
– Какой гад! – воскликнула Кэт. – Женатый мужчина – и так приударить за невинной девочкой-подростком!
– Знаю, все выглядит именно так, но на самом деле нет. Он был всего на несколько лет старше, и мы провели вместе много радостных дней. Более того, я чувствовала… что он меня берег. – Вивьен пожала плечами, не в силах описать по-другому это ощущение.
– И с тех пор ты ни с кем не встречалась? Все эти годы? – поинтересовалась Кэт.
Вивьен тихо возгордилась: хороший журналист всегда знает, что нужно продолжать копать, пока не обнажится истина.
– Ну, я, конечно, не была монахиней…
Она покраснела, вспомнив те затерянные выходные на Корфу, блестящую загорелую спину и сколотый передний зуб; затем – строителя из Истборна с удивительно нежными руками.
– Но никого похожего на Джеймса я так и не встретила, – добавила Вивьен. – А я искала, поверь. Годами искала, но в конце концов решила, что у каждого в жизни бывает всего одна настоящая любовь, и ею был Джеймс. Тристан, кстати, согласен. Он говорит то же самое о своей Элли.
– Тристан просто не хочет, чтобы ты посвящала время кому-то еще, – поддразнила Кэт, а Вивьен закатила глаза.
С тех пор как Вивьен и Тристан просидели весь ее день рождения, склонив головы друг к другу и погрузившись в разговор, Кэт постоянно шутит, что Тристан – ее «мальчик-игрушка». Помимо воскресных встреч они часто виделись и в середине недели – ужинали в Сохо или ходили в кино. У них оказались удивительно схожие вкусы в кино. И в сериалах. И в книгах.
Кажется, Вивьен и Тристану постоянно есть о чем поговорить, и он всегда с нетерпением ждет ее мнения. Вивьен давно не чувствовала себя так. Тристан рассказывал ей и о своей жизни. У него талант превращать даже самый неприятный момент в забавный, например, когда он процитировал друзьям Элли фразу «кто не умеет, тот учит», или когда он волонтерил на модном блогерском мероприятии, а его назвали «IT-троллем». Теперь, когда в ее жизни есть Тристан, Кэт и Чарли, Вивьен больше никто не нужен. Но Кэт не хочет с этим мириться.
– Я не сдамся! – твердит она. – Я найду тебе мужчину. К тому же никто из нас не молодеет.
Вивьен только вздыхает:
– Ладно-ладно, вряд ли это сильно повредит.
Вивьен вся отдавалась новой светской жизни, но она не могла полностью изгнать страх перед своим числом. Более того, постепенно это число начало отдаваться звоном в ушах. Вот почему два месяца назад она договорилась с Тристаном о встрече в кафе недалеко от «Серендипити».
«Мне нужна твоя помощь кое с чем», – написала она ему.
Он приехал с ноутбуком, очевидно полагая, что она имела в виду помощь с сайтом.
Когда они заказали чай и торт на двоих, Вивьен достала свой блокнот.
– Что это? – спросил Тристан, указывая на список имен внизу страницы.
– Дьяволы, – покраснела она.
– Что ты имеешь в виду?
– Я все думала о возможных подозреваемых, связанных с гостями на званом ужине, – сказала она.
– «Сэр Кук, Гарет, Билл, Джайлз…» – прочитал Тристан. – «Отец Стеллы, хулиган, задиравший Мэттью, муж Джанет… и ее любовник?»
– Это пока только предположения. Я не смогла связать ни одного из них с другими гостями, – призналась Вивьен.
Поначалу Вивьен осторожничала, заговаривая с Тристаном о «Серендипити», но в последнее время эта тема все чаще проскальзывала в их разговорах. Тристан верил в свою самую первую теорию о самоисполняющемся пророчестве; якобы Джанет выскочила перед такси, зациклившись на своем числе. Но Вивьен не была так уверена.
– Поэтому я надеялась, что ты поможешь мне сегодня с расследованием.
Тристан был ошеломлен, когда она рассказала ему о своем плане.
– Ты собираешься постучать во все двери на Сальвейшн-роуд?! – воскликнул он.
– Нет, мы собираемся постучать во все двери, – поправила она его. – Я только этим и занималась, когда начинала путь в журналистике.
– Что ты надеешься найти?
– Узнать, видел ли кто-нибудь «дьявола», шныряющего поблизости. Или, может, кто-нибудь снимал здесь в ночь званого ужина?
Вивьен послала Тристана на сторону улицы с четными номерами домов, а сама взяла на себя нечетные, включая здание, где располагался «Серендипити».
– Меня трясет от одного возвращения сюда, – вздрогнул Тристан, прежде чем побрел к дому номер два.
Спустя час никто из них не продвинулся. Большинство дверей захлопывались перед их лицами, часто звучала ненормативная лексика. Те из соседей, кто все же прислушивались, не помнили той зимней ночи двухлетней давности. Что касается камер, то записи с функционирующих обычно хранились всего пару недель.
Наконец Вивьен остался всего один дом. Номер тринадцать.
Постучав в тяжелую деревянную дверь, она представила себя стоящей там с Тристаном два года назад. Всего два года прошло, а как много изменилось. Она вспомнила людей, которые вошли в ее жизнь и изменили ее до неузнаваемости: Кэт, Чарли, Тристан… И людей, которых она встретила в этом доме, а теперь их нет: Стеллу, Мэттью и Джанет.
К ее удивлению, дверь скрипнула.
На нее смотрел невысокий, коренастый мужчина с взъерошенными седыми волосами и в очках с толстыми стеклами, одетый в потертый твидовый блейзер.
– Чего надо?! – рявкнул он.
– Простите за беспокойство, – начала Вивьен. – Кажется, с вами общался полицейский по имени Мелвин Уильямс. Я была здесь на званом ужине два года назад и просто пытаюсь связаться с его организатором, чтобы… поблагодарить его. Вы, случайно, не знаете, о ком речь и как его найти?
– Не было тут никаких полицейских, – ответил мужчина. – Раньше мы сдавали это место в аренду, теперь нет. Всем этим занималась компания, а хозяином был некий Брукбэнкс или Брукхэм, как-то так.
С этими словами он захлопнул дверь. Внезапно рядом с ней появился Тристан:
– Что он сказал?
– Здесь не было полиции, хотя Мелвин сказал, что разговаривал с ним, – ответила Вивьен, направляясь к станции метро. – Он назвал мне фамилию Брукбэнкс или Брукхэм.
Они шли молча, оба погруженные в свои мысли.
– Зачем Мелвину говорить, что он общался с владельцем здешних квартир, если на самом деле этого не было? – вслух спросил Тристан.
– Не знаю. Честно говоря, Мелвин меня разочаровал. Он совсем не помог мне в расследовании. На самом деле он даже препятствовал ему… – сказала Вивьен.
– Он, конечно… странно себя ведет, – подтвердил Тристан. – Знаешь что, я сам поищу эту фамилию. Посмотрим, что найду.
Спустя месяц после поездки на Сальвейшн-роуд Вивьен внезапно очнулась, сидя на низкой ограде возле своего дома. Правая рука пульсировала. Посмотрев вниз, она увидела кровь, льющуюся из глубокой раны на ладони. Последнее, что она помнила, – то как утром выходила из дома, чтобы забрать бумаги. Сейчас на ее часах было четыре часа дня. Она потянулась за сумочкой, где всегда лежала свежая пачка салфеток, но сумки не было. Еще одно состояние фуги. На этот раз оно заняло шесть часов, и ее сумку украли, а сама она истекает кровью. Она попыталась встать, но голова так сильно кружилась, что пришлось снова опуститься на изгородь и попытаться остановить кровь рукавом. Наконец она, шатаясь, добралась до входной двери, нашла запасной ключ под растением в горшке на подоконнике и, спотыкаясь, добралась до дивана, на который и рухнула. К счастью, Кэт в этот день повела Чарли в зоопарк, и Вивьен могла выспаться, а не отвечать на нелегкие вопросы.
Но на следующее утро Кэт заметила рану на руке Вивьен и настояла на том, чтобы поехать в больницу и наложить швы. Вивьен выдумала историю о разбитом стакане и неловких руках. Кэт хлопотала над ней еще несколько дней, постоянно угождая то чаем с молоком, то печеньем и болтовней. Но этот инцидент на несколько дней погрузил душу Вивьен во мрак и заставил ее задуматься, не предвещают ли участившиеся эпизоды фуги, что ее число приближается. Эта мысль придала ей еще больше решимости разгадать тайну «Серендипити», пока не стало слишком поздно.
Кэт пялится на Вивьен у школьных ворот и, даже не поздоровавшись, кричит:
– Что ты здесь делаешь? Я же сказала, что сама заберу Чарли сегодня, чтобы ты могла расслабиться и насладиться свиданием!
– Роберт Редфорд? Тебе стоит проверить зрение, – огрызается Вивьен, и они обе разражаются смехом.
Лицо Чарли расплывается в широкой улыбке, когда он видит Вивьен, и ее решение завершить свидание пораньше кажется еще более оправданным.
– Знаешь, Кэт, тебе лучше перестать обо мне беспокоиться и самой зарегистрироваться на сайте знакомств, – замечает Вивьен по дороге домой.
– Я же тебе говорила, Чарли – мой единственный мужчина на данный момент. Может быть, когда он подрастет, я подумаю об этом. – Кэт не отрывает взгляда от дороги.
Дома все идет своим чередом. Вивьен готовит ужин, Кэт разбирает белье.
– Это на завтра? – спрашивает она, вытаскивая из корзины для белья бледно-голубую блузку.
– Да, пожалуй. Я раньше не бывала на университетских лекциях, но с блузкой и элегантными брюками не прогадаешь.
– Да уж, не прогадаешь, – кивает Кэт, поправляя утюг, чтобы нежная блузка Вивьен не сгорела.
Пускай она плохо готовит и неаккуратна в быту, но к глажке Кэт просто не придраться.
– Жена и дочь Гордона, должно быть, рады, что люди чтят его труды, учитывая все, что случилось потом, – говорит Вивьен, бросая пенне в кастрюлю с кипящей водой.
– Да, до сих пор помню те отвратительные заметки в газетах, – вздыхает Кэт.
Спустя два дня после поминок по Джанет Вивьен заглянула в магазинчик на углу и скупила стопку бульварных газет. Конечно, большинство новостей теперь выходит онлайн, но она так и не избавилась от привычки покупать газеты охапками, наслаждаясь запахом краски и тем, как чернеют пальцы после перелистывания. Раскрыв газету, она увидела фотографию, заставившую ее резко вдохнуть. Это был Гордон! Его голубые глаза смотрели из-под белого капюшона поверх туго обмотанного шарфа. Должно быть, его застали врасплох, поскольку на лице его было выражение загнанного белого кролика. Заголовок кричал: «Падение теледоктора!», а фото сопровождалось стоп-кадром из «Утреннего шоу»: стройный Гордон в идеальном темно-синем костюме, сидящий на оранжевом диване с уверенностью, граничащей с высокомерием. Вивьен представила, как он в своей типичной покровительственной манере объясняет ведущему, почему детское питание нужно предать забвению. Далее говорилось о «тревожном» (да кого это тревожило, усмехалась Вивьен, – уж точно не автора материала) выступлении по ТВ, после которого Гордон исчез из виду и оставил жену, чтобы вести «отшельническую жизнь» в маленькой квартире-студии близ университета. «Мы все беспокоимся о докторе Макмиллане, – цитировался неназванный студент. – В последнее время он выглядит больным; ходят слухи, что он проводит над собой странные эксперименты». Небольшая пометка в конце сообщала, что Гордон отказался от комментариев. Содержание статьи Вивьен не убедило, но зато объяснилось странное поведение Гордона в день поминок Джанет. А позже – на прошлой неделе – имя доктора всплыло в той же газете: «Доктор Гордон скончался от аллергической реакции».
В статье перечислялись все его достижения в сфере диетологии, его «проницательные» телевыступления, и лишь в одной строке упоминалось его «спорное новое исследование». Как он вообще мог съесть что-то, содержащее семена кунжута? В статье лишь говорилось, что доктор был найден мертвым в своей квартире и, по предварительным данным, пал жертвой аллергии.
С тяжелым сердцем Вивьен снова открыла блокнот с колибри. Она просматривала статьи о смерти Гордона, попутно делая заметки. Он съел яблочный пирог с кунжутом, но откуда взялся пирог, оставалось неясно. Поиск в интернете показал, что кунжут – нечастый ингредиент в этом блюде. Итак, Вивьен отправилась на улицу, где жил Гордон, миновав новостройки и встретив по пути множество студентов в мешковатых штанах. Она не была уверена, что именно ищет, пока не заметила одного студента с картонной коробкой с надписью «Пекарня „Счастливый день“». Она проследовала за студентом и обнаружила торговые ряды, где нашлась и пекарня. В статьях о смерти Гордона не упоминалось, где был изготовлен пирог, но Вивьен по наитию зашла в оживленную лавку. Работавшая там женщина быстро и резко отмахнулась: она «уже сообщила полиции», что в ее яблочных пирогах нет кунжута, и «Бог его знает, почему он оказался в одной из моих картонок».
По пути домой Вивьен все размышляла над словами женщины. Теория Тристана о самоисполняющемся пророчестве в данном случае не работала. Гордон наверняка не знал, что в пироге был кунжут, ведь если бы знал, то попросту не стал бы его есть. Кто-то, знавший об аллергии Гордона, испек пирог нарочно, чтобы убить доктора, и подложил угощение в коробку с выпечкой. Она набрала сообщение Мелвину: правда ли то, что сказала хозяйка пекарни? И уже хотела нажать «Отправить», но остановилась. От Мелвина не было вестей с поминок по Джанет.
Затем Вивьен пролистала свои записи от начала до конца. Ее каракули, перемежаемые рисунками, складывались в единую историю. После смерти Стеллы она была уверена, что во всем виновата жертва троллинга. После смерти Мэттью – винила Джанет. Затем она переключилась на поиски восьмого персонажа, этого всеведущего дьявола, который каким-то образом связан со всеми гостями. Даже ее почерк был показательным: сперва аккуратный, с правильными предложениями и пунктуацией, почерк постепенно становился все неряшливее, появлялось все больше зачеркиваний и случайных слов. По нему легко читалось отчаяние Вивьен. Ее отчаянное желание жить. И вот она впервые заметила что-то. Цепочку улик, указывающих на убийцу. На одного конкретного человека.
У черных чугунных ворот университета Вивьен замечает сгорбленную фигуру Тристана. Она сделала несколько телефонных звонков и узнала, что в университете проходит памятная лекция в честь доктора Гордона.
– Всегда было интересно, сложилась бы моя жизнь иначе, если бы я поступила в университет, – говорит она Тристану, проходя мимо студентов в огромных наушниках и еще больших кроссовках.
– Там все вовсе не так, как принято считать, – бормочет Тристан, настороженно оглядывая студентов, словно те могли в любой момент наброситься на него и потребовать кошелек.
– Тебе не нравилась учеба? Зато ты встретил хороших друзей.
Тристан лишь пожимает плечами. Вивьен он сказал, что вот уже почти год раз в месяц видится со старыми университетскими друзьями. Они даже поговаривают о совместной поездке по Европе на поезде, совсем как в юности. Рассказывая ей все это, Тристан лучезарно улыбался, но сегодня он был в мрачном настроении.
– Уверен, тебя не удивит, что я был не самым популярным парнем в кампусе, – говорит он, засовывая руки в карманы и шагая впереди нее.
Его пришлось уговаривать сюда пойти.
– Он держал нас за сущих идиотов, – резко бросил Тристан, когда Вивьен предложила ему посетить памятную лекцию.
– Знаю, – ответила она, – у него был трудный период, и, похоже, он успел узнать что-то важное. Мы пойдем.
У Вивьен была еще одна причина прийти на лекцию, но она решила не посвящать в нее Тристана.
В конце концов он согласился сопроводить ее. Вивьен гадала, не звенит ли число в его голове. Скоро ему исполнится сорок. У него останется всего пять лет.
На широкой мраморной лестнице у входа в здание Вивьен видит Мелвина. Тот, откинувшись на ступеньках, курит сигарету, по-видимому не обращая внимания на взгляды студентов, вынужденных обходить его внушительное тело.
– Не знала, что ты куришь, Мелвин, – качает головой Вивьен.
– Новая привычка. – Он встает и тушит сигарету под ботинком. – Похоже, формула великого доктора ему совсем не помогла.
– По крайней мере, он пытался, – бурчит Тристан, обходя Мелвина и поднимаясь по лестнице.
Вивьен пожимает плечами, и они с Мелвином следуют за Тристаном внутрь.
«Ты сможешь, ты сможешь…» Тристан глядит на свои старые, потертые кроссовки и заставляет ноги шагать дальше, одну за другой, и так до самой аудитории. Он опустил голову, стараясь не смотреть на знакомую изогнутую лестницу, облупившиеся шкафы для бумаг и пыльные портреты давно умерших преподавателей. Но запаха этого места – смеси подростковых гормонов, карандашной стружки и лимонной полироли – не избежать. Последние несколько недель и так были ужасными, чтобы еще возвращаться сюда, однако он снова поддался на уговоры Вивьен. Он идет вдоль бумажных объявлений о памятной лекции в честь доктора Гордона. За спиной Тристан слышит дружелюбную болтовню Вивьен и Мелвина. Он подходит к аудитории – там молодой студент протягивает ему листок бумаги с указанием: «Занимайте свободные места». Он выбирает место в конце третьего ряда, шаркающей походкой идет туда, затем снимает джинсовую куртку, кладет ее на колени и, наклонив голову, читает листок. Не поднимая глаз, видит, как Вивьен и Мелвин усаживаются рядом с ним.
– Все нормально, Тристан? – спрашивает Вивьен, снимая куртку и аккуратно накидывая ее себе на колени.
Он перенял этот жест у нее или наоборот? Тристан не помнит этого и пытается не обращать внимания на нарастающее раздражение.
– Просто не люблю опаздывать, – шепчет он, делая вид, что полностью погружен в листовку.
Когда Вивьен поворачивается к Мелвину, чтобы спросить о его предстоящем уходе на пенсию, Тристан смотрит в низ аудитории, где на доску проецируется изображение доктора Гордона. Доктор улыбается в камеру с покровительственным выражением самодовольного лица.
– Мы вовремя подошли. Глядите, как заполнен зал, – говорит Вивьен, и Тристан наконец поднимает взгляд.
Она права: все места в аудитории уже заняты, и даже в конце ее выстроилась очередь студентов. Люди идут и идут. Тристан быстро оглядывает аудиторию и прикидывает: пятьсот студентов, около семидесяти трех процентов – мужчины, сорок три процента – в очках, средний возраст – двадцать один год.
– Кто бы думал, что он был так популярен? – спрашивает Мелвин, выдыхая пары виски в сторону Тристана, который морщит нос и отворачивается.
– Может, он обрел эту «славу» незадолго до смерти, – говорит Вивьен, показывая двумя пальцами кавычки.
Тристан невольно вспоминает песенку, которую пела ему мать: «Палец второй – указчик старательный, не зря называют его Указательный…»
В зале наступает тишина. За кафедру выходит крупный мужчина со светлой челкой. Его тело словно плывет, с грацией, непривычной для человека его комплекции. Он кладет на кафедру небольшой красный блокнот, застегивает полосатый пиджак поверх жилета и оглядывает стоящих перед ним людей. Тристан готов поспорить, что никогда еще не видел этот зал, заполненным до отказа, и все же профессор совершенно невозмутим.
– Доброе утро. Я профессор Лайнус Гудакр. Спасибо всем за то, что пришли сегодня, – медленно и отчетливо произносит он.
Тристан закрывает глаза – и вдруг переносится на двадцать лет раньше, на то же место, где сейчас стоит профессор. Готовясь выступить перед однокурсниками, он поднимает взгляд от вспомогательных карточек и видит лицо Дэйва, показывающего ему два больших пальца. Тристан всегда был лучшим в группе. Он усердно работал над выпускным проектом, зная, что однокурсникам с ним не потягаться. И конечно же, как только Тристан начинает говорить, в аудитории все замолкают – либо под впечатлением от смелости его проекта, либо от растерянности. Проект он назвал «Моралия», и название ему подарили они сами, даже не подозревая об этом. Он был уверен, что проект способен преобразить рынок рабочих мест, предоставив работодателям уникальную информацию о соискателях. Более того, к Тристану уже обратились несколько IT-компаний, ведь вдохновившийся идей преподаватель разослал всюду образцы его работы. Его ждала блестящая карьера, даже всемирная слава… Как вдруг он слышит это. Смех с заднего ряда. Презрительный смех. Тристан мгновенно понимает, кому он принадлежит: Малкольму Харди, его ближайшему сопернику. Он никогда не получал таких же высоких баллов, как Тристан, но компенсировал это уверенным поведением на занятиях и популярностью среди однокурсников. Высокий, широкоплечий регбист с густыми золотистыми локонами, словно у поэта, он воплощал собой все то, чего не было у Тристана. При любой возможности он старался схватить Тристана за язык, унизить его, заставить усомниться в себе.
Сделав глубокий вдох, Тристан начал считать: два, три, пять семь, – пытаясь сдержать жар, разгорающийся внутри него. Одиннадцать, тринадцать, семнадцать, девятнадцать. Он продолжает выступать, но слышит новый смех. И на этот раз Тристан не в силах сдержать захлестнувшую его раскаленную ярость. Он бездумно мчит вверх по лестнице и вдоль заднего ряда, хватает Малкольма за воротник рубашки и… Хоть и будучи намного ниже ростом, Тристан пользуется эффектом неожиданности и сбрасывает однокурсника с лестницы. Тот катится вниз. Лодыжка Малкольма вывернута под неестественным углом, кровь льется из рассеченной брови. Гнев рассеивается, и Тристан уже готов извиняться. Но Малкольм больше никогда не сможет играть в регби. Этот инцидент знаменует собой конец университетской жизни Тристана всего за пару месяцев до его выпуска. Но, что еще важнее, это еще и конец его не начавшейся карьеры.
Внезапно его резко толкают в бок, и он с трудом открывает глаза. Тристан почти удивлен, снова увидев профессора, который вовсю разглагольствует перед тихой, внимательной аудиторией.
– Я думала, ты уснул, – шепчет Вивьен. – Тут все интереснее и интереснее.
– Вчера работал допоздна, – бормочет Тристан и пытается снова вслушаться в слова профессора.
– Доктор Макмиллан в свои последние дни много обращался к теме долголетия. Сейчас наукой принято считать, что за одну четвертую продолжительности жизни человека отвечает генетика. Если ваши родители доживут до восьмидесяти – хорошая новость: вероятно, вам тоже это удастся, – говорит он.
По аудитории гуляют шепотки. Для этих студентов с молодыми лицами смерть – это все еще что-то далекое, что случается лишь с очень старыми людьми. Даже их родителям, вероятно, нет и пятидесяти. Обоим родителям Тристана за шестьдесят, и, если не считать побежденного рака простаты у отца, они чувствуют себя хорошо. И все же этот факт никак не влияет на долголетие самого Тристана, ведь на самом деле они не его родители. Мысли Тристана возвращаются в тот день. После расставания с Элли он решил покинуть их общую квартиру и приехал в дом своего детства со старым чемоданом и двумя черными мусорными мешками. Ему открыла мать. Она обнимала его, слезы катились по ее щекам, как будто это с ней жизнь обошлась немилосердно (впрочем, есть старая поговорка: «Мать счастлива лишь настолько, насколько счастлив самый несчастный из ее детей»; у бедной мамы Тристана не было шансов). В ту ночь, лежа в своей старой односпальной кровати и глядя на выцветший постер с ежиком Соником, он все думал: «И вот я снова здесь». Он быстро вернулся к подростковому образу жизни: спал почти до полудня, пока мама не раздвигала шторы; съедал тарелку яичницы с беконом, а потом возвращался к себе и работал допоздна. Так, довольно легко, протекали его будни, а вот выходные оказывались очень тоскливыми. По субботам он засиживался в постели до вечера, пока это позволяла мама, потом неторопливо обедал (в три часа дня это уже не считалось бранчем), долго лежал в ванне. Мама все уговаривала выбраться с ней в город, но он отказывался и проводил вечера на диване, смотря одно из тех глупых телешоу, которым засоряли себе мозги его родители. Каждое воскресенье, независимо от погоды, мама влезала в колготки и каблуки; отец брился и душился запахом из детства Тристана; и затем родители шли в церковь. Тристан, оставаясь один, потихоньку исследовал все уголки и щели, так манившие его в детстве.
Однажды он залез под кровать родителей и вытащил старую коробку из-под обуви. Под крышкой обнаружились его фотографии, которых он никогда раньше не видел. По какой-то причине они не попали в десятки фотоальбомов на книжной полке. Вот крошечный Тристан, лежащий на уродливом оранжевом покрывале, голый, если не считать тканевого подгузника; еще снимок мамы, гордо держащей его на руках в старом кресле-качалке; вот оба родителя вместе, одетые в лучшие праздничные наряды, при этом отец неловко держит Тристана на вытянутых руках. Тристан вынимал фотографии одну за другой и аккуратно складывал их на ковре. Пока внезапно не обнаружил листок бумаги. Слова были напечатаны на старой пишущей машинке, буквы не совсем выровнены, а «с» и «т» искажены. Это была явно одна страница более длинного документа, но содержание оказалось понятно и так: «настоящим отказываюсь от полной опеки над ребенком и соглашаюсь на отсутствие дальнейших контактов». Документы об усыновлении. Документы об усыновлении Тристана. Он бросил письмо и порылся в коробке, но больше никаких бумаг не нашел. Затем снова взглянул на детские фотографии. Живот матери в желтом костюме-двойке на удивление плоский, хотя она родила совсем недавно. Отец держит его неестественно, словно Тристан не младенец, а неожиданная посылка, которую он только что обнаружил на пороге. Подарок…
Тристан стиснул зубы и повторил свою мантру.
«Ты сможешь, ты сможешь».
– Второй фактор, влияющий на продолжительность жизни, – это среда, в которой живет человек. Под этим я подразумеваю доступ к чистой воде и достаточному количеству пищи, хорошее здравоохранение, хорошие условия. Мне хотелось бы думать, что в две тысячи семнадцатом году мы все увидим изменения к лучшему в нашей среде. – И профессор Гудакр дружелюбно кивает сотням восторженных лиц, улыбающихся ему в ответ. – Доктор Макмиллан обратил внимание на этот фактор окружающей среды. В частности – на питание и физические упражнения…
Затем Тристан заметил среди фотографий рукописное письмо. Оно было адресовано отцу, написанное уверенным, четким почерком. Местами слова были размыты и смазаны, но Тристан смог разобрать большую часть. Некая женщина писала его отцу, что беременна от него. Это было в феврале 1974 года, через два года после свадьбы его родителей. В этом же году родился Тристан.
– Доктор Макмиллан представил мне результаты своего исследования. Некоторые выводы я, приверженец традиций, нашел довольно радикальными, но он, безусловно, поднял ряд интересных вопросов. Какую роль в долголетии играют калории, физические упражнения и социальные контакты? Уверен, мой опытный коллега непременно опубликовал бы свои выводы. К несчастью, его исследование прервала сама жизнь…
Из первого ряда слышны рыдания. Тристан видит там двух женщин, сидящих рядом и держащихся за руки. Невольно он вспоминает «плачущих вдовушек» с поминальной службы по Мэттью. Однако в горе этих женщин нет фальши, это ясно хотя бы по их затылкам. У одной женщины каштановые волосы с проседью, плечи узкие и хрупкие, ее фигурка прижимается к женщине помоложе. Более высокая и плотная дочь доктора Гордона высоко держит рыжевато-русую голову, слушая профессора Гудакра и не отпуская левую руку матери. Тристан бросает взгляд на Вивьен: та с видом почуявшего дичь терьера тоже изучает этих женщин, а затем печально смотрит на него. Он усердно сохраняет бесстрастное выражение лица. Ему приходится уставиться в листовку, ведь он не в силах представить себе печаль, которой сам не испытывает.
– Повезло ей, – слышит Тристан бормотание Мелвина, далее следует тихий смешок Вивьен, а затем шиканье.
Тристан заставляет себя сосредоточиться на каждом слове в листовке: «У доктора Макмиллана остались жена Элизабет и дочь Луиза». Тристана поражает, насколько странным выглядит это выражение – «остались». Как будто они втроем цеплялись за перевернутую лодку, Гордон тонул, а Элизабет и Луиза сумели добраться до берега без него. В мысли Тристана вмешались слова профессора:
– Оставлю вам поразмышлять над этим. В результате самого продолжительного исследования стадий развития человека, которые проводили мои коллеги из Гарвардского университета, мы узнали следующее: на продолжительность и качество жизни влияет лишь один фактор, при этом не связанный с физическими упражнениями, диетой или набором хромосом… – Он замедляется, делает большие паузы между словами; в аудитории полная тишина, все ждут откровения. – Это общение, – наконец произносит он.
По аудитории прокатывается волна приторного «ах!».
Все это совсем как те невыносимые шоу талантов, которые так любит его мама. Те, где на сцену выходят маленькие дети с душераздирающими историями, призванными растрогать публику. Тристан закатывает глаза, увидев самодовольное выражение лица профессора. У Гудакра с Гордоном больше общего, чем он, вероятно, осознает.
– Если трагическая кончина доктора Макмиллана нас чему-то и учит, так это тому, что мы должны держаться за близких. В них – истинный секрет долгой и счастливой жизни. – Он смотрит на жену и дочь доктора Гордона с выражением, от которого Тристану не по себе, но обе женщины дружно кивают.
Очевидно, доктор Гордон не был согласен с этим утверждением, раз он покинул семью.
На белом экране появляются обложки книг Гордона, а затем и его фото. Губы сжаты, словно рот полон меда. Профессор подходит к Элизабет и Луизе, на лице – идеальная смесь сочувствия и печали, будто говорящая: «Я на тридцать процентов опечален своей потерей и на семьдесят процентов – вашей». Тристан замечает, что профессор держит руку Элизабет примерно на три секунды дольше, чем нужно. Ее бледное лицо заливает румянец, на губах появляется искренняя улыбка. Мужчина что-то говорит ей. Тристан встает так быстро, что не успевает схватиться за куртку, и та падает на пол.
– Закуски в холле, – сообщает Мелвин Вивьен, а Тристан наклоняется, чтобы достать джинсовую куртку из-под стула.
Он успешно добирается до лестницы, но между ним и Вивьен уже протискивается несколько студентов. Ее кудрявая голова исчезает в море одинаковых стрижек с выбритыми висками. Ноги кажутся неподъемными, взбираясь по ступенькам в просторное фойе. Куда пропала Вивьен? Остановившись, Тристан встает на цыпочки и пробует выглянуть из-за толпы, но тут кто-то толкает его сзади и смеется прямо в ухо. Сердце колотится в груди, словно кулак долбит по грудной клетке. Еще шаг – и его ослепляет солнечный свет, что струится в фойе из больших окон, образуя идеальный тупоугольный треугольник. Он спотыкается и еще через несколько шагов случайно наступает на задник чьих-то шлепанцев.
– Осторожнее! – рявкает мужчина, едва не упав, но Тристан уже прячется от солнечного света.
Он несколько раз моргает и вдруг видит ее. Ее. Светлые волосы, густая челка над кошачьими глазами, запрокинутая голова. Красные губы приоткрыты, исторгая тот самый характерный смех. Не может быть. Джанет? Теперь в грудь колотят два кулака. Он не может отвести глаз от женщины за барной стойкой, пока та смакует бокал красного вина.
– Что ты здесь делаешь, Тристан? – спрашивает голос, и в поле зрения вдруг возникает Дэйв.
Он переводит взгляд с блондинки на старого друга и борется с желанием бежать. Бежать прочь, никогда больше не встречаться с Дэйвом, Вивьен и Мелвином.
– О, привет, Дэйв. Как дела? – Он протягивает руку, и длинная ладонь недоумевающего Дэйва жмет ее.
Только тут Тристан вспоминает, что Дэйв – преподаватель. В их короткой переписке он ни разу не спросил, где тот преподает. Вполне логично, что он нашел работу в их старом университете.
– Все в порядке, спасибо. Просто не ожидал увидеть тебя здесь. Ты знал доктора Макмиллана?
– Не очень хорошо, но я хотел… э-э… выразить почтение, – бормочет Тристан и снова бросает взгляд на барную стойку: женщина исчезла.
Он оглядывает фойе. Нигде ни следа той светлой укладки.
– Трагично, правда? – хмурится Дэйв, проводя пальцами по своим коротким волосам, – привычка, которую Тристан помнит еще с юности, когда Дэйв носил волосы до плеч.
– Да, – кивает Тристан и замечает макушку Вивьен, которая пытается его найти.
Он отворачивается, слегка сутулится, надеясь, что она его не заметит. Пот начинает капать по лбу. В фойе вдруг становится невыносимо душно: современный дизайн и яркий солнечный свет невольно создают парниковый эффект.
– Так что с тобой тогда случилось? Я час прождал тебя в «Альберте», – спрашивает Дэйв.
Прежде чем Тристан успевает ответить, рядом появляется улыбающаяся Вивьен.
– Я Вивьен. – Она протягивает руку. – Вы друг Тристана?
– Приятно познакомиться, – отвечает Дэйв. – Я Дэйв. Мы вместе учились в университете.
– О! Я слышала о вас и о ваших планах поехать в…
– Дэйв как раз уходит, – перебивает ее Тристан. – Дэйв, давай я провожу тебя.
Он ведет Дэйва сквозь уже рассеивающуюся толпу, бормоча что-то про «запутавшуюся старушенцию» и про то, как она «любит выпить бокал-другой».
– Так почему ты не пришел на встречу, Тристан?
Дэйв останавливается перед большими стеклянными дверями. Тристан замечает морщинки вокруг его глаз, небольшое брюшко, хотя Дэйв все равно не сильно изменился. В нем все та же подростковая неловкость.
– Прости. На работе кое-что случилось, – говорит он. – Давай назначим еще одну встречу, и я обязательно приду. Выпивка за мой счет.
Наблюдая, как Дэйв вприпрыжку пересекает кампус, Тристан размышляет, что делать дальше. Он оглядывается через фойе. Вивьен и Мелвин заняли стулья у барной стойки. Вивьен сжимает ладонь Мелвина обеими руками, кивает, поддерживая разговор. Тристан знает, что они будут обсуждать числа. Собственное загадочное число все больше и больше занимает мысли Вивьен, ведь, кажется, ее здоровье ухудшается (правда, она не признавалась ему в этом). С тех пор как он сказал ей, что его число – сорок пять, она постоянно бросает на него слезливые взгляды и повторяет: «В сорок пять еще рано умирать». Он не может больше видеть и слышать это. Убедившись, что Дэйв скрылся из виду, Тристан толкает дверь и убегает.
Сухие руки Вивьен в его руках – непривычные. Ее пальцы длиннее, чем у Мэри, и ногти не накрашены, как у той, а просто аккуратно подстрижены. Руки практичной деловой женщины.
– Относись к этому серьезно, Мелвин. – Ее голубые глаза бледнее, чем когда-либо, смотрят пристально, взгляд не отвести. – Ты сказал, что тебе все равно, но мы потеряли уже четверых из нас, и твое число следующее.
– Насколько нам известно, следующей можешь быть ты.
Вивьен вырывает руки. Когда она тянется за блокнотом в сумке, он видит, как они дрожат.
– Вот как? – огрызается она.
– Если только ты не нашла свой конверт с тех пор, как мы виделись в последний раз… – говорит Мелвин, сбитый с толку ее внезапной враждебностью.
– Позволь мне спросить тебя, Мелвин. – Она заглядывает в блокнот. – Правда ли, что пирог, убивший Гордона, изготовили не в той пекарне, откуда была коробка?
– Как ты узнала? – спрашивает он.
– Продолжаю играть в мисс Марпл, – отвечает Вивьен. – Значит, это правда?
– Да, как я слышал, – пожимает плечами он. – А какая разница?
– Какая разница?! Ты же полицейский, Мелвин. Какая разница между убийством и смертью по неосторожности?
– Не говори мне, что ты все еще веришь в какого-то там убийцу!
– А чем еще это объяснить? – резко произносит она. – Четыре смерти, разные способы, но все замаскированы под несчастные случаи. И все предсказаны два года назад!
– Успокойся, Вивьен, – вздыхает Мелвин. – Ты права. Я не могу это объяснить.
– Так почему ты не хочешь помочь мне в расследовании? Попытаться остановить это?! – кричит она. – Сперва я думала: ты искренне считаешь, что все эти смерти произошли по случайности; потом я думала, что тебе все равно. Но теперь я начинаю сомневаться. А вдруг…
– Вдруг что? – внезапно осеняет Мелвина. – Вдруг я убийца? Ты об этом?
– А что, нет?! – кричит она. – Может, раскрытие серии убийств – идеальный способ завершить полицейскую карьеру!
Мелвин не может сдержать смеха. Что за нелепая мысль…
– Нет, Вивьен, – наконец говорит он. – И я не могу поверить, что ты так думаешь. Я думал, мы друзья… К тому же в ту неделю, когда погиб Гордон, я был в Барселоне, с Кристианом. У меня даже есть фотографии на телефоне – смотри.
Он протягивает ей телефон, и та быстро пролистывает галерею: ухмыляющийся Мелвин позирует возле Саграда Фамилия, Кристиан в футболке с видом Барселоны ест на пляже гигантских креветок… Вивьен вздыхает.
– Прости, Мелвин. Эта загадка явно сводит меня с ума.
– Ничего. Признаюсь, комментарий Джанет о том, что ты единственная, кто не знает свое число, в какой-то момент заставил меня задуматься…
– Ты думал на меня?! – ахает Вивьен, но замечает, как Мелвин снова смеется.
– Если честно, я не смог этого представить.
– Когда я нашла перчатку Джанет на крыше, то была уверена, что это она. Позже я начала искать убийцу за пределами группы, но у нас просто нет общих знакомых. А теперь нас осталось трое… – объясняет она. – Я не верю в экстрасенсов, про которых говорила Джанет, но каждое число сбывалось, и каждая смерть была разной. Все это кажется таким… неизбежным.
– Может, тебе стоит относиться к этому, как я? Я прожил хорошую жизнь, скоро ухожу на пенсию… Мне не на что жаловаться.
Вивьен качает головой:
– А мне есть что терять. Я еще не готова уйти.
Они слышат всхлипывания из дальнего конца бара и смотрят на тихо беседующих жену и дочь Гордона.
– Хотя я все же гадаю, не были ли числа предостережением. Может, еще есть время отсрочить смерть – если мы исправим свои ошибки, – говорит Вивьен уже тише. – Помнишь, Гордон сказал, что нам следует извлечь из них уроки? Возможно, он говорил именно об этом.
– Вив, вот честно: наплевать, сколько мне осталось. Год, десять лет или тридцать, – пожимает он плечами.
– Мне хотелось бы думать, что нам все еще подвластны наши решения, вся наша жизнь, что бы ни сулили нам числа.
Вдруг Мелвин чувствует вибрацию телефона в кармане узких брюк (Кристиан назвал их «джинсы скинни»; Мелвин в жизни не думал, что подобными словами можно будет описать его одежду). Радуясь поводу прекратить напряженный разговор, Мелвин встает с табурета и достает телефон. Вдруг это Мэри с напоминанием об ужине? Прямо сейчас он бы все отдал за порцию ее жареного ягненка. Высветившееся имя заставляет его вздохнуть.
– Мелвин! Где тебя носит? – спрашивает Кристиан, не дав ему поздороваться.
Эти три слова ясно говорят: Кристиан сердится; он немного пьян; и он в компании людей, которых отчаянно хочет впечатлить. Ничего нового.
– Я все еще на лекции.
Мелвин направляется к стеклянным дверям и может поклясться, что видит худую спину уносящегося вдаль Тристана. Странно…
– Просто общаюсь с Вивьен. Она очень расстроена из-за смерти доктора, – продолжает Мелвин, бросая взгляд на Вивьен, которая улыбается ему в ответ.
– Правда? Я уж думал, она терпеть не может этого зануду, – резко говорит Кристиан.
Мелвин не может вспомнить, что именно знает Кристиан: в последнее время они так много пьют, что он мог рассказать про числа и званый ужин, а потом забыть.
– Хм, вряд ли, – бормочет Мелвин, уставившись на свои ярко-красные слипоны «Томс» – подарок Кристиана.
Кто вообще решил, что парусина – хороший материал для обуви? Бред.
– Я с Горацио и Бобом в «Буго». Мы ждем тебя уже битый час, – Кристиан явно силится сбавить тон.
А, так он в Ричмонде со старыми добрыми Горацио и Бобом. Их имена так же плохо сочетаются, как и они сами.
– Прости, не уследил за временем, – отвечает Мелвин, взглянув на часы. – Сидите, ребята, угощайтесь. Я к вам позже присоединюсь.
Его накрывает новая волна вины, ведь он понимает, что просит прощения неискренне, и совсем не хочет распивать чересчур дорогое вино в «Буго» с самой претенциозной парой Лондона.
– О Мел, я так соскучился. В последнее время мы словно корабли в ночи… – шепчет Кристиан.
Мелвин знает: Кристиану ненавистна сама мысль о том, что Горацио и Боб посчитают их отношения чем-то далеким от идеала. «Мы с Мелвином – как картошка с мясной подливкой», – любит говорить Кристиан, хотя вряд ли он когда-нибудь пробовал этот хит дешевых закусочных. Но он прав, последние несколько недель Мелвин каждый раз сбегал, стоило Кристиану пригласить его в компанию.
– У нас впереди все выходные вместе, – успокаивает его Мелвин, пытаясь не обращать внимания на спазм в желудке при мысли об очередных выходных с Кристианом в его квартире.
Ведь квартира правда Кристиана и всегда будет квартирой Кристиана. Но проблема не в этом. Если бы проблема заключалась только в этом…
Пообещав Кристиану завтра же пообедать с ним «каком-нибудь чудесном» (в смысле дорогом) заведении, Мелвин вешает трубку и возвращается к Вивьен. Несмотря на ее напористость, с ней легко общаться, ей легко довериться. Она смотрит на него с приподнятой бровью, явно ждет новостей о драме, которая кроется в жизни Мелвина.
– Это был Кристиан, – говорит он, чувствуя, как джинсы сдавливают бедра (и все остальное в этой области), едва он садится на стул. – Мы теперь живем вместе. В конце концов все выплыло наружу. Мэри знает.
Если Вивьен и потрясена, то виду не подает. Она медленно кивает, приглашая Мелвина продолжить рассказ. Перед этим он делает глубокий вдох: в этой истории он представлен не с лучшей стороны.
– Помнишь, я говорил, что Мэри и Кристиан подружились? В итоге в прошлом сентябре они устроили вечеринку-сюрприз на мое шестидесятилетие. Я не любитель шумных гулянок, так что они переборщили. Арендовали верхний этаж бара в Баттерси, заполнили его воздушными шарами и выставили кучу праздничных угощений. Пригласили половину Лондона; там были почти все мои коллеги, семья Мэри, друзья по регби, которых я не видел много лет…
Мелвин помнит, как Кристиан вел его вверх по лестнице бара, с обещанием тихо выпить в честь праздника, – и тут их встретил оглушительный рев и жуткие ухмылки, в том числе на лице Мэри. Голова закружилась, и он едва устоял на ногах, взгляд метался с одного старого друга на другого. Содержимое желудка подкатило к горлу, и все, на что его хватило, – это обреченная улыбка и повторяющиеся восклицания: «Я понятия не имел!» Вечер стал испытанием, но Мелвин вроде бы хорошо держался почти до самого конца. Большинство гостей разошлись, почти вся еда была съедена; отставной полицейский со слезящимися глазами рассказывал Мелвину о давно погибших коллегах, и вдруг донеслись два очень знакомых голоса – люди явно спорили. Он поспешно извинился и бросился к банкетному столу. Мэри и Кристиан орали друг на друга, у каждого в руках была тарелка недоеденного сыра.
– Они оба были в стельку пьяны, и ты не поверишь, о чем они спорили, – говорит Мелвин Вивьен.
– О чем? – Ее глаза распахнуты так широко, словно она смотрит специальную рождественскую серию любимой мыльной оперы.
– Ну, Мэри свято верила, что я всегда ем только нежный чеддер и даже не притрагиваюсь ни к чему с более насыщенным вкусом. А Кристиан был так же убежден, что мое правило «чем сильнее пахнет, тем лучше» и мой номер один – камамбер…
– Так кто же был прав? Ты предпочитаешь нежный чеддер или пахучий камамбер? – интересуется Вивьен с настолько серьезным видом, будто задает острый вопрос министру в прямом эфире.
– Самое забавное, Вив, что оба были правы. Я всегда ел чеддер с Мэри, а камамбер – с Кристианом, поэтому я даже не знал, как их разнять, – говорит Мелвин, вспоминая выражение лица Кристиана, когда он замялся с ответом; выражение, словно его предали.
– Что случилось потом?
– Ну, разумеется, Кристиан не удержался от саркастического замечания, мол, мои вкусы изменились с его появлением, а потом Мэри расплакалась. Оказалось, она подозревала что-то еще с тех пор, как я впервые заговорил о Кристиане и подсел на «нелепую восковую эпиляцию», но не знала, как поговорить со мной об этом.
Мелвин натягивает кожу на висках, вспоминая тот вечер: к счастью, гостей на вечеринке почти не осталось и вопиющая сцена разыгралась без свидетелей.
– О бедная Мэри… – вздыхает Вивьен, и в ее голосе, к счастью, нет ни капли осуждения.
– Знаю. Мы все обсудили и в конце концов решили, что мне пора съезжать. Какое-то время я жил в мрачной мини-гостинице. А теперь – у Кристиана. – Руки Мелвина касаются серебряного феникса на шее – еще одного подарка Кристиана («Ты восстал из пепла своего брака; теперь мы будем летать вместе»).
– Так вы с Мэри разводитесь? – спрашивает Вивьен. – Вы с Кристианом могли бы пожениться.
Мелвин вздыхает. Конечно, он видел статьи в газетах, фотографии счастливых однополых пар, да и Кристиан не переставал об этом говорить. Но Мелвин не был готов к бракоразводному процессу, не говоря уже о втором браке. С кем угодно.
– Не буду врать, Вив, я еще об этом не думал, – говорит Мелвин и молится про себя, чтобы его число настало прямо сейчас и не пришлось продолжать этот разговор.
Он заказывает еще два бокала красного вина. Бар – студенческий, напитки не самые лучшие, но Мелвин не привередлив. Это одна из (многих) претензий к нему Кристиана.
Пока Мелвин ждет, когда ему нальют напитки, он снова поражается тому, как всем людям хочется видеть в каждой истории счастливый конец, будто бы затянуть на ней аккуратный бантик. Он с трудом, но представлял свою жизнь почти как сказку с невозможно счастливым концом. Где Мэри подозревала все с первых дней. Да, она расстроена, но спокойно продолжает жить дальше, а Кристиан с Мелвином живут долго и счастливо в их квартире в Брикстоне. Конец. Но фантазия, конечно же, далека от истины. На реальную жизнь не нацепишь глянцевый бантик. Глядя на бледную полоску на пальце, где раньше было обручальное кольцо, Мелвин вспоминает ту ночь, ужасную ночь. Думать об этом сейчас – все равно что прикасаться к свежей ране, настолько свежей, что она все еще ноет и зудит, пока кожа привыкает к швам, скрепляющим ее.
Люди часто говорят, что в самые важные моменты время словно останавливается. Например, когда совершается преступление, когда происходит несчастный случай, когда рождается ребенок. Что ж, в ту ночь время не просто остановилось – оно словно исчезло; они застряли в вакууме, где, кроме них, существовали только их воспоминания. Словно в темном кинотеатре прокручивали отрывки из их жизни, и за пультом сидела именно Мэри. Показывала один «клип», замедляла его, перематывала взад-вперед, выискивая на фоне некие знаки.
– А наша свадьба? Вы с шафером вышли покурить, вас не было больше часа… А эти поездки на Кубок шести наций. С друзьями? Ты всегда возвращался таким виноватым… А когда мы жили в спа-отеле на Крите, ты постоянно болтал с тем парнем у бассейна, как его звали… У вас с ним что-то было?
Мэри бросала в него обвинения, словно отравленные дротики. Сидя за их старым, запятнанным обеденным столом и подперев крошечными локтями лунообразное лицо, она заливалась слезами и даже не пыталась их смахнуть. Она хотела, чтобы Мелвин увидел эти слезы, принял на себя ответственность за них.
– Конечно нет. Я любил тебя! Я все еще люблю тебя. Я был так счастлив стать твоим мужем…
Сколько бы раз он ни повторял, что у него не было других мужчин и других измен, ее гнев и боль только росли.
– Ты остался со мной только из-за рака? – спросила она его около пяти утра, глядя, как свет восходящего солнца пробивается сквозь щель в шторах.
Мелвин встал, подошел к окну, задернул шторы и ничего не сказал.
– Ты собирался рассказать мне все той ночью, да?! – закричала она в такой ярости, что Мелвин был потрясен. – Приготовил лазанью, купил хорошее вино, словно пытался меня задобрить! Я думала, ты заботился обо мне, а ты собирался рассказать о Кристиане, так ведь? Что ж, прости, что мой рак помешал тебе и дальше веселиться!
Горькие слова звучали из уст Мэри так странно.
Наконец, в семь утра усталость взяла верх, и Мэри поплелась спать, словно лунатик. Мелвин закрыл глаза, сидя на диване. Очнувшись, он взглянул на часы: одиннадцать утра. На столе стояла кружка горячего кофе. Он поднял глаза и увидел стоящую у окна Мэри в старом пушистом и фиолетовом халате.
– Тебе стоит съехать, – холодно произнесла она. – Уверена, у Кристиана найдется для тебя место. У него всего одна спальня, но это ведь не проблема.
– Мэри, пожалуйста… – вырвалось у Мелвина.
Он даже не знал, о чем умолял, что хотел услышать, но точно не хотел слышать этого: холодности и отстраненности.
– Держите! – Студент предлагает ему сдачу, но Мелвин качает головой и протягивает Вивьен ее бокал.
– Ну как там Мэри? – спрашивает Вивьен, принимая вино.
– Без меня ей живется просто прекрасно, – признается он. – Она все еще танцует, планирует отпуск с подружками на Ибице, а еще она сделала потрясающую новую стрижку.
Несмотря на все, что случилось, Мелвин гордится тем, что им с Мэри удалось наладить непрочную дружбу. Они созваниваются раз в неделю и примерно раз в месяц встречаются на воскресном пикнике, иногда даже ужинают в их старом доме.
– Может, новая стрижка для нового мужчины? – спрашивает Вивьен.
Мелвин вздрагивает. Да, конечно, дело именно в этом! У Мэри новый мужчина. А он-то все никак не мог сообразить, что изменилось. Ее искра вернулась.
– Что ж, поздравляю, – поднимает бокал Вивьен.
– С чем?
– Ты сделал это. Ты открыл правду и нашел мужчину мечты, – улыбается она. – Если кому из нас и удалось изменить свою судьбу, так это тебе.
Мелвин тоже улыбается и делает большой глоток из бокала. Когда он был с Мэри и боролся с страстью к Кристиану, он представлял себе совсем другую жизнь. В ней Мелвин был нако-нец-то свободен от оков гетеросексуального брака и жизни в пригороде. Он парил в небесах рядом с Кристианом, и каждый их день был полон новых впечатлений, пока они исследовали мир, которого он и представить себе не мог. Но на деле он будто бы променял один брак на другой. Их с Мэри двухквартирный дом тридцатых годов – на классную квартиру Кристиана в Брикстоне, на верхнем этаже таунхауса. Ростбиф за семейным столом – на воскресные суши с конвейерной ленты. «Чисто английские убийства» – на иностранные ленты в «Эвримене». И при этом, всего три дня назад, когда они с Кристианом были в клубе и тот вышел покурить, Мелвин вдруг бросился заниматься сексом с незнакомцем в туалетной кабинке. Причем без презерватива. Позже, все еще чувствуя на коже цветочный аромат мужского лосьона после бритья, он терзался виной и спрашивал себя: ну зачем? Затем, что незнакомец предложил себя, а Мелвину нужно было почувствовать огонь страсти и биение сердца? Или он просто не смог сказать «нет»? И это был не единственный случай. Все чаще и чаще он предавал Кристиана.
– Знаешь, я точно видел, как Тристан только что сбежал из кампуса, – говорит Мелвин, стремясь перевести разговор с себя и со своего «долго и счастливо».
– Сбежал? Нет, он просто провожает друга и наверняка вернется через минуту. Мы хотели пойти поужинать. – Вивьен хмурится и косится в сторону стеклянных дверей.
– Странно, – вздыхает Мелвин.
Отвлекшись, Вивьен достает телефон из сумки и начинает набирать сообщение. Мелвин допивает напиток и уже собирается откланяться, но его вынуждают обернуться чьи-то крики из бара.
– Мама, нет! – кричит девушка, а женщина рядом лихорадочно пытается ее утихомирить.
Вивьен отрывается от телефона, оглядывается и встречается взглядом с Мелвином. Там жена и дочь доктора Гордона! Заплаканное лицо матери раскраснелось, голова трясется, руки дрожат.
– Луиза, прошу. Ты не можешь так говорить об отце! – рыдает она тихим, но отчаянным голосом.
– Но это правда! Он был эгоистичным занудой, лицемером, он позорил нас, в конце концов! Теперь его нет – и хорошо, – кипит она.
Гневный голос разносится по бару, и все разговоры затихают – слышно каждое слово.
– Это несправедливо, Луиза! Он был твоим отцом, и он любил тебя. Он просто сбился с пути, к тому же имел проблемы со здоровьем…
– Это он виноват, что я так отношусь к своему телу! Без конца твердил о вреде калорий и целлюлите! А стоило ему съехать, как он вообще слетел с катушек. Будто получил официальное разрешение стать полным идиотом!
– Луиза, я правда думаю, что нам лучше поговорить об этом дома, – слабо бормочет Элизабет.
– Не волнуйся, я все равно уже ухожу, – говорит Луиза.
Она спрыгивает с барного стула и уходит от матери, не оглядываясь. Около десяти человек, собравшихся у бара, смотрят, как Луиза проталкивается сквозь стеклянные двери и идет в том же направлении, куда сбежал Тристан. Стройная фигура Элизабет горбится еще сильнее, ее плечи вздрагивают в такт безмолвным рыданиям.
– О дорогая моя, не берите это в голову. – Мелвин подходит к ней и касается ее худого плеча. – У девочки только что умер отец, и ей больно. Уверен, она одумается!
– Спасибо вам, – шмыгает носом Элизабет, поднимая голову; по щекам бегут черные от туши дорожки слез. – Но нет, я не думаю. Они никогда не ладили. Луиза винит отца в том, что не принимает свое тело. Гордон считал своим священным долгом поучать нас, и дома не всегда была тишь да гладь…
– Да, он был тем еще проповедником, – бормочет Вивьен, и Мелвин бросает на нее хмурый взгляд.
– Но он боролся с собственными демонами! – говорит Элизабет, инстинктивно защищая мужа. – У него было расстройство пищевого поведения, понимаете? Булимия. Именно из-за нее мы расстались. Он отказывался от помощи. Будто бы даже считал, что все в норме.
– Никто не идеален, – мягко говорит Мелвин, заметив три пустых бокала перед этой исхудавшей женщиной.
– Миссис Макмиллан, – окликает уверенный голос, и они видят профессора Гудакра, летящего к ним как на крыльях. – Позвольте мне проводить вас в университетский бар. Перекусим?
Мужчина кивает Мелвину и Вивьен, а затем уводит Элизабет, которая промокает лицо салфеткой и смотрит на профессора так, будто тот только что спас ей жизнь. Возможно, так и есть, размышляет Мелвин, глядя, как они уходят. Идут с идеальной синхронностью, точно в гонке на трех ногах[13].
– Доктор Гордон страдал булимией? – шепчет Вивьен.
– Помнишь, как он схватился за фуа-гра в «Серендипити»? – спрашивает Мелвин, вспоминая, что доктор не поделился с Джанет своей порцией.
– Ты прав. А заодно это объясняет, как он съел целый пирог за один присест.
Мелвин вздыхает. Ему надоели теории Вивьен, ее настойчивые просьбы и обвинения, ее отчаянное желание узнать правду. Он так устал от всего этого.
– Я, наверное, пойду. И так опаздываю на встречу с Кристианом, – говорит Мелвин, прежде чем допить красное вино, встать и театрально поклониться Вивьен.
– Эх, быть бы и мне молодой и влюбленной, – смеется Вивьен, соскальзывая с табурета; на ее лице мимолетно мелькает гримаса боли. – Думаю, я останусь и посмотрю, не появится ли Тристан. Только пообещай подумать над моими словами. Нас осталось всего трое, и мы должны заботиться друг о друге.
Мелвин кивает и уходит от Вивьен. Ее слова о молодости и любви эхом отдаются в его голове. Он лезет в карман и достает мобильный, чтобы проверить, когда идет следующий поезд в город. Затем выключает телефон. Интересно, что принесет ему сегодняшний день?