Вивьен отпирает входную дверь своего коттеджа, и все органы чувств немедленно подвергаются атаке. В ноздри ударяет смесь жареного лука и чеснока с щепоткой угля. Кэт снова «готовит»… Из кухни гремит музыка в сопровождении фальшивых голосов бэк-вокалисток. В гостиной Вивьен ждет настоящий хаос: детали лего разбросаны, словно конфетти, несколько причудливых неоновых костюмов валяются тут и там, а миниатюрные машинки всех цветов и размеров раскиданы по всем поверхностям. Несмотря на беспорядок, она улыбается про себя и размышляет о том, как изменилась ее жизнь за последние несколько месяцев. С тех пор, как Кэт и Чарли переехали к ней.
На той же неделе, когда редакция журнала навсегда закрыла свои двери, арендодатель Кэт повысил арендную плату. Годами Вивьен помышляла о том, чтобы сдать свой переоборудованный лофт с большой спальней и ванной. Она даже мечтала о том, как там поселится молодой студент из Италии или Испании, а она будет учить его английскому, станет его гидом по Лондону… В конечном счете исполнение этой мечты оказалось слишком трудоемким, да и жертвовать уединением не хотелось. И вот внезапно Вивьен предлагает лофт Кэт, коллеге, которую она только сейчас узнала по-настоящему. После поминок Мэттью, обсуждения чисел, а также после слов Джанет: «Твое число тоже когда-нибудь наступит», – Вивьен вдруг осознала, что стала смотреть на жизнь иначе. Что, если ее число – шестьдесят? Тогда у нее три месяца. Шестьдесят один – это пятнадцать месяцев. Каким бы ни было число, время все равно утекало, секунда за секундой. Целые годы она провела одна, тихо, за чтением книг и просмотром детективов. Настало время для нового этапа в жизни. Кэт немедленно ответила: «Нет, спасибо, мы что-нибудь сами найдем…» Но Вивьен настояла, чтобы она хотя бы зашла глянуть на лофт. Как только Кэт поднялась по ступенькам в просторную мансарду и осмотрела жилье, стало ясно, что она покорена. Особенно, когда Вивьен показала, где можно будет поставить кроватку Чарли.
– Вави! – раздается крик.
Из кухни вырывается ярко-оранжевый дракон, бросается на нее, легко перепрыгивая через препятствия, и врезается Вивьен в живот.
Она плюхается обратно на диван, уступая бурным объятиям. Резкая боль пронзает позвоночник и распространяется по плечам, а за ней следует чувство страха. В последнее время спина и бедра болят все чаще. Может, это знак, что ее число приближается? Она кусает губу и ждет, пока боль не пройдет сама.
– Ну, привет, Чарльз, – наконец говорит она. – Я тоже рада тебя видеть.
Чарли прижимается ухом к груди Вивьен. Недавно ему стало интересно, как работает человеческий организм, вот он и «проверяет сердечко».
– Твое сердечко сегодня быстрое-быстрое, Вави, – шепчет он, а его длинные светлые ресницы трепещут над глазами, такими же блестящими, карими, как конский каштан.
Имя Вивьен оказалось слишком сложным для трехлетнего Чарли, поэтому он с первой встречи называл ее Вави, что ей очень понравилось. Вивьен зарывается носом в его мягкие волосы и вдыхает сочетание детского шампуня, чеснока и яблочно-ирискового аромата. Чувствуя крепкую хватку маленьких ручек, Вивьен снова удивляется, как она могла так долго обходиться без прикосновений. Были редкие рукопожатия на встречах, короткие объятия при встрече со старыми друзьями, но она уже много лет ни с кем не обнималась. Спустя всего пару минут после знакомства Чарли забрался к ней на колени и протянул потрепанную книжку «Это не мой лев». Внезапная близость на мгновение сбила с толку, но беззаботность мальчика помогла собраться, и, когда Вивьен дочитывала историю, его вес уже казался успокаивающим, а маленькая влажная ладошка на ее сухой, старой руке – какой-то правильной. Она даже пожалела, когда малыш слез и вернулся к Кэт.
Живя с Чарли, Вивьен словно проходила ускоренный курс по воспитанию ребенка. Много лет она мечтала о детях, пока они не превратились в раздражающий фон в магазинах, ресторанах, на свадьбах и вечеринках. А тут вдруг воплотились в настоящего, живого, кричащего, все разбрасывающего малыша. Чарли был нетерпеливым учителем: требовал от Вивьен понимать бессвязный лепет, обниматься, когда ему вздумается, и развлекать его чем угодно, что привлекло непостоянное внимание. Все это одновременно истощало и оживляло. Он раскидывал руки и просил «гладить» его по любому пустяку, например, когда она говорила «нет» («нет, нельзя так много печенья»), или когда он видел страшный момент в мультике. Или просто потому, что ему хотелось. Она восхищалась способностью малыша выражать эмоции и доносить до нее буквально все.
– Что готовит мама? – спрашивает она Чарли, трогая его веснушчатый нос.
– Мама сожгла еду, – отвечает он, широко раскрыв глаза от ужаса и веселья. – Пахнет фу-жасно.
Затем он спрыгивает с ее колен, хватает маленькую красную машинку и мчится обратно на кухню, чтобы официально объявить о прибытии Вивьен. Та усмехается про себя, снимая пальто и бросая его на диван, тем самым добавляя хаоса. Кэт всегда старается помочь по дому – готовит ужин, стирает, убирается в ванной, – но, надо признать, не так уж она в этом и хороша.
– Может, поедим пиццу? – появляется из кухни довольно смущенная Кэт, а Чарли идет за ней.
– Я сварю зеленые спагетти, – успокаивает ее Вивьен. – Это быстро.
– Вкуснотища! – ликует Чарли и тут же хватает пульт от телевизора.
Двадцать минут спустя они втроем сидят за кухонным столом, уплетая пасту с песто. Чарли с набитым ртом рассказывает об отрывке из «Свинтусов» Роальда Даля, где «мистер Свин ест червей, а не спагетти!» Не в силах закончить фразу, мальчик запрокидывает голову и широко открывает рот, обнажая наполовину пережеванные спагетти и полный рот крошечных, идеально белых зубов.
– Сегодня тебе лучше? – спрашивает Кэт, когда смех Чарли стихает достаточно, чтобы они смогли поговорить.
– Намного, благодарю, – кивает Вивьен. – Нужно просто меньше пить вина.
Помимо болей в спине и бедрах, она перенесла еще одно состояние фуги. В субботу она встретилась со старым другом в Вест-Энде. Они пошли на спектакль, затем – выпить по бокалу вина. Около половины двенадцатого Вивьен поймала такси. В два часа ночи бедная Кэт пережила настоящее потрясение, услышав стук во входную дверь и обнаружив на пороге растерянную Вивьен. Вивьен не хотела наводить переполох и объясняться, поэтому списала все на слишком большое количество спиртного. Но в глубине души она очень обеспокоилась из-за внезапного возвращения фуги. Кажется, все началось с «Серендипити». Снова эти числа. Как семь маленьких бомб замедленного действия, готовящихся взорвать семь разных жизней. Хотя Вивьен отвлекли новые соседи, званый ужин все еще не давал ей покоя. Целых две юных жизни оборвались. Многие ночи она просиживала в постели, листая блокнот и стопки распечаток. Была ли она права насчет Джанет? Если да, то смерти наверняка прекратятся. На поминках Мэттью Мелвин пообещал расследовать ее теорию, но с тех пор от него не было ни слова. В группе «Серендипити» тоже никто давно ничего не писал. Поэтому она отправила письмо Мелвину напрямую: не выяснил ли он чего-нибудь? Но ответа не получила. Она мысленно сделала себе заметку снова с ним связаться.
– Как Тристан? – спрашивает Кэт, вытирая зеленый подбородок Чарли.
– Кажется, ему лучше, – кивает Вивьен. – Вижу, что психолог ему помогает, и теперь он даже раз в неделю встречается с университетскими друзьями.
После поминок Мэттью Тристан расклеился. Он отменил их воскресную встречу с Вивьен, пробовал отменить и вторую, но Вивьен была непреклонна. «У меня собеседование на должность онлайн-редактора. Мне нужна твоя помощь!» – написала она ему. Вивьен ненавидела восклицательные знаки почти так же сильно, как и мольбы о встрече, но чувствовала, что ситуация чрезвычайная. Она вспомнила его измученное лицо на панихиде. Тристан не стал рассказывать, что произошло, но Вивьен узнала признаки самой настоящей панической атаки. Он не был другом Мэттью, однако его самоубийство, похоже, сильно повлияло на Тристана. Когда он появился в «Кафе блё», то выглядел ужасно. Даже в лучшие времена он не походил на человека с крепким здоровьем, но теперь его кожа приобрела восковой оттенок, и от него исходил едва уловимый запах немытых волос. Возможно, Тристан, как и она, тоже не мог забыть о своем числе.
– Итак, когда у тебя собеседование? – спросил он, садясь за их обычный столик и щурясь, точно вампир, которого вытащили на солнце.
– Нет никакого собеседования, – прямо сказала ему Вивьен. – Мне нужно было тебя поймать. Что происходит? Ты можешь довериться мне. У тебя была паническая атака?
Тристан глубоко вздохнул, его плечи опустились, а голова склонилась к столу. На ее глазах человек сдулся, как надувной за́мок после шумного дня рождения. Когда он поднял взгляд, его лицо было землистого цвета, отчего шрам на щеке казался ярко-красным, как ожог от кочерги. Затем он заговорил. Слова лились из него потоком, разливаясь по их маленькому круглому столику, заполняя душное кафе. Да, признался Тристан, он еще со школы страдает от панических атак. Эти ужасающие, невыносимые моменты тревоги его мать называла «забавными выходками», поэтому он перестал ей о них рассказывать, – но они не исчезли, лишь участились с возрастом. Два травмирующих события, пережитых им за последний год, усилили его тревогу: речь была о расставании с девушкой Элли прошлым летом и об ужасном нападении хулиганов в ночном автобусе, в результате чего он получил тяжелые травмы, а полицейский – свидетель – не оказал ему никакой помощи. Он даже разыскать тех негодяев не пытался. А на панихиде приступ спровоцировала мысль о Мэттью, стоящем на крыше того здания.
– Каждый раз, когда у меня паническая атака, мне страшно даже выходить из дома. Прости, что расстроил, – произнес он.
Вивьен немного помолчала, вникая в его слова и делая собственные выводы.
– Ты меня совсем не расстроил. Послушай, Тристан, ты не один, – наконец сказала она и взяла его за руку. – Тебе нужно довериться другим людям, они должны тебе помочь.
Он кивнул и позволил ей составить план действий. Тристан пообещал приходить на их воскресные встречи, несмотря ни на что. В понедельник он собирался пойти к врачу и рассказать о панических атаках, а затем позвонить Вивьен и сообщить о результатах. Врач предложил успокоительные – от них Тристан отказался, и психолога – на него неохотно согласился. В последние несколько месяцев Тристан открыто рассказал о своих сожалениях – касающихся отношений с Элли или неотвеченных сообщений от университетских приятелей. Поэтому Вивьен поощряла его восстановить с ними связь (так же говорят молодые люди?) и даже приглашала его на шумные ужины с Кэт и Чарли. У Тристана все еще бывали трудные минуты, но в целом казалось, что он стал счастливее. Вивьен хотела обсудить с ним числа, но она не решилась, чтобы не спровоцировать новую паническую атаку.
Несмотря на все, через что он проходил, Тристан продолжал помогать Вивьен с ее блогом, который стал неожиданно успешным и привел к созданию веб-сайта. Там она делилась собственными размышлениями, новостями, ее интересовавшими, и реальными историями о невероятных женщинах за сорок, а также книгами и фильмами, которые ей нравились. Число ее подписчиков резко возросло благодаря регулярным письмам от «женщин в возрасте», вдруг ощутивших, что их поняли. Удивительно, но к Вивьен даже обратились рекламодатели, и она начала понемногу зарабатывать. Впервые за много лет Вивьен видела для себя цель, а ее телефон и электронная почта постоянно разрывались. Она даже заказала стильные визитки основательницы веб-сайта, чтобы раздавать их на сетевых мероприятиях. Каждое воскресенье она не забывала благодарить Тристана за то, что он ее спас. Она также обязательно обнимала его на прощание, понимая, что человеческое общение – это то, в чем он сейчас нуждается как никогда.
Позже Кэт удается уложить Чарли спать, и Вивьен наливает два бокала вина – красное себе и розовое Кэт. Она все еще не оправилась от очередного приступа фуги и не отказалась бы лечь спать пораньше, но чувствует, что Кэт хочет поговорить о своей новой работе.
– Присоединишься? – спрашивает она, спустившись к ней.
– Спасибо, – отвечает Кэт, берет вино и занимает диван.
– Ну что, сегодня карга была в настроении? – спрашивает Вивьен, устраиваясь в потрепанном кожаном кресле напротив.
Когда Кэт и Чарли только переехали, Кэт обычно укладывала Чарли спать, а потом пряталась в арендованном лофте, боясь вторгнуться в личное пространство Вивьен. Поэтому в последнее время Вивьен всячески поощряет ее к разговорам. Она обнаружила, что хочет знать больше о Кэт и о ее новой работе в интернет-журнале, рассчитанном на «умных и бездетных женщин лет тридцати» (Вивьен невольно закатила глаза, впервые это услышав). Главным редактором оказалась давняя оппонентка Вивьен, Салли Дженсон-Белл – ленивая, высокомерная, склонная заводить любимчиков. Можно сказать, Кэт в их число не попала.
– Вроде того, – вздыхает Кэт, печально глядя в свой бокал.
– Я рассказывала тебе, как издатель прислал в редакцию ящик шампанского, чтобы поздравить команду с отличными продажами?
Кэт качает головой.
– Знаешь, что тогда сделала Салли? Она попросила одного из сотрудников отнести коробку к такси и просто заграбастала все себе.
Вивьен решила не говорить Кэт о своей мести Салли. Все прошло немного не так, как планировалось, и ей до сих пор стыдно.
Тут раздается дверной звонок. Вивьен смотрит на часы: чуть больше девяти вечера, поздновато для гостей.
– Пойду проверю Чарли, – говорит Кэт, подхватывая на ходу костюм Человека-паука и горсть кубиков.
Вивьен открывает входную дверь и радуется при виде стоящего на пороге Тристана, пока не замечая выражение его лица.
– Ты уже слышала? – спрашивает он, войдя в дом и держа мобильный перед собой.
– «Внезапно скончалась владелица бренда нижнего белья», – читает Вивьен вслух и падает на диван, едва до нее доходит смысл.
– Похоже, Джанет больше не подозреваемая, – говорит Тристан.
– О Господи! – кричит Вивьен, закрывая лицо руками. – Что случилось?
– Ее сбило такси в Ноттинг-Хилле, – сообщает Тристан. – Всего за три дня до ее сорокапятилетия.
Вивьен смотрит на Тристана и пробует сосредоточиться на дыхании. Но перед глазами – только конверт Джанет: «Ты умрешь в сорок четыре».
Вскоре после этого Вивьен лежит в постели, не в силах уснуть. Невольно она вспоминает все, что наговорила бедной Джанет на поминках Мэттью: «Он вам отказал, вы разозлились и столкнули его». Джанет тогда отшутилась и, казалось, не восприняла эти слова всерьез, но Вивьен наверняка ранила ее этим. А теперь Джанет мертва, в то время как Вивьен ни на шаг не приблизилась к поимке убийцы. Ведь теперь, что бы ни говорил Мелвин, она уверена: устроитель званого ужина – серийный убийца, и он не остановится, пока они все не умрут. Тут ее осеняет: та странная черно-белая картина на стене в «Серендипити», а еще их сервировка… Она хватает блокнот с прикроватной тумбочки, кладет ноутбук на колени и ищет в интернете кота, курящего трубку. Ей приходится пересмотреть сотни кадров из мультфильмов, несколько модных постеров и дизайнов фартуков; наконец она ахает, когда находит то самое изображение. Вновь на нее смотрит это дьявольское лицо, с семью антропоморфными животными вокруг него. А вот и краткое описание.
«Семь смертных грехов», – читает Вивьен.
Она смотрит на изображение свиньи; Джанет же сказала: «А у меня – поросенок. Чертовски очаровательно!» Рядом с картинкой свиньи написано «чревоугодие». Вспоминая, как Джанет набивала рот жирным бургером и осушала один за другим бокалы шампанского, Вивьен понимает, что Джанет была обжорой.
Ухмыляющийся баран, что был перед Мэттью, изображал похоть. Что ж, тоже логично. Кот с трубкой – Мелвин – символизирует лень. У Гордона был павлин – «гордыня». У Тристана – «гнев», а у Вивьен – «зависть». А у Стеллы, значит, «жадность». Итак, если каждый из них воплощает собой «смертный грех», то кто же «дьявол», который все это устроил? Возможно, Вивьен смотрит не туда. Она пыталась искать виновного среди гостей, но пора обратить взгляд вне их круга.
«Кто такой дьявол?» – записывает она в блокноте.
Неделю спустя Тристан и Вивьен появляются в пабе «Королевский дуб» на Хай-Холборн. Вивьен морщится, чувствуя, как ее каблуки прилипают к ковру.
– Да уж, не такое я ожидала увидеть на поминках по Джанет, – говорит она о плакатах на стене: «По субботам – два напитка по цене одного!»
В пабе темно. Чуть тянет прокисшим пивом и старыми носками. Два столика заняты людьми разного возраста, включая пожилую женщину в инвалидной коляске и измотанную мать с ребенком на руках. Предположительно, семья Джанет. Еще несколько столиков, разбросанных вокруг, заняты в основном мужчинами среднего возраста, одинаково краснолицыми и полноватыми, в костюмах. Коллеги Джанет, предполагает Вивьен.
– Я тоже не ожидал. Не думаю, что Джанет бы здесь понравилось, – говорит Тристан.
Они подходят к бару, где сидит, тяжело опираясь на локти, пожилой мужчина. Конец его галстука утопает в лужице пролитого напитка, но он этого явно не замечает.
– Вы пришли на поминки Джанет? – бормочет он, и его дыхание, пропитанное запахом дешевого виски, закупоривает ноздри Вивьен.
– Да, примите наши… – начинает Вивьен, но мужчина перебивает ее:
– Работал с ней много лет. Слегка настырная, но баба что надо, – невнятно говорит он, сует Вивьен в руку какую-то бумажку и, пошатываясь, идет в сторону мужского туалета.
Они оба смотрят на сложенный листок формата А4 с размытой фотографией Джанет и надписью: «Покойся с миром, Джанет Тилсбери, 1971–2016».
Вивьен без энтузиазма просматривает краткую биографию покойной и затасканное стихотворение.
– «Похоронный блюз»?[12] Какая банальность! – говорит она, вздыхая и бросая брошюрку на стойку. – Неужели можно вот так прожить сорок четыре года и не заслужить ничего лучше?
Из-за бара раздается громкий хохот; Вивьен видит, как грузный мужчина в жилете ослепительно улыбается рыжеволосому бармену. Его большой нос неестественно покраснел, а по лицу змеится пот.
– Это Билл? – беззвучно говорит она Тристану, а тот пожимает плечами.
Они заказывают напитки и садятся за столик у окна.
Тристан отпивает из бокала «Гиннесс», обозревая паб. Здесь до странного тихо, музыка не играет, все только шепчутся. Затем плачет ребенок, и его мать качает на руках свой «священный сверток». Тристан смотрит на Вивьен, ожидая услышать ее обычную жалобу на детей в местах, предназначенных для взрослых, но она смотрит на ребенка с благожелательной улыбкой.
– Бедная женщина, она так вымотана, – бормочет она, затем роется в сумочке, достает блокнот и кладет его на стол между ними.
– Интересно, не родственница ли она Джанет. Вроде бы немного похожа на нее, – замечает Тристан, глядя, как женщина возвращает теперь затихшего ребенка в коляску.
– Они, должно быть, раздавлены, – говорит Вивьен. – Джанет была молода – и так страстно любила жизнь.
Тристан сдерживает смешок. Ну да, можно и так сказать. За три встречи Тристан и Джанет вряд ли сказали друг другу и пару слов. Ее взгляд так легко скользил по Тристану, словно он был пустым местом. Джанет едва ли замечала его. Он ведь не был ни привлекательным, ни властным; не был для нее конкурентом, добычей или потенциальным коллегой. Для нее он был никем. А теперь Джанет превратилась в ничто. Буквально в ничто. Ее больше нет на этой земле. Прах к праху, и все такое.
– Ну, привет, – раздается глубокий голос, прерывая мысли Тристана.
Сияющий Мелвин целует Вивьен в щеку, а Тристана хлопает по плечу и садится рядом.
– Как дела, Мелвин? – спрашивает Вивьен.
На рукаве рубашки Мелвина с узором пейсли Тристан замечает пятно от красного вина; глаза у него самого налиты кровью и словно остекленели. Мелвин явился на панихиду с какой-то вечеринки?
– Хорошо… Нет, я, конечно, опечален новостью, – говорит Мелвин, но может стереть улыбку не более чем на секунду. – Пойду налью нам еще.
– Да мы только что… – начинает Вивьен, но Мелвин уже мчится к бару, поэтому она пожимает плечами.
– Он выглядит радостным, – замечает Тристан, наблюдая, как Мелвин хихикает о чем-то с барменшей.
– Наверное, пора звонить в полицию, – тихо говорит Вивьен.
– Нет уж, мы договорились подождать и послушать, что узнал Мелвин, – напоминает ей Тристан.
Мелвин возвращается с подносом, на котором расставлены шесть ярких коктейлей с маленькими зонтиками и розовыми трубочками.
– Два по цене одного! Не смог устоять, – ставит он поднос на середину стола – и прямо на блокнот Вивьен.
– Ну, Джанет, может, и не одобрила бы это место, но эти коктейли ей бы точно понравились, – говорит Вивьен и берет один.
– Когда в участок поступило сообщение и я понял, о ком оно… Честно говоря, я ошалел. – Мелвин делает большой глоток ярко-розового коктейля. – Такая красивая, яркая женщина…
Внезапно по пабу разносится громкий смех, и все оглядываются на Билла у барной стойки.
– Кажется, это муж Джанет, – сообщает Вивьен. – Не сказать, чтобы он был убит горем.
Наблюдая за ним, Тристан думает: а вот догадывался ли Билл о том, как его жена вела себя с другими мужчинами? Возможно, он был даже не против. Может, у них была какая-то взаимная договоренность. Порой в чужих отношениях трудно разобраться.
Тристан о своих-то отношениях знает лишь то, что Элли – его главная любовь. Чем больше времени проходит после их расставания, тем яснее для него этот факт. Им суждено быть вместе. Но они не вместе – отчасти из-за его собственного поведения, но еще из-за ее мстительных друзей, которые, он уверен, подтолкнули ее к разрыву. Он берет ярко-голубой коктейль и делает глоток. Фу! Сладко, приторно, сахар скрипит на зубах. Тристан отталкивает коктейль и снова тянется к «Гиннессу», думая о неотразимой улыбке Элли с щербатыми зубами и ее буйных кудрях. Но вдруг образ сменяется другим: волосы, собранные в жесткий пучок, широкие брюки и мешковатая рубашка, скрывающие пышные формы. И еще хмурый взгляд.
После похорон Мэттью Тристана мучили сны об Элли, одетой в черное на его похоронах. Так же, как и сны о нем самом, стоящим, как и Мэттью, на вершине той офисной башни, с развевающимися на ветру волосами. С рассветом он не мог больше спать ни секунды, поэтому вставал с постели и без конца проверял соцсети Элли; либо надевал пальто и бродил по улицам Лондона. И вот однажды ночью он наконец увидел… то самое. На странице Элли в «Фейсбуке», где раньше было написано «Без пары», ее статус изменился на «В отношениях». Хоть он и понимал, что так будет, его охватила ярость, и он с ревом метался в темноте по своей маленькой квартире.
Три дня спустя Тристан стоял, прислонившись к автобусной остановке, на тихой улице в Бермондси, натянув кепку на глаза и пряча лицо за газетой «Метро». Автобус притормозил. Тристан махнул ему, давая знак проехать.
– Ради бога, Дейл, шевелись! – знакомый голос, но звучал резче, чем раньше.
Хотя глаза сосредоточенно уставились в газету, все остальные органы чувств Тристана были устремлены на соседний дом.
– Орешь, как торговка рыбой! – рявкнул мужской голос, а затем кто-то с силой захлопнул входную дверь.
– Мы опоздаем на встречу. После мне нужно на работу, и сегодня еще родительский вечер, – ответила Элли, на этот раз мягче и тише – от усталости.
– Знаешь, не только у тебя много работы, – сказал мужчина по имени Дейл.
Внезапно они появились в конце подъездной дорожки, быстро направляясь к автобусной остановке. Тристан склонил голову за газетой и затаил дыхание. Он бросил быстрый взгляд на Дейла, на его коренастую фигуру и уверенную походку, – тот не оглядывался, зная, что Элли идет вслед за ним.
– Но у меня еще и лишний вес, – услышал он вздох Элли, быстро выглянул из-за газеты и увидел, как ее рука лежит на слегка округлившемся животе.
– Ну так ты ведь этого хотела! – рявкнул Дейл, не останавливаясь и даже не замедляя шага.
Тристан, наверное, вздохнул достаточно громко, чтобы они услышали, но препирающаяся пара продолжила свой неровный марш.
Встречаясь с Тристаном, Элли всегда подчеркивала, что мечтает о детях. Всякий раз, когда она заводила этот разговор, Тристан менял тему; он едва мог прокормить самого себя, не говоря уже о капризном ребенке. Теперь он качал головой, думая о том, каким пренебрежительным был, каким незрелым. Было видно, что Элли, похоже, не так уж радовалась предстоящему материнству, как он думал. Она выглядела совершенно несчастной, и ее парень – тоже. Но они зачали, и этого уже не исправить. Их на всю жизнь соединила связь гораздо более крепкая, чем любой брачный обет. Тристан хотел сам убедиться, действительно ли Элли забыла о нем и двигалась дальше, действительно ли он упустил свой шанс. То, что он увидел, подтвердило: все кончено. Весь путь домой он проделал в ярости и сожалении. На оживленной дороге всего в миле от своей квартиры он с размаху пнул боковое зеркало чудовищно большого «лендровера», и оно разлетелось на куски. Ему стало легче. Он ударил еще, затем еще. К тому времени, как он добрался домой, нога его болела, а лицо оказалось расцарапано отскочившими осколками зеркала. И все же он испытал чудесное чувство освобождения. Но на следующее утро, едва проснувшись, Тристан был снова полон жгучей ярости. Следующие несколько дней он провел в своей квартире; но Вивьен вырвала его из спячки, втянула в разговор.
– Ты не один, – сказала она ему.
А затем открыла новую страницу в блокноте и начала составлять план действий. Тристан следовал указаниям в точности – ну, почти. Он сходил к терапевту, рассказал о панических атаках и вышел с горстью листовок – от аптечных рецептов до направлений к психологу. Листовки отправились прямиком в мусорную корзину. Вторым требованием Вивьен было восстановить связь со старыми университетскими товарищами. От этой мысли у Тристана сжималось сердце. В восемнадцать лет он сблизился с Дэйвом, Эдди и Фергусом – на фоне общих разочарований в противоположном поле и ночных споров о преимуществах «Сеги» перед «Нинтендо». Дэйв и Фергус после выпуска отправились путешествовать, Эдди устроился на работу в IT-отдел компании из «большой четверки», а Тристан подписал контракт с агентством по временному трудоустройству. Раз в несколько месяцев они писали друг другу, рассказывая о нынешней работе, или сплетничали о бывших одноклассниках. Дэйв теперь преподает; Эдди – директор бухгалтерской фирмы; а Фергус занимается чем-то неопределенным, связанным с «управлением проектами». Тристан решил отдалиться от них, придумывая оправдания, чтобы не ходить на встречи. Поэтому, когда он в кратком сообщении Дэйву извинился за то, что пропал, и предложил выпить по пинте, он был поражен: ответ появился через несколько минут!
Пятница, 8 вечера, как обычно?
Но когда неделю спустя Тристан направился к пабу «Альберт» в Элефант-энд-Касл, чувство страха поднялось в нем волной, от пяток до макушки. Он уже приблизился к двери паба, но ноги понесли его в другую сторону. Тристан быстро взглянул в окно и увидел Дэйва, сидящего за их обычным столиком, с двумя пинтами пива перед ним. Руки у него были скрещены, длинные ноги расставлены врозь (эх, в наши дни его уже никто не назовет «долговязым»), а еще он наконец-то отрастил бороду. Но Тристан узнал бы его где угодно. Позже, когда Дэйв написал ему: «Ты куда пропал? Я ждал целый час», Тристан просто удалил сообщение. В следующее воскресенье Вивьен спросила, как все прошло, и он заверил ее: мол, они отлично провели вечер и планируют увидеться с остальными двумя друзьями уже на следующей неделе.
– Таксист сказал, что Джанет сама вышла на дорогу прямо перед его машиной. Он не превышал скорость и не лихачил. Больше он там никого не видел, – говорит Мелвин.
– Были ли камеры поблизости? – спрашивает Вивьен.
– Не на этой дороге, – с легким раздражением отвечает Мелвин. – В Лондоне камеры понатыканы вовсе не на каждый улице, как все думают.
– То есть ты утверждаешь, что это снова случайность? Но разве мы можем быть в этом уверены? – спрашивает Вивьен.
Но Мелвин не слушает, а занимается коктейлями. Допив первый, он не торопясь выбирает второй. Наконец берет ярко-голубой напиток с желтым зонтиком, делает глоток из изогнутой трубочки, кривится и кашляет:
– Слишком сладкий!
– Мелвин? – резко произносит Вивьен. – Ты же говорил, что изучишь прошлое Джанет после похорон Мэттью. И про камеры наблюдения узнаешь.
– Сейчас в этом уже нет смысла. Разве не так? Джанет все равно мертва, – говорит Мелвин. – Теперь на нее уже не свалишь.
– Мне правда стыдно, что я ее обвиняла, – признается Вивьен. – Она казалась наиболее вероятным кандидатом, но, возможно, я поторопилась, выискивая виновного среди гостей. Наверное, эти числа на меня так действуют.
– Понимаю. – Мелвин берет ее за руку. – Я тоже много думаю о них.
Вдруг мобильный Мелвина издает звук. Он отпускает руку Вивьен, и сочувствие на его лице мгновенно сменяется разочарованием. Он вытаскивает телефон из кармана, быстро читает сообщение и небрежно бросает гаджет на стол.
Вивьен встречается взглядом с Тристаном, затем обращает внимание на окно за его спиной. Ее лицо внезапно застывает, глаза широко распахиваются от шока, и она ахает, указывая на окно.
Мелвин и Тристан оглядываются, но ничего не видят. На улице – обычные воскресные покупатели, спешат себе мимо.
– Что это было? – спрашивает Тристан.
– Там было лицо! Без рта и лба… Только эти страшные глаза, и они смотрели прямо на меня! – объясняет Вивьен, делая большой глоток коктейля.
– Я так и думал, что вы трое будете здесь.
Внезапно над ними возникает мужчина в белом спортивном костюме с надвинутым на лоб капюшоном и шарфом, натянутым до самого носа.
– Это же вы! – вскрикивает Вивьен.
– Гордон? – спрашивает Тристан, узнав эдинбургский акцент.
– Да, это я, – отвечает Гордон, не снимая капюшона, но слегка спуская шарф вниз; становятся заметны красные, потрескавшиеся губы и пугающе острые скулы. – Уже три верных предсказания. Как вы это объясните, Мелвин? А вы, Вивьен?
Прежде чем кто-то из них успевает ответить, к столу подходит Билл.
– Полагаю, вы друзья моей Джейни? – спрашивает он.
И тут Тристан понимает, что его прежняя беззаботность было мнимой. Вблизи Билл весь окутан печалью, она его тяготит. Пожимая им руки, он едва может управлять своим телом. Явно скорбит.
– Мы совсем недавно познакомились с Джанет… – начинает объяснять Вивьен, приглаживая волосы, но Билл не желает слушать – он желает говорить.
– Семнадцать лет женаты… Почти без единого грубого слова, – начинает он речь, которую, по-видимому, повторял раз за разом весь день. – Ключ к хорошему браку – это помнить о собственных интересах, как я всегда и говорил. Моя Джейни обожала общение. Постоянно бывала то на одной, то на другой корпоративной вечеринке, а я, знаете ли, любитель тихо посидеть дома с виски…
– Значит, в ночь аварии она была на корпоративе? – спрашивает Гордон.
Вивьен громко вздыхает, а Мелвин бросает на него сердитый взгляд, но Гордон явно ничего не замечает.
– Вообще, я так не думаю, – бормочет Билл; внутри него словно сдувается воздушный шар. – Ее коллеги не знали о вечеринке. Она была в Ноттинг-Хилле, но почему, никто точно сказать не может. Наверное, в гостях у новой подруги. У нее их было так много, я со счета сбился!
Когда Гордон оглядывается на остальных, Тристан замечает, как меняется его лицо. Правда становится очевидна; крошечный серебряный шарик падает в лунку на автомате для пинбола. Вот как… В ночь своей смерти Джанет была с другим мужчиной.
– Мы очень соболезнуем вашей утрате, мистер Тилсбери. – Мелвин встает, чтобы пожать руку Биллу. – Она была прекрасной женщиной.
Билл хватает предложенную руку и смотрит на Мелвина. Открывает рот, чтобы ответить на соболезнование, но почему-то молчит.
– Не знаю, как я буду без нее, – наконец тихо произносит он.
– Билл, извини, что прерываю, – говорит женщина, держа на руках только что проснувшегося ребенка, – но тетя Морин вдруг засобиралась, и…
Когда она с извиняющимся видом оглядывает собравшихся, Тристан узнает ее глаза. Янтарные, точно такого же оттенка, как у Джанет. Да и вся она такая же, как Джанет, только помятая и иссохшая. Темные корни светлых прядей отросли уже на пару дюймов, а на черном платье с длинными рукавами красуется пятно от молока.
Билл с видимым усилием берет себя в руки и представляет:
– Это Кэролайн, сестра Джанет. И малышка Табита, наша племянница, с которой Джанет, к сожалению, так и не познакомилась.
– Привет всем, – говорит Кэролайн.
Она рассеянно покачивает ворчащую девочку с розовыми щечками и такой же розовой соской, которая ритмично подергивается от яростного сосания.
Тристан слышит тихое цоканье Гордона.
– Девочка прекрасна, – вздыхает Вивьен.
– Спасибо, – улыбается Кэролайн, хотя в ее глазах ни намека на радость. – У нее режутся зубки, и она сегодня не слишком довольна. Пустышка – единственное, что ее успокаивает.
– Дорогая, тете Морин нужно в туалет, – говорит мужчина, кладя руку на плечо Кэролайн.
Та быстро сбрасывает его ладонь и резко отвечает:
– Иду, Джайлз. Познакомьтесь, мой муж.
Гости смотрят, как удаляется эта троица: Билл идет в нескольких шагах впереди, Кэролайн поглощена дочерью (та разражается слезами), а Джайлз спешит следом за женой.
– Ну, как дела, Гордон? – спрашивает Вивьен, многозначительно оглядывая его с ног до головы.
– Я в отличном здравии, Вивьен. – Он засовывает руки в карманы и переминается с ноги на ногу. – Похоже, жизнь с чистого листа идет мне на пользу.
– Вы сюда выпить зашли? – хмурится Мелвин, поскольку Гордон чрезмерно загадочен.
– Не сегодня. Я просто хотел связаться с вами после известия о смерти Джанет. Все словно игнорируют электронную почту! Вивьен, нашли вы наконец свой конверт?
Вместо ответа на его вопрос Вивьен поворачивается к остальным и закатывает глаза, а затем делает большой глоток своего отвратительного на вид напитка – несомненно, с сиропом и искусственным красителем. Гордон видит, насколько всех раздражает его присутствие, но ему сейчас не до того. Его внимание отвлекает стопка монет на столе перед Мелвином. Согласно исследованиям, на монетах скапливаются микробы, такие как кишечная палочка и сальмонелла. Из тех предметов, к которым люди прикасаются ежедневно (включая мобильные телефоны, губки для мытья посуды и пульты дистанционного управления), монеты – одни из самых страшных рассадников инфекции. Он почти может видеть, как маленькие бактерии огуречной формы ползут по монетам, словно сороконожки, и пытаются добраться до него, Гордона. С тяжелым вздохом он поднимает взгляд на Вивьен – та листает свой блокнот.
– Так вы нашли свой конверт? – снова спрашивает он, специально дыша носом и тем самым защищая себя от любых вирусов, которые его спутники могли невольно ему передать.
Вивьен медленно ставит стакан обратно на грязный стол и громко вздыхает. Почему она не может ответить на его вопрос прямо: «да» или «нет»?
– К сожалению, нет, Гордон, – наконец произносит она.
– С вашей стороны было очень неосмотрительно потерять такую важную улику, – замечает Гордон.
– Не разговаривай с ней так! – резко бросает Тристан и обращает на Гордона холодный взгляд голубых глаз.
– Все в порядке, Тристан, – касается его локтя Вивьен. – Я действительно сплоховала.
– Она не студентка, чтобы ее учить, знаете ли, – бормочет Тристан и хватает зеленый коктейль, чтобы шумно отпить через трубочку.
Гордон наблюдает за Тристаном. Вроде возраст уже не такой молодой, и интеллект при нем, а ведет себя, словно дочь-подросток у Гордона дома. Другими словами, он постоянно находится на грани истерики.
Затем он переводит взгляд на полицейского Мелвина, который весело потягивает светящийся напиток; затем на Вивьен – та хмуро листает блокнот. Вздохнув, он думает об Элизабет: она могла бы объяснить ему, как вести себя с этими людьми. Но Гордон не разговаривал с женой целых три недели и не видел ее уже несколько месяцев.
После похорон Мэттью, сидя в поезде, следующем до его дома, Гордон начал продумывать план действий. Он вошел на кухню, где Элизабет и Луиза сидели за кухонным столом друг напротив друга с большими кружками горячего шоколада, в котором плавали бело-розовые маршмеллоу. Они оба виновато посмотрели на него. Между ними лежали еще улики: баллончик крем-брюле и маленькая пластиковая баночка с шоколадным порошком. Он вздрогнул. Всего этого точно не было в кухонных шкафах, когда он утром проводил ревизию. Жена и дочь, должно быть, прятали от него сладости… Ладно, лучше обсудить дела поважнее. Отправив Луизу в ее комнату (она все еще сжимала кружку так, словно та приросла к ее руке), Гордон сказал Элизабет, что им нужно поговорить, и изложил свои планы просто и лаконично. К сожалению, он не нашел в ней понимания. Жена разрыдалась, прежде чем он успел договорить.
– Так ты меня бросаешь? – пробормотала Элизабет, промокая щеки салфеткой, которую дал ей Гордон.
– Ну… да. Но, думаю, это пойдет на пользу всем нам.
Он пытался успокоить ее, приводил статистику, но Элизабет была не в настроении слушать.
– У тебя другая женщина?
– Конечно нет! – воскликнул он, искренне испуганный этой идеей – добавить в свою жизнь еще один источник бесконечных стрессов.
– Будь со мной честен, Гордон: ты хочешь развода? – спросила Элизабет, когда поток слез иссяк.
– О нет, нам стоит остаться в браке.
И он обнял жену за плечи, зная, что это утешит ее и вселит уверенность. Его исследования говорили, что разведенные мужчины, как правило, живут меньше.
Итак, на глазах у Элизабет (а глаза ее были в пятнах потекшей туши), он собрал маленький дорожный чемоданчик и покинул дом, который делил с семьей больше десяти лет. Он оглянулся и увидел, как из-под занавесок в спальне выглядывает рыжевато-русая челка Луизы. На секунду он вспомнил дочь пятилетней. Она каждый день махала ему рукой из этого окна, когда он уходил на работу. Но подросшая Луиза лишь бросила сердитый взгляд и исчезла. Уйти из дома Гордону было нелегко, но он намеревался неукоснительно следовать своему плану и чувствовал, что в конечном итоге переезд повысит его шанс на долголетие. Прожив несколько ночей в отеле (с самым высоким рейтингом гигиены, какой только смог найти), Гордон снял меблированную квартиру в пешей доступности от университета. Она находилась в новом доме, построенном всего два года назад. Хозяин заверил, что вся мебель только что куплена. Гордон прибыл в квартиру, вооружившись изобилием чистящих средств, а также новыми белыми простынями, полотенцами и некоторыми необходимыми расходными материалами. Он даже купил одну из тех ультрафиолетовых ламп, чтобы проверять пятна на матрасе и коврах – к счастью, везде было чисто. Из-за Элизабет их дом был полон ковров, подушек и всяких ярких безделушек. Особенно она любила красные, оранжевые и фиолетовые оттенки – которые, как любил шутить Гордон, напоминали ему о родовспоможении. Сам Гордон всегда любил белый цвет, или, если точнее, конкретный оттенок белого. Белый – это чисто и практично, и всегда хорошо видно, где что испачкалось. Поэтому он окружил себя всем белым и даже стал носить дома белый комбинезон, а также белый спортивный костюм – в тех редких случаях, когда выходил из квартиры. К сожалению, на работе его моду не поняли, ведь дресс-кодом для преподавателей всегда был костюм. Однако после университета он неизменно раздевался в дверях своей квартиры и надевал комбинезон.
Затем Гордон подготовил квартиру к работе, установив две новенькие белые доски и два набора маркеров для белых досок: один полностью черный, другой полностью красный. Черным маркером он вверху одной доски написал «Эксперимент „Серендипити“», а красным вверху другой доски – «Эксперимент 54». На первой доске он нарисовал круг, повторяющий форму обеденного стола, вокруг него написал имена семи участников и их числами рядом с каждым. Не хватало только числа Вивьен. Рядом с именем и числом Стеллы он написал: «непримечательна». Рядом с Мэттью: «самостоятельный». А рядом с Джанет: «избалована». Затем он аккуратно перечеркнул каждое из этих имен.
На второй доске он написал вверху 53, а ниже – три свои заповеди:
«Я буду серьезно относиться к своему числу».
«Я буду бороться со своим числом».
«Я не буду излишествовать».
Вдохновленный результатами эксперимента «Серендипити», Гордон планировал написать собственную работу, используя себя в качестве отправной точки исследования и стремясь превзойти число пятьдесят три. Что значит: дожить до пятидесяти четырех или дольше. Он пришел к выводу, что секретная научная группа выбрала его для своего эксперимента – она-то и задала ему цель. И он не только примет вызов, но и воспользуется их результатами для написания столь выдающейся научной работы, что та сделает его звездой в научном мире. Тогда уже они будут умолять его присоединиться к их группе.
С первой заповедью Гордон уже справился и теперь приступил ко второй: он не должен был проиграть своему числу. Начав с азов, он продвинулся в своем исследовании, прочитав, что женщины, как правило, живут на пять-десять лет дольше мужчин, при этом восемьдесят пять процентов людей, доживающих до ста, – это женщины. Отчасти это было связано с XX-хромосомой, которая позволяла женщинам реже страдать от заболеваний, связанных с генетическими мутациями (такими, например, как гемофилия), а также с более низким уровнем тестостерона, вызывающего агрессивное поведение у мужчин, что ведет к ДТП, дракам и тому подобному. Эти факторы были вне его контроля. Зато другие факторы он мог контролировать: риск развития сердечно-сосудистых заболеваний он снизит, питаясь полноценно, регулярно занимаясь спортом и сокращая потребление алкоголя. Все это плавно вело его к третьей заповеди. В отличие от жадной Джанет, он ни за что не поддастся перееданию. Гордон сделает ровно наоборот.
Еще в 1935 году некий ученый обнаружил, что крысам с жестко ограниченной диетой удавалось прожить на тридцать три процента дольше, чем считалось ранее. Аналогичные эксперименты на других животных, проведенные позднее, лишь подтвердили эту теорию. Снижая потребление калорий примерно наполовину, можно добиться увеличения продолжительности жизни втрое – поскольку снижались скорость метаболизма и повреждение органов свободными радикалами. Другими словами, организм становится здоровее, если переваривает меньше пищи. По этическим соображениям, эта теория еще не проверялась на людях, но у Гордона предостаточно научной базы и самоконтроля, чтобы стать идеальным подопытным. Его первым шагом было сокращение потребления калорий на пятьдесят процентов, что, как он надеялся, обеспечит ему ряд преимуществ, включая уменьшение риска раковых заболеваний, диабета и проблем с сердцем. Проще говоря, он будет съедать одни и те же блюда три раза в день, что даст ему в сумме тысячу триста калорий. На завтрак – вареное яйцо и один ломтик тоста; на обед – сыр, ржаные крекеры и нарезанное яблоко; а на ужин у него будет стейк из лосося с брокколи на пару́ и киви.
Его исследования также показали неоспоримую пользу силовых тренировок, поэтому Гордон вложился в несколько гантелей и тренажеров для использования в собственной квартире (он пришел к выводу, что потенциальный риск несчастного случая перевешивается физической пользой). Проживая с Элизабет, он каждый день ездил в университет на велосипеде. Теперь мысль о таком опасном путешествии привела его в содрогание. А ведь можно получить все те же преимущества, просто водрузив велосипед на подставку и не покидая квартиру. Чтобы освободить место для своего нового оборудования, он попросил арендодателя вынести обеденный стол.
Теперь Гордон ест, стоя у кухонной стойки. Каждый день после завтрака и после работы приступает к часовой фитнес-программе, чередуя езду на велосипеде и силовые тренировки. После десятиминутного отдыха он три минуты тридцать секунд выполняет идеальную стойку на голове, которая, как известно, снимает стресс, активизирует гипофиз и стимулирует лимфатическую систему.
И пока что все это творит чудеса, уверен он. Его кожа и волосы сияют, вздутий не наблюдается, и он чувствует себя моложе, чем когда-либо. Правда, он, кажется, немного похудел, но ему нравится собственный подтянутый вид, достигнутый благодаря силовым тренировкам. Он уже с волнением ждет того момента, когда сможет представить свои результаты профессору Гудакру; какое же просветление должно отразиться на его лице…
– Должна признаться, я никогда не испытывала теплых чувств к Джанет, – говорит Вивьен, будто эта информация имеет какое-то значение. – Но меня впечатлило то, что я прочла о ее кампании. Она лично требовала нанимать больше моделей с разными типами фигур.
– Да, похоже, в ней было гораздо больше честности, чем на первый взгляд казалось, – кивает Мелвин.
– Вы так думаете? – фыркает Гордон.
Он вспоминает, как Джанет чуть не падала со стула, как масло от бургера стекало по подбородку и как она выставляла напоказ свои прелести перед Мэттью и Мелвином, что вряд ли говорит о порядочности.
И еще ему представляется, как она рано утром покидает квартиру какого-то мужчины в Ноттинг-Хилле, гордо шагает по улице в юбке, едва прикрывающей зад, и не думает ни о чем, кроме удовлетворения собственных низменных потребностей…
Гордон здесь не для пустых разговоров. Он не хочет слушать о достоинствах Джанет, сплетничать в грязных пабах или выслушивать чудаковатые теории Вивьен. Он здесь, чтобы вести наблюдение за гостями званого ужина, видеть, как они реагируют на свои числа, и фиксировать результаты эксперимента. Гости за ужином выдвигали всевозможные теории – от серийных убийц до экстрасенсов и самоисполняющегося пророчества. Как секретная научная группа организовала все эти смерти, Гордон не знает, но ему это и не важно. Это дело более серьезного масштаба. Во все времена человечество приносило жертвы во имя научного прогресса.
Через три месяца после переезда на новую квартиру в дверь кабинета Гордона постучал его начальник, профессор Лайнус Гудакр.
– Ваши дела идут хорошо, Гордон? – спросил он, без приглашения заняв стул напротив стола.
Гордон вздохнул и отложил статью, которую читал. Профессор Гудакр был ярым сторонником неформального общения и никогда не называл Гордона «доктором», словно тот не проработал пять лет в медицинском институте.
– Неплохо, спасибо, профессор, – кивнул Гордон.
Он-то всегда называл других полным титулом, надеясь, что они последуют его примеру. За последние пять лет это ни разу не сработало, но Гордон не собирался сдаваться.
– Просто Лайнус, пожалуйста. Я давно не видел вас в утренних передачах. Вы больше не снимаетесь? – спросил профессор Гудакр.
– О нет. Мне показалось, что я больше пригожусь в другом месте, – ответил Гордон, ошеломленный тем, что его начальник вообще смотрел «Утреннее шоу».
Профессор Гудакр понимающе кивнул, поправил бордовый галстук, затем наклонился через стол и взял газету из рук Гордона. Заметив чернила на большом пальце профессора, Гордон спросил себя, когда тот в последний раз мыл руки.
– Проект «Долголетие»… Вроде бы не ваша обычная область знаний.
– Нет, но я давно размышлял о том, как потребление калорий и физические упражнения могут влиять на продолжительность жизни, – на ходу выдумал Гордон.
Его начальник кивнул:
– О, интересно. Я мог бы вынести эту идею на рассмотрение совета директоров, посмотрим, сможем ли мы выделить вам грант.
– Это было бы… очень кстати, – ответил Гордон.
Наблюдая за тем, как профессор Гудакр покидает кабинет, Гордон заподозрил в нем члена той самой секретной группы. Профессор никогда не поощрял исследования Гордона и вообще не проявлял к ним никакого интереса. А теперь он здесь, предлагает финансирование и поддержку. И если так подумать, бордовый галстук мог быть знаком, разве нет? В студенческие годы галстук означал принадлежность к элитной группе, куда доступ открывался только по личному приглашению и только для самых влиятельных, умных студентов. Несмотря на отличную успеваемость и высоко оцененные исследования, Гордон ни разу не получил приглашения. Профессор Гудакр, тогда еще просто Лайнус, был на несколько лет моложе него – но внезапно он начал носить бордовый галстук. Имелась ли связь между секретной научной группой и группой студенческой? Гордону оставалось лишь дождаться от них явного уведомления. Он был уверен, что ждать осталось недолго.
Хотя его эксперимент до сих пор протекал без осечек, случались и промахи. Гордон винил в этом Элизабет. Каждую неделю она звонила ему с вопросами: как он себя чувствует, над чем работает, когда планирует в следующий раз увидеть Луизу… Гордон стал обнаруживать, что ее бесконечные вопросы сеют хаос в его чистом и спокойном уме. Как только он вешал трубку, то неизбежно начинал сомневаться в своей новой жизни, даже с нежностью вспоминал теплую двуспальную кровать (с уродливым фиолетовым покрывалом) в их спальне в Уондсворте. Иногда единственное, что помогает стереть из памяти прошлое, – это заказ отвратительной еды навынос в круглосуточной бургерной напротив; или большого фруктового пирога в пекарне, в зависимости от того, сладкого ему хотелось или соленого. Он вставал перед белой кухонной столешницей, упирался ногами в пол и сосредотачивался на том, чтобы съесть все блюдо до крошки. Затем позволял себе десять минут полежать на диване, поглаживая раздувшийся живот и представляя, как блюдо медленно проходит через пищеварительную систему. Затем Гордон шел в туалет, доставал из-под раковины зубную щетку и очищал свое тело от мерзкой грязи. Чувство вины, которое он всегда испытывал сразу после этого, очень мимолетно. Вслед за ним приходит чувство обновления, спокойствия, готовности день за днем продолжать эксперимент.
– Как поживает твоя дочь, Гордон? Луиза, верно? – вдруг спрашивает Мелвин.
На несколько секунд этот вопрос ставит Гордона в тупик. Он не помнит, чтобы называл этому человеку имя дочери…
– С ней все хорошо, спасибо.
На прошлой неделе они с дочерью бок о бок провели особенно неловкий час в кофейне рядом с квартирой Гордона. После почти двенадцати минут молчания Луиза оторвалась от телефона и выдала нечто, удивившее его:
– Так в чем же заключается твой новый проект? Мама говорит, что он нелепый.
– Ну, твоя мама не ученый, – резко бросил он, но затем посмотрел на дочь и заметил, что она ждет ответа.
Возможно, это был первый раз, когда она проявила интерес к его работе. Даже когда он появлялся в «Утреннем шоу», дочь не удосужилась посмотреть ни единого выпуска. Гордон глубоко вздохнул и рассказал ей о своем эксперименте. О снижении калорий, силовых тренировках, медицинских анализах и даже о стойке на голове. После этого у нее над носом появились две морщинки (точно такие же, как у него, понял он). Луиза начала было говорить, но осеклась.
– Ну что? – спросил он.
Признаться, он не планировал посвящать ее в такие подробности. Но Гордон совсем никому об этом не рассказывал, а оказалось, что поделиться было приятно.
– Просто… я подумала: какой смысл жить дольше, когда ты один, вдали от меня и мамы? Для чего ты живешь?
Гордон не сразу нашелся с ответом, однако вспомнил, что его работа – на благо науки, на благо человечества. Казалось, Луизу такой ответ устраивал. По крайней мере, следующие несколько недель ни она, ни Элизабет не станут его доставать.
Он лезет в карман за антибактериальным спреем, но рука находит конверт и сложенный листок бумаги.
– Мелвин, я взял это на званом ужине, – говорит Гордон, кладя конверт на стол. – Наверное, мне следовало отдать его раньше, но вы, похоже, не заинтересовались его содержимым. В любом случае вам решать.
– Большое спасибо, Гордон, – бормочет Мелвин, лишь мельком взглянув на конверт.
– Он все это время был у вас! – восклицает Вивьен.
– Вы лезете не в свое дело, – вторит ей Тристан.
– А вот это покажется вам еще интереснее, – говорит Гордон Мелвину, игнорируя возмущение Вивьен и Тристана, и кладет сложенный листок бумаги поверх конверта.
– Что это? – спрашивает Тристан.
– То, над чем я работаю. Теория о том, как уединенное существование в сочетании с малокалорийной диетой и физическими упражнениями помогают обрести долголетие, – отвечает Гордон. – Это действительно творит для меня чудеса. Давно я не чувствовал себя таким здоровым!
Мелвин поднимает листок и хмурится, бегло просматривая информацию, которую Гордон аккуратно записал для него. Затем отбрасывает его и пожимает плечами:
– Ценю заботу, Гордон, но такое не для меня. Если мое число скоро придет, значит так тому и быть.
Гордон смотрит на Мелвина, на мгновение лишившись дара речи. На этом листке – результаты месяцев исследований и тщательных экспериментов. Скоро эта информация окажется на первых полосах всех газет и сделает Гордона известным в своей области. И посмотрите-ка, Мелвин едва ли удосужился взглянуть на нее! Впервые за сегодня он внимательно рассматривает полицейского. Рукав его рубашки испачкан; в кресле он сидит подбоченясь, запрокинув голову назад, словно ему лень ее держать. Белки его глаз начинают желтеть – верный признак заядлого пьяницы. Этот человек не заслуживает того, чтобы пользоваться плодами труда Гордона. Он отвратителен, как и та Джанет. Слабак Мэттью и грубиянка Стелла тоже были ненамного лучше.
– Разве вы не понимаете? Нам нужно сделать выводы! – кричит Гордон. – Я дал вам шанс, а вы его упустили!
Он поворачивается и выходит, не оглядываясь, из паба.
Мелвин видит, как Гордон в его нелепом спортивном костюме выскакивает из паба, сжимая в руке листок бумаги.
– Что это было? – спрашивает он у Вивьен и Тристана.
– Понятия не имею, – отвечает Вивьен. – Только представь себе, что твой конверт все это время был у него!
– Да и ладно, – пожимает плечами Мелвин.
– Тебе совсем неинтересно, что внутри? – спрашивает Вивьен.
– Я все ему уже сказал. Пусть жизнь ведет меня туда, куда ей надо. Я просто плыву по течению.
– Знаешь, как говорят: «Зло существует, покуда хорошие люди бездействуют», – бормочет Тристан, но Мелвин едва различает, что он говорит.
– Ну, это для меня новость.
– Похоже, доктор Гордон пытается бороться со своим числом с помощью науки, – говорит Вивьен. – Полагаю, его нельзя винить. Мы уже потеряли троих из группы, и его число не за горами.
– Возможно, тебе стоило его послушать, – обращается Тристан к Мелвину, устремив на него ледяные голубые глаза. – Вдруг он действительно придумал, как обойти злой рок.
Раньше Мелвин не замечал, какого они цвета, ведь глаза Тристана настолько бледные, что радужка почти сливается с белками.
Мелвин пожимает плечами, берет со стола брошюрку – дань уважения Джанет – и листает ее. Ему попадается чудесное стихотворение из фильма «Четыре свадьбы и одни похороны». Пока взгляд скользит по знакомым словам, Мелвин невольно слышит их с восхитительным шотландским акцентом – так, как читал персонаж Джона Ханны.
Вдруг его телефон пищит. Сообщение. Кристиан.
Мы в бистро. Где ты?
Он смотрит на часы. Уже почти полдень. В десять утра, когда он решил сразу же отправиться в паб, его тело уже гудело от «Егермейстера» и «Ред булла». Но теперь сладкий коктейль ударяет в желудок, и Мелвин думает пообедать, чтобы замаскировать неизбежное похмелье. Однако его вдруг слегка подташнивает. Остается только одно.
– Кто-нибудь хочет выпить чего-нибудь по-настоящему крепкого, в более приятной атмосфере? – спрашивает он Вивьен и Тристана. – Я знаю одно местечко за углом.
– Извини, не могу. У меня дела, – отвечает Тристан, так резко отодвигая стул, что тот сминает ножками ковер.
– До субботы? – тихо спрашивает его Вивьен.
Она и Тристан обмениваются взглядами; интересно, какие у них секреты?
– Ага, в понедельник начинается большой проект. Нужно с ним поторопиться. – Он быстро целует Вивьен в щеку и машет рукой Мелвину, прежде чем выйти за дверь.
– Ну что, Вивьен? Попрощаемся с Джанет как следует? – спрашивает Мелвин.
– Ну, давай, – кивает она и идет вслед за ним.
Вивьен сидит на скамейке рядом со столиком у двери, пока Мелвин заказывает им напитки. Бармен приветствует его как дорогого друга. Он ко всем так здесь относится или же помнит Мелвина по какому-то вечернему загулу? Мелвин всматривается в лысую голову бармена, его очки в полукруглой красной оправе, алый костюм и ярко-желтый нагрудный платок и пытается найти в воспоминаниях этот довольно эпатажный образ. Ничего не находит, вежливо кивает и просто делает заказ. В кармане вибрирует мобильный. Снова Кристиан. Он быстро сбрасывает звонок, но бармен успевает это заметить.
– Прячемся от кого-то? – усмехается он. – Шалун, значит?
– О, ничего особенного, – бормочет Мелвин, быстро давая мужчине двадцатифунтовую купюру с целью закончить разговор.
Пока бармен отсчитывает сдачу, Мелвин печатает сообщение Кристиану:
Я еще на поминках Джанет. Все очень расстроены! Позвоню, когда всё закончится.
Ответ появляется почти мгновенно:
Бедный мой! Держись. Увидимся позже. Целую.
Мелвин вздыхает, выключает телефон и убирает его обратно в карман. Он несет напитки к столику. Отчего-то Вивьен с любопытством смотрит на него.
– Твой друг? – спрашивает она, кивая на бармена, который протирает барную стойку, не сводя с него глаз.
– Никогда его не встречал. – И Мелвин поднимает бокал: – За великолепную Джанет! Рай только что обрел очень озорного ангела.
Они чокаются, Мелвин пробует пиво и вздыхает. Сколькими бы дорогими и интересными винами ни потчевал его Кристиан, ничто не сравнится со старой доброй пинтой.
– Это просто трагедия. Билл выглядел опустошенным. Он явно понятия не имел, чем она занималась в ту ночь, – говорит Вивьен. – Для меня браки – настоящая загадка.
Они какое-то время молчат; затем Мелвин вспоминает кое-что:
– Вообще-то, я знаю такое о смерти Джанет, что показалось мне странным.
Вивьен отставляет вино и сосредотачивает все внимание на Мелвине.
– И что же?
– Ну, я был очень удивлен, когда узнал, кто первым появился на месте трагедии… – поддразнивает он.
– Кто?
– Джайлз, – отвечает Мелвин и ждет, пока Вивьен сложит все воедино.
Она откидывается на скамейке, скрещивает руки на груди. И тут ее осеняет. Она снова выпрямляется, восклицает:
– Это же… ее зять? Муж Кэролайн с поминок?
– Он самый, – кивает Мелвин, не сдерживая широкой улыбки.
– Так вот где она все-таки была! О Джанет! Из всех мужчин в Лондоне – этот! – сокрушается Вивьен, затем лезет в объемистую сумку и достает блокнот.
– Он был потрясен, но я бы не сказал, что опустошен, – пытается Мелвин хоть как-то успокоить Вивьен новой крупицей информации.
– Это соответствует теории, над которой я работаю. – Вивьен листает блокнот. – Прозвучит странно, но мне интересно, не служит ли смерть Джанет закономерным следствием ее поведения.
– Все улики и здесь указывают на несчастный случай. Вероятно, она выбежала из его дома после любовной ссоры – и прямо на дорогу.
Вивьен поджимает губы и вздыхает:
– Я все думаю о ее выпивке, еде, флирте… О ее обжорстве.
– Так…
Она открывает блокнот и показывает Мелвину круглый набросок с семью животными, рядом с каждым из которых красным выведены слова.
– Помнишь, мы говорили о черно-белой картине на стене в «Серендипити», с такими же изображениями на столе? Так вот, я узнала, что это очень старое изображение семи смертных грехов.
– Типа, гордыня, похоть, обжорство и все такое?
– Там было семь картинок и семь гостей, – Вивьен указывает на каждый рисунок в своем блокноте. – У Джанет была изображена свинья, набивающая себе рот, и это изображение… Угадай чего?
– Обжорства?
– У Стеллы была ящерица со свитком, символизирующая жадность; у Мэттью – баран, злобно смотрящий на овцу, и это похоть; у Гордона – павлин, символ гордыни; а у Тристана – две дерущиеся собаки, что значит «гнев».
– А у меня? Кот, курящий трубку?
– Вероятно, это лень, Мелвин, – с гримасой отвечает ему Вивьен.
– Ну, я никогда не считал себя ленивым, – качает головой Мелвин.
– Нет, ты совсем не лодырь. Но я сверилась со словарем и узнала, что лень также может означать бездействие. Желание, чтобы все шло своим чередом.
– Ха! Что ж, возможно, хозяин званого ужина знает меня лучше, чем я сам, – говорит Мелвин и трет глаза: он слишком устал для всего этого.
– Не все изображения сходятся, – продолжает Вивьен. – Стелла действительно была жадной или просто гордой? И я бы никогда не назвала Тристана злым.
Мелвин вспоминает многочисленные проблески едва сдерживаемого гнева, которые он видел у Тристана. Сжатые кулаки и челюсть, язвительные комментарии и испепеляющие взгляды. Но Мелвин не хочет поощрять очередную безумную теорию Вивьен. После похорон Мэттью Вивьен засыпала его просьбами помочь с ее «расследованием». Чтобы успокоить ее, Мелвин ответил, что разговаривал с владельцем «Серендипити»; тот утверждал, что не смог найти контактные данные арендатора ресторана под званый ужин. После этого Вивьен писала ему каждые несколько дней. Спрашивала о записях Джанет, о том, как работает видеонаблюдение, даже запрашивала копии полицейских отчетов о смерти Мэттью и Стеллы. Иногда он просто отвечал, что его начальник запретил делиться информацией, иногда говорил, что ничего не нашел, а иногда просто удалял ее сообщение.
– Если тебе от этого станет легче, то моя – зависть. Ее называют «гнилью костей». – Вивьен вздрагивает. – Возможно, меня ждет худшая из смертей.
Мелвин впервые видит страх на ее лице.
– Ты должна забыть о числах, – тихо говорит он. – Это сведет тебя с ума. Лучше просто живи своей жизнью.
– Знаю, но это меня гложет. Моя жизнь сейчас богаче и насыщеннее, чем когда-либо, и от этого я еще больше боюсь, что ее отнимут, когда я меньше всего этого жду, – признается она.
Мелвин кладет большую руку на маленькую руку Вивьен и улыбается ей.
– Другая часть моей теории семи смертных грехов заключается в том, что хозяин ужина – убийца – и есть тот самый дьявол на картинке, – лепечет Вивьен.
– Давай я тебе подыграю, – вздыхает Мелвин. – Так кто же дьявол?
– Кто-то вне группы, кто-то, кто знает каждого из нас по отдельности, кто-то, кто организовал званый ужин, а теперь убивает нас одного за другим, – отвечает Вивьен. – И, держу пари, он был поблизости во время ужина. Вероятно, наблюдал за нами.
– То есть…
– Может, в домах вокруг «Серендипити» установлены камеры видеонаблюдения, и там кто-то прячется? – предполагает Вивьен. – Или злодеем мог быть кто-то из официантов, шеф-повар?
– Ладно-ладно, Вивьен, – медленно кивает Мелвин. – Я еще раз поговорю с владельцем дома. Посмотрим, что смогу выяснить.
– Я вернусь на Сальвейшн-роуд, пойду по квартирам, поговорю с соседями, – говорит Вивьен.
Мелвин откидывается на спинку стула, его внезапно накрывает волна усталости.
– Есть шанс, что ты про это забудешь? – спрашивает он.
– Нет, у меня слишком много незаконченных дел. Но, Мелвин, я должна спросить: что происходит? Ты ужасно выглядишь. Ты правда ночью отдыхал? Мэри с тобой, верно, не было.
– Нет, не было, – устало отвечает Мелвин; даже голова его кивает так, словно шея устала держать ее и всю ту ложь, что он в себе накопил.
– Тебе не обязательно мне рассказывать, – сочувственным тоном уверяет его Вивьен. – Люди переносят болезни по-разному. Мэри снова очень плохо?
Мелвин смотрит на нее, взвешивает варианты и решает сказать правду. Это будет для него новым вызовом.
– Нет, на самом деле у нее все хорошо, – признается он, представляя, как ее щеки снова наливаются румянцем, когда она смеется, что в последнее время случалось часто.
Первые месяцы лечения Мэри кажутся давним сном. Мелвин с ностальгией вспоминает двойную жизнь мужа-утешителя Мэри и неопытного любовника Кристиана. Он чувствовал себя желанным и нужным им обоим. Это было изнурительно и воодушевляюще в равной степени. А потом случилось нечто удивительное: рак Мэри отреагировал на лечение «как по волшебству», как сказал ее терапевт, чем заставил Мелвина здорово понервничать. Лечение удалило все следы рака, ей больше не требовалась лучевая терапия. Эта новость воодушевила Мэри. Из сгорбленной, болезненно худой женщины она расцвела, заново обретя смысл жизни и силы. Она уговорила его заняться танцами в здании муниципалитета и обсуждала с ним возможность трехмесячного кругосветного круиза после выхода Мелвина на пенсию. Мэри постоянно строила планы, затевала ужины, планировала отпуска, заводила новые увлечения, генерировала новые идеи. Все это радикально отучило его от ранних возвращений домой, и поводы он выдумывал самые разные. А выздоровление Мэри привело к тому, что Кристиан постоянно спрашивал: «Когда же ты расскажешь ей?» Кристиан уже делал перестановки в своей квартире, готовясь к переезду Мелвина. Если Мелвин не был вовлечен в бесконечные планы Мэри, то отбивался от бесконечных вопросов Кристиана. Его мозг постоянно находится под атакой. Все, чего он хочет, – тишина, покой, пространство для размышлений. Но его жизнь круто повернулась.
– Тогда в чем дело? – спрашивает теперь Вивьен.
– Во мне. Я встречался… с другим, и все вышло из-под контроля, но я просто не знаю, как все это распутать.
– С Кристианом, да?
– Как ты поняла?! – Мелвин в шоке.
– По изменившейся внешности, ночным загулам, твоей улыбке, когда ты говоришь о нем…
И Мелвин понимает, как же был глуп, думая, что ведет себя сдержанно, что годы работы в полиции научили его прятать эмоции. Эмоции все равно нашли выход. Мэри тоже уже заметила? Она просто притворяется, что дружит с Кристианом, выжидая момента, чтобы разоблачить их обоих?
– Я собирался рассказать ей после похорон Мэттью, все спланировал заранее, но в тот вечер она сообщила, что рак вернулся, и я не смог с ней так поступить, – объясняет он, внезапно отчаянно желая, чтобы Вивьен поняла, что он не такой уж плохой человек.
– Ну, молодец, Мелвин, – улыбается Вивьен. – Но теперь, когда худшее позади, возможно, пора признаться. Вдруг она воспримет это лучше, чем ты думаешь. В конце концов, вы столько лет женаты, она наверняка знает тебя как облупленного.
– Самое худшее, что за последние несколько месяцев Мэри и Кристиан стали друзьями, – признается он.
Под «мы» в сообщении Кристиана на самом деле подразумевались он сам и Мэри. Мелвин с трудом верит, в какую ситуацию он себя втянул. Будто в сюжет какой-то надуманной американской романтической комедии из тех, что любила Мэри. Его жена и любовник подружились. Они стали по-настоящему хорошими друзьями. На самом деле Мелвин порой гадает, не предпочли ли они друг друга самому Мелвину.
Он ждет потрясенного ответа Вивьен. Но вместо этого чувствует, как скамейка начинает трястись. В недоумении он открывает глаза и видит на щеках Вивьен слезы. Она смеется? Она действительно смеется над его жалкой жизнью.
– Ой, прости, Мелвин! Мне не следует смеяться, – задыхается она. – Дело не в тебе – дело в жизни. У кого-то где-то чертовски хорошее чувство юмора!
И тут отчаяние Мелвина сменяется истерикой, и он тоже смеется. Другие посетители косятся на крупного мужчину и крошечную женщину, покатывающихся от смеха. Их плечи прижаты друг к другу, они поддерживают ослабевшие от смеха тела друг друга, чтобы не упасть. Все это и впрямь до трагичного смешно.
В поисках новых увлечений и в знак возрождения своей социальной жизни Мэри однажды вдруг решила пригласить Кристиана на ужин.
– Хочу познакомиться с коллегой, о котором ты все время говоришь, – сказала она.
Мелвин с тревогой всмотрелся в лицо супруги: она подозревает их? Но увидел лишь милую, невинную улыбку.
Итак, Мэри приготовила лосося с молодым картофелем и яблочный крамбл («Вы, полицейские, те еще едоки»), а Кристиан приехал ровно в половину восьмого, одетый в светлую джинсовую рубашку и овеянный потрясающим ароматом, с бутылкой его любимого красного вина. Мелвин никогда так не потел, как во время этого застолья. Он был удивлен, как ни Мэри, ни Кристиан не заметили, что он каждые несколько минут промокал лоб, прижимая руки к бокам, чтобы скрыть влажные пятна. Но нет – они слишком хорошо проводили время, и им не было дела до мучений Мелвина! Кристиан внимательно следил, чтобы стакан Мэри всегда был полон; Мэри расспрашивала Кристиана о его детских балетных тренировках («Ты не говорил мне, что твой напарник тоже танцор!»). К концу вечера они вдвоем кружились по гостиной под аккомпанемент «Щелкунчика» из старой стереосистемы, а Мелвин мрачно потягивал пиво. После полуночи Мэри поцеловала Кристиана на прощание и чуть не упала в объятия Мелвина, хихикая: «Будь я на двадцать лет моложе, у тебя появился бы повод для волнения!» Хихикая! Мелвин надеялся, что знакомство состоялось и причин встречаться снова тем же составом больше нет; но, на его удивление, Мэри и Кристиан втихомолку обменялись номерами телефонов и договорились вместе сходить на балет.
– О чем ты думал?! – возмущенно спросил он Кристиана, но тот не разделял опасений Мелвина.
– Она прекрасная женщина, Мелвин. И теперь она не будет возражать, когда ты скажешь, что сходишь выпить со мной и так далее. В конце концов, это всего лишь поход на балет.
Но этим походом все не ограничилось. Последовали выставка истории танца в Музее Виктории и Альберта, затем ланч, дегустация вин на Боро-маркете и регулярные воскресные ужины у них дома. Иногда они даже не утруждались сообщить Мелвину о своих планах – как, например, сегодня. Он думал, что увидится вечером с Кристианом, а не с ними обоими. В последнее время он замечал, как они шепчутся друг с другом, а потом резко замолкают при его появлении, а на днях случайно услышал разговор Мэри с Кристианом по мобильному: «Кого пригласим из полиции?» У Мелвина скрутило живот, когда он понял: они, наверное, планируют в следующем месяце вечеринку-сюрприз в честь его шестидесятилетия.
– Сказать правду никогда не поздно, Мелвин, – говорит Вивьен.
Но Мелвин знает, что уже слишком поздно. Он опоздал с этим на годы.
– И где же, по ее мнению, ты проводишь эти вечера? – спрашивает Вивьен.
– Пропадаю на корпоративах или тренировках.
– Если твое число и впрямь приближается и мы не сможем вовремя остановить виновного, ты оставишь после себя много боли. Ты ведь не хочешь этого, правда? Тристан прав: иногда бездействие – хуже всего.
– С ним все в порядке? Я про Тристана. Он сегодня выглядел таким несчастным, – спрашивает Мелвин.
– У него свои проблемы. – Вивьен скрещивает руки на груди. – Вот почему я не рассказала ему о теории семи смертных грехов. Вдобавок он наверняка решит, что я окончательно и бесповоротно спятила.
Мелвин вздыхает:
– Может, мы все спятили.
– Почему бы тебе прямо сейчас не открыть конверт вместе со мной? – внезапно предлагает Вивьен.
Мелвин пристально смотрит на нее, видит эти яркие голубые глаза. Пожимает плечами и достает конверт из кармана.
– Похоже, Гордон заглянул внутрь, прежде чем отдать его мне.
Конверт явно был вскрыт и запечатан заново.
– Не удивлена.
– Сделай это сама, – просит Мелвин.
Вивьен берет у него конверт. Переворачивает его и начинает открывать.
– Готов?
Он кивает.
– «Ты умрешь в шестьдесят один».
– Мне почти шестьдесят, – Мелвин смотрит на число: шестьдесят один.
Хотя, честно говоря, еще два года на этой планете прямо сейчас кажутся каторжным сроком. Мелвин не понимает, как можно продолжать так жить, но и альтернативы не видит.
– Не возражаешь, если я оставлю его себе? – спрашивает Вивьен.
– Думаешь, там подсказка?
– Возможно, – отвечает она и засовывает конверт в сумку.
Затем Вивьен извиняется и уходит «припудрить нос», так что Мелвин пользуется случаем и снова включает телефон. У него еще два пропущенных от Кристиана, сообщение от Мэри с перечнем закусок из ресторана. А еще сообщение с несохраненного номера:
Вчера было весело. Давай повторим как-нибудь? Н.
Мелвин делает быстрый вдох и представляет себе массивные, веснушчатые плечи и очаровательный пивной живот. Н? Натан или, может быть, Ноэль? Чего Мелвин не сказал Вивьен, так это того, что он не был с Кристианом прошлой ночью. Кристиан работал допоздна, а Мэри навещала друзей, поэтому Мелвин отправился тусоваться один. В одном из неприметных гей-баров он поболтал с Натаном-или-Ноэлем о регби (Кристиана не интересовал спорт). От пива они перешли к «Егермейстеру» и «Ред буллу» и очутились в ирландском пабе, чей владелец – знакомый нового друга Мелвина – угостил их кокаином. Не успел Мелвин опомниться, как на следующее утро проснулся в незнакомом доме где-то недалеко от Финчли, и каждая клеточка его тела источала стыд. Бросив мужчину спящим, Мелвин собрал одежду и поймал такси, чтобы укатить прямиком на поминки по Джанет.
Видя, что Вивьен возвращается к столику, он удаляет сообщение. Возможно, пора наконец задуматься о своем числе. Но хаос в личной жизни и так дает предостаточно поводов для беспокойства…
– Еще вина, Вивьен? – спрашивает он.