Вивьен слышится звон колоколов из далекого далека. Воскресное утро, она идет в церковь. Мать сжимает ее руку, идет слишком быстро. Она злится, что Вивьен слишком долго застегивала крошечные золотые пряжки на своих «воскресных туфлях». Под нетерпеливым взглядом матери пухлые пальчики стали еще более неуклюжими. Вивьен пытается не отставать от мамы и одновременно не наступать в лужи…
Она моргает, оглядывается. Нет, она больше не ребенок и не бежит рядом с матерью в церковь. Колокола звучат рядом – они доносятся из церкви, у которой она сидит. Вивьен вдруг становится холодно, она дрожит. Смотрит на часы. Половина шестого утра. Где она? Как она сюда попала? Похлопав себя по рукам, животу и бедрам, она не находит никаких травм. Сумка все еще висит на плече – уже облегчение. Порывшись в ней в поисках подсказок, нащупывает мобильный. Пальцы онемели. Вивьен снимает экран с блокировки, открывает сообщения. Последнее пришло в 23:02 прошлым вечером, от подруги, с которой они вместе ужинали ровно в восемь.
Спасибо за прекрасный вечер, Вивьен, возвращайся домой целой и невредимой! Обнимаю.
Она снова роется в сумке. Расческа, помада, старый кошелек, салфетки. Скомканный листок бумаги. Это чек из бара «Юнит», пробит в 02:32. Чек на 12,62 фунта стерлингов. Дороговато за один коктейль. С кем она была? Других подсказок в сумке нет.
Убедившись, что ноги ее выдержат, Вивьен бредет к табличке на церковном дворе. С каждым шагом ноги словно тяжелеют. Надпись гласит: «Церковь Успения Пресвятой Богородицы и Святого Григория». Знакомая церковь. Она недалеко от Риджент-стрит. Ее бывшая редакция в двух шагах отсюда. Раньше Вивьен иногда приходила сюда, прогуливалась вдоль трассы, любовалась зданием. Она неуверенным шагом направляется к ближайшей станции метро.
Взяв ноутбук на колени, Вивьен вводит в строку поиска «состояние фуги». Делает глубокий вдох и представляет, как внутри ее старой рабочей машины крутятся и жужжат шестеренки, собирая нужную информацию. Тристан однажды пытался объяснить, как работают поисковые системы, но она потеряда нить, когда он перешел на термины вроде «унифицированный локатор ресурсов». Наконец на экране вспыхивают определения. Вивьен переходит по одной из ссылок: «Редкое явление, характеризующееся временной амнезией в сочетании с неконтролируемыми перемещениями». Вивьен нажимает на заголовок «Причины». «Может быть вызвано физической травмой, заболеванием или деменцией». Затем она ищет способы лечения состояний фуги. «В рамках терапии человеку необходимо заново пережить травму, вызвавшую это состояние», и это все, что она находит.
Вздыхающая Вивьен откладывает ноутбук в сторону. Ее беспокоят не только состояния фуги. Стреляющие боли в спине и бедрах заметно усилились в последние месяцы и уже не давали ей спать по ночам. Неужели конец? Неужели ее время пришло? Ее час недалек? А она так и не приблизилась к разгадке.
После памятной лекции в память Гордона и разговора с Мелвином Вивьен зашла в тупик. Несмотря на все ее мольбы о помощи, Мелвин последние полтора года, говоря молодежным языком, «сливался с общения». Возможно, она оскорбила его своими подозрениями, хотя в тот самый момент он, как всегда, казался невозмутимым. Вивьен снова и снова перечитывала свои записи, даже возвращалась на Сальвейшн-роуд, снова стучалась в двери «Серендипити», но на этот раз никто ей не открыл. Тристан тоже ничего не нашел ни о каком мистере Брукбэнксе или Брукхэме… Затем, спустя месяцы без плохих новостей, она наконец-то выбросила из головы мысль о пропавшем конверте и принялась искать счастья в настоящем моменте, наслаждаясь отведенным ей временем.
– Вави, смотри! – кричит Чарли, запрыгнув рядом на диван и протягивая ей сложное на вид транспортное средство с крыльями, большими колесами и бивнями, собранное им из лего.
– Ого, это просто нечто! – говорит она, и Чарли радостно улыбается ей.
Вивьен слышит скрип ключей во входной двери и тут же закрывает ноутбук.
– Мамочка! – вскакивая, восклицает Чарли.
К счастью, когда Вивьен прокралась в дом этим утром, Кэт и Чарли еще спали. За завтраком Кэт попросила присмотреть за Чарли, пока та съездит по делам. Вивьен все еще была измотана после ночного приключения, но никогда не отказалась бы от утра с Чарли и его любимым конструктором.
– Привет! – кричит Кэт поверх кучи коробок, шатающихся у нее на руках и возвышающихся над головой.
– Давай я помогу. – Вивьен откладывает в сторону ноутбук и встает так быстро, как только может, чтобы взять у Кэт две пустые коробки и поставить их на пол в гостиной.
– Спасибо! – Кэт без раздумий швыряет остальные коробки на ковер и мчится прямиком в туалет на первом этаже.
Через несколько минут она возвращается с раскрасневшимися щеками и облегчением на лице.
– Ребенок все еще танцует чечетку на мочевом пузыре? – улыбается Вивьен. – В твоем положении правда не стоит таскать тяжести.
– О, всего лишь пара пустых коробок! Мне нужно успеть все распаковать на новом месте, иначе ребенка из роддома придется везти сюда.
– Я же говорила, что не стану возражать, – отвечает Вивьен.
Она идет на кухню ставить чайник, а Кэт усаживается в кресле по-турецки, колени приподнимаются, и живот словно оказывается в гнезде.
– Посмотрим, как ты заговоришь, когда она будет просыпаться каждый час и кричать на весь дом, – замечает Кэт. – Что ты там строишь, Чарли?
Вивьен ждет, пока закипит чайник, и вполуха слушает разговор Кэт и Чарли. Не пора ли ей признаться в своих проблемах со здоровьем? Она уже рассказала Кэт о «Серендипити», о числах и смертных грехах. Видит бог, Кэт много раз обыскивала с ней дом в поисках пропавшего конверта. Кэт окончательно отринула идею найти для Вивьен нового мужчину («Ты слишком привередлива, вот в чем твоя беда!»), чему Вивьен несказанно рада. С тех пор как Кэт встретила Зигги, выступавшего у станции метро рядом с ее работой, она стала заложницей собственного счастья. Такого поворота она уж точно не ожидала, когда каждую пятницу бросала фунт в открытый гитарный футляр перед мужчиной с всклокоченными волосами и большими карими глазами – он напоминал дружелюбного шоколадного лабрадора. Однажды Кэт немного задержалась на работе, а он как раз собирал вещи, когда она проходила мимо. «Сыграть для вас что-нибудь особенное? – спросил он. – На этот раз бесплатно!»
– Я подумала: «Какая слащавая фраза!», поэтому решила бросить ему вызов и попросила «К Элизе» Бетховена. А он, представляешь, не сбился с ритма и исполнил все идеально! Играл добрых десять минут. К концу мои щеки, должно быть, пылали; я была под таким впечатлением, – сказала Кэт Вивьен тем вечером.
Музыкант уговорил ее выпить с ним на следующий день, а три месяца спустя она забеременела.
– Знаю, я клялась, что не буду торопиться, но… – покраснев, сказала она Вивьен, которая смогла лишь улыбнуться и крепко обнять Кэт.
Вивьен сомневалась – как и любая приемная мать, – но когда она встретила Зигги и взглянула на то, как легко они общаются – тот трусил за Кэт, словно преданный щенок, – она поняла, что Кэт все-таки исполнила свою мечту. Нашла того, кто искал именно ее.
Переводя взгляд с открытой кухонной двери на Кэт в старом кресле, к груди которой прижимался ухом Чарли, Вивьен улыбается про себя. Беременность протекала своим чередом, Кэт сходила с ума от того, как быстро это дало о себе знать и как скоро ей пришлось отказаться от старых узких джинсов и перелезть в «родильные палатки» (по ее словам). Но сама Вивьен наслаждалась, наблюдая, как меняется тело Кэт; улыбалась до боли в щеках, когда клала ладонь на ее живот в ожидании, когда ребенок шевельнется. Эта чудесная искорка жизни, надежно убаюканная в теле матери, не имела ни малейшего представления о той любви, которая ее ждет. Вивьен, словно гордая бабушка, летала по магазинам, скупала маленькие комбинезоны и непрактичные деревянные игрушки, отмахиваясь от жалоб Кэт из-за «самого избалованного из еще нерожденных детей в мире».
Однажды вечером, пока Кэт с восторгом рассматривала плюшевого осьминога из шикарного сувенирного магазинчика в Ричмонде, история Вивьен вдруг вырвалась наружу. Она не планировала рассказывать Кэт, даже не думала о нем в тот момент, но просто открыла рот – и…
– Мне было восемнадцать. Я забеременела от Джеймса. Я не понимала, что происходит, пока не подошел примерно шестой месяц. В ужасе мама отвезла меня в больницу для незамужних матерей…
– О Вивьен! – выдохнула Кэт, прижимая осьминога к животу. – И что же случилось?
– Роды начались раньше срока. Родился мальчик, но он не выжил, – сказала Вивьен, вспоминая, как ей удалось в первый и последний раз обнять сына, прежде чем мать сообщила ужасную новость и все погрузилось в темноту.
Слезы текли по щекам, ведь в этот раз Вивьен не стала сдерживаться.
– Бедная, – заплакала в ответ Кэт. – Пройти через такое, когда сама еще совсем ребенок…
Было приятно выпустить эти слова в мир, дать волю печали, которую она копила столько лет. После этого они пили горячий шоколад и смотрели «Уж кто бы говорил» на «Нетфликсе», и Кэт просто выла, когда Джон Траволта и Кёрсти Элли отмечали достижения сына песенкой «Майки сходил в туалет!».
В ту ночь, лежа в постели, Вивьен представляла, как держит на руках малыша Кэт. Представляла то первое сжатие крошечных пальчиков, первую улыбку, первое слово. Ей хотелось увидеть столько всего. Она скрестила пальцы: «Пожалуйста, пусть мое число не наступит раньше, чем я дождусь этой малышки…» Молча Вивьен дала себе обещание, что после рождения ребенка запишется к врачу по поводу своих болей, даже расскажет терапевту о фуге, а потом, если у нее не найдут ничего серьезного, она, конечно же, расскажет обо всем Кэт. Но до тех пор она не видела причин омрачать счастье Кэт – или собственное. Врач, несомненно, сочтет ее симптомы обычными старческими болями. Вивьен задремала, но так и не избавилась от нарастающего страха, что ее число уже близко.
Появление Зигги в жизни Кэт означало неизбежную потерю для Вивьен. На шестом месяце беременности Кэт мягко сообщила ей, что они с Чарли переезжают к нему в Блэкхит (оказалось, у Зигги очень успешный логистический бизнес, а уличные выступления всего лишь хобби, весь доход от которого идет на благотворительность). Несколько недель Кэт постепенно вывозила вещи из коттеджа Вивьен. Красочные коробки с игрушками Чарли и бесконечные запасы обуви, косметика и различные аксессуары с анималистичным принтом Кэт были собраны по всему дому Вивьен и выставлены за дверь. Сегодня последние вещи Кэт и Чарли лягут в коробки, и они попрощаются. Не навсегда, конечно. Они уже договорились сводить Чарли в кино на следующих выходных и запланировали поездку в оздоровительный спа-центр через месяц. Но все-таки… Вивьен никогда больше не проснется от того, как Чарли забирается к ней в постель, прижимается к ней спиной и рассказывает свои сны о волках, темных лесах и Свинке Пеппе. Или от запаха кофе из ее кружки, которую проворная Кэт вечно ставит на тумбочку, несмотря на заверения Вивьен, что ей не так уж и хочется пить. Она больше не проснется в два часа ночи на диване, лицом к лицу с Кэт, после того как они задремали, выпив «точно последнюю». Но отказать Кэт в неожиданном, заработанном таким трудом счастье, что вдруг постучалось в ее дверь? Никогда. И потом, Вивьен больше не та одинокая леди, какой была до их переезда к ней, и не собирается возвращаться к тем временам. Теперь у нее есть семья, пусть и на другом конце Лондона. И у нее есть Тристан.
Разливая молоко по кружкам, Вивьен чувствует укол печали прямо в сердце при мысли о ее друге. После побега с лекции, посвященной Гордону, Тристан неделю не отвечал на телефон. Наконец ей удалось вернуть его к жизни, и он рассказал о трудностях на работе и о полосе профессиональных неудач. Начальство отказывалось платить ему, а стартап, куда он вложил все, был продан вопреки его желанию. Затем она вывела его на разговор о студенчестве, – и тут его глаза засияли, ведь он вспомнил какую-то программу, которую разрабатывал в то время. Программа носила замысловатое название «Моралия», и она помогала работодателям вести профили сотрудников. Вивьен убедила его вернуться к разработке. А потом «Моралией» заинтересовалась одна из компаний Кремниевой долины, что они с Тристаном скромно отпраздновали за коктейлями с шампанским в Ковент-Гардене. Но в последние несколько месяцев он снова редко выходил на связь. Например, на прошлой неделе проигнорировал обед в честь дня рождения Вивьен. Кэт была в ярости. Вивьен – в панике.
– Знаешь, я волнуюсь за Тристана, – говорит она, осторожно передавая Кэт чай. – Этот его софт делал его по-настоящему счастливым. Когда компания из Кремниевой долины в конце концов отказалась от контракта, он вроде бы воспринял это спокойно, а теперь снова замолчал. Я не вижу его неделями. И он не ответил ни на три последних звонка, ни на бесчисленные электронные письма.
– Наверное, он просто зализывает раны, – пожимает плечами Кэт. – Ты же знаешь, какой он, когда не в духе.
Вивьен медленно опускается обратно на диван и размышляет о том, что Кэт никогда по-настоящему не нравился Тристан. Его тихую задумчивость она воспринимала как капризность, а его на редкость смелую прямоту – как «чертовски хамскую манеру». Она просто его не понимает, а Вивьен больше и не пытается их сдружить. В ее представлении они стали ее вечно ссорящимися детьми.
– Ну, я все равно не сдамся. Без советов Тристана у меня не было бы ни тебя, ни Чарли, ни моего сайта! Мы должны отпраздновать его сорокалетие, – настаивает Вивьен, и голос ее звучит увереннее, чем ей самой казалось.
– Тристану повезло с тобой, как и всем нам. – Кэт улыбается, и Вивьен вдруг чувствует, как на глаза наворачиваются слезы.
– Так ты все еще ждешь ответа от кейтеринговой компании? – спрашивает она.
Ах да, Кэт же помолвлена. Через полгода после рождения ребенка они с Зигги свяжут себя узами брака в Ричмонд-парке. Кэт открывает рот, чтобы ответить, но неожиданно звонит мобильный Вивьен.
– Кто бы это мог быть? – вопрошает Вивьен, заметив на экране неизвестный номер.
– Вивьен?
– Да, слушаю.
Голос незнакомый.
– Мне очень жаль звонить по такому поводу! Это Мэри, жена Мелвина… Бывшая. Я нашла вашу визитку и вспомнила, что Мелвин часто говорил о вас. Не знаю, кому еще позвонить…
– Мэри, здравствуйте! Так приятно вас слышать. Мелвин тоже много рассказывал о вас.
– Мелвин… – начинает та, но останавливается и вздыхает: – Он в больнице. Говорят, он принял какие-то лекарства, во что я с трудом верю. Он подключен к аппарату искусственного дыхания.
Ноги Вивьен подкашиваются, и она падает на диван. Знакомые пальцы смерти снова сжимают ее нутро. Вот и число Мелвина настало. Как она и предполагала.
– О Мэри! Сочувствую, – наконец выдавливает она из себя, пока Кэт наблюдает за ней с чашкой, застывшей на полпути ко рту.
– Мелвин? – беззвучно произносит она, и Вивьен кивает.
– Вчера ему исполнилось шестьдесят один, и я привезла ему подарок, – объясняет Мэри. – Он был так воодушевлен… Собирался отпраздновать с Кристианом и всей компанией. – Вивьен слышит, как она выплевывает это имя, словно оно имеет привкус гнили.
– В какой вы больнице? – спрашивает Вивьен.
– В больнице Святого Георгия, – отвечает Мэри. – Но вам не нужно…
– Буду через тридцать минут. – Вивьен вешает трубку.
Спустя двадцать восемь минут Вивьен проходит сквозь вращающиеся двери больницы Святого Георгия. Она спешно распрощалась с Кэт и Чарли (и это было совсем не то душераздирающее и затянутое прощание, которое она себе представляла), понимая, что ей срочно нужно быть в больнице.
– Ты с ней даже не знакома, – пробормотала Кэт, но Вивьен лишь покачала головой, словно утка, стряхивающая с перьев капли дождя. Она не была знакома с Мэри, но знала ее.
– Увидимся на выходных. Передай привет Зигги! – крикнула она, быстро направляясь к вокзалу.
Кэт предложила вызвать такси, но Вивьен знала, что поезд метро – самый быстрый и удобный транспорт в субботу вечером. Ей нужно было быть на месте как можно скорее. Прежде чем спуститься в метро, она набрала сообщение Тристану:
Мэри звонила. Мелвин в больнице Святого Георгия. Еду туда.
Поднявшись по эскалатору на «Тутинг-Бродвей», Вивьен достала телефон из сумки, чтобы проверить, ответил ли он. Телефон обнаружил сеть. Ответа не было. Вивьен не удивилась: с тех пор как она рассказала Тристану о романе Мелвина с Кристианом и о реакции Мэри, он сильно охладел к Мелвину, особенно когда она упоминала о нем, бормоча что-то вроде «ложь ведет к всеобщему упадку».
Вивьен заходит в вестибюль больницы и останавливается перед большим указателем с перечнем отделений. Рядом она замечает миниатюрную женщину со стрижкой пикси и самыми тонкими запястьями, которые она когда-либо видела. Розовые балетки открывают узкие щиколотки. «Какая изящная», – сказала бы ее мать, или, скорее, выразилась бы по-французски: gracieuse. И как Вивьен еще помнит все эти французские словечки спустя столько лет после смерти матери? А вообще, с возрастом она все чаще думает о маме. Даже тоскует по ней.
– Мэри, – произносит Вивьен, и женщина оборачивается к ней.
Вивьен, сама низенькая, не привыкла смотреть на кого-то свысока, разве что на Чарли. Мэри же на фоне мужа ростом шесть футов пять дюймов, должно быть, выглядела крошечной. И все же в ее взгляде таится сила.
– Вам не обязательно было сюда приезжать, но спасибо, – говорит Мэри. – После расставания у нас больше нет общих друзей, а у моих друзей и семьи, боюсь, теперь нет времени на Мелвина.
– Давайте выпьем чаю? – предлагает Вивьен.
Через несколько минут обе женщины сидят друг напротив друга в больничном кафе, помешивая сахар в чашках.
– Что случилось? – спрашивает Вивьен.
– Я знаю немногое. Кристиан почти ничего не рассказал, что неудивительно. Они были в ночном клубе в Челси, потом поехали к нему домой. Там он вскоре обнаружил Мелвина на полу и вызвал «скорую». Бог знает, сколько он там пролежал. Кристиан признал, что они принимали экстази, но клянется, что не представляет, откуда таблетки.
– Наверное, из какой-то сомнительной партии, – говорит Вивьен. – Врачи нашли в них пара-метоксиамфетамин?
Мэри странно на нее смотрит и подтверждает:
– Да, врач сказала что-то такое.
– Иногда ПМА продают под видом экстази, но оно гораздо опаснее. В последнее время в новостях говорили о нескольких случаях смерти из-за ПМА… – Вивьен вдруг понимает, что бормочет себе под нос. – С ним все будет в порядке? – спрашивает она, опасаясь, что уже знает ответ.
– Не думаю. Говорят, его организм не реагирует. Если в ближайшие дни ничего не изменится, наверное, предложат отключить его от аппарата.
Вивьен смотрит на бледное лицо Мэри, и ее осеняет: раз она все еще замужем за Мелвином, именно она должна подписать документы и согласиться позволить мужу умереть. Эта женщина, которая победила рак, приняла измену мужа и нашла в себе силы сохранить с ним дружбу и поддерживать его, несмотря ни на что… И вдруг Вивьен приходит в ярость. В ярости на этого Кристиана за то, что он дал Мелвину смертоносный препарат; в ярости на самого Мелвина за его безразличное отношение к своему числу; в ярости на того, кто – или что – вообще привел их в «Серендипити» и вынес каждому из них смертный приговор.
– Мне так жаль, – только и приходит на ум Вивьен, и это звучит фальшиво.
– Простите, что вытащила вас сюда. – Мэри смотрит прямо в глаза Вивьен. – Но я подумала, что вы сумеете ответить на мой вопрос.
Вивьен не отрывает взгляда от Мэри, стараясь дышать ровно, чтобы ничего не выдать. Но поскольку Мелвин вряд ли выживет, Мэри, безусловно, заслуживает честного ответа – особенно после всего, что она пережила.
– Что-то такое случилось около трех лет назад, что изменило его, – говорит она. – Он пошел на корпоративный ужин, а вернулся другим. Я не могла понять, в чем дело. Сначала перемены почти не ощущались, потом стали очевидны, и в конце концов все развалилось. Внезапно в его жизни – в нашей жизни – появился Кристиан, и Мелвин наконец признался, что он гей. Но даже расставшись со мной и зажив с Кристианом, он, по-моему, все еще не знал, куда себя деть. Хотя я и представить не могла, что Мелвин когда-нибудь даже прикоснется к наркотикам. В его-то возрасте и после стольких лет работы в полиции!
Значит, Мелвин не рассказал Мэри о числах. Насколько честной должна быть с ней Вивьен? Она только что познакомилась с Мэри и не знает, как та отреагирует и поверит ли вообще. Но она права: после званого ужина Вивьен наблюдала, как Мелвин постепенно теряет контроль над своей жизнью. Предательство по отношению к жене, роман с Кристианом, ночные загулы. Каждую встречу с ним Вивьен видела, как его уносит все дальше в море, навстречу бушующим волнам. В последний раз, когда они разговаривали, а было это на лекции в память о Гордоне, Мелвин рассказал ей про свое «долго и счастливо» – и все-таки казался неуверенным. Он пытался делать вид, что число не тревожит его, но Вивьен подозревала, что все было ровно наоборот. Она пыталась предупредить Мелвина, чтобы он успел все исправить, но этого оказалось недостаточно. Он продолжал убегать от своего числа. И прибежал прямо в капкан.
Глубоко вздохнув, Вивьен рассказывает Мэри о числах, грехах и смертях.
– Теперь из тех, кто был на званом ужине, в живых остались только трое, – заканчивает она, поднимает чашку и делает глоток внезапно пересохшим ртом.
Мэри обхватывает свою чашку обеими руками, которые сильно дрожат.
– Значит, число Мелвина – шестьдесят один? – спрашивает она.
– Знаю, это звучит так неправдоподобно… – кивает Вивьен, но обрывает саму себя.
Мэри молча пьет чай и смотрит в окно на оживленную парковку. В субботний вечер она забита машинами пациентов, врачей и посетителей.
– Если бы я не знала наверняка, что это Кристиан виноват в случившемся с Мелвином, я бы искала убийцу среди гостей, – задумчиво говорит Мэри. – Ресторан, что вы описали, он словно со страниц романа Агаты Кристи, который я читала во время химиотерапии.
– Да, здесь все как в моей любимой книге «Десять негритят». У меня мелькала та же мысль.
– Не возражаете, если я спрошу, какое число у вас?
– Ох, я не знаю. Потеряла конверт вскоре после званого ужина, – бормочет Вивьен отчего-то очень нервным тоном.
Мэри вскидывает брови и дует на чай:
– Это… странно.
– Мне не кажется… – начинает Вивьен, толком не понимая, что именно ей не кажется.
Тут звонит мобильный Мэри. Она берет трубку. Ее лицо бледнеет. Ну вот и все.
– Мне нужно идти. – Она резко встает.
– Да, понимаю. Позвоните, если нужно будет еще поговорить, – предлагает Вивьен, но Мэри уже не слышит: ее крошечные, изящные ножки почти беззвучно спешат по коридору к умирающему мужу.
Вивьен знает, к чему все идет. Она выдыхает и продолжает пить чай, обдумывая слова Мэри: убийца среди гостей… Вивьен вспоминает свои расследования, ложные следы, тупики. Перчатку, найденную на крыше офиса Мэттью – и Джанет, красящую губы в тот момент, когда Вивьен обвинила ее в убийстве. Затем – озарение: она нашла связь с семью смертными грехами. Вот ее список дьяволов, вот возвращение на Сальвейшн-роуд с Тристаном, вот пекарня «Счастливый день». Прощальные слова Гордона: «Нам нужно у них поучиться». Теория Тристана о самоисполняющемся пророчестве. Отказ Мелвина помочь и его смех, когда она обвинила его.
И тут звонит ее телефон.
– Ну привет, потеряшка, – говорит она. – Где пропадал?
– Извини, просто был занят по работе, – отвечает Тристан. – Как Мелвин?
– Плохо. Я говорила с Мэри. Он принял какую-то сомнительную таблетку на свидании с Кристианом. Сейчас он на аппарате жизнеобеспечения и организм уже не реагирует.
Она слышит выдох Тристана:
– Бедная Мэри.
– «И вдвоем остались»[14], – говорит Вивьен.
Вивьен разбирает большую черную сумку, прежде чем пойти с ней в полицейский участок на панихиду по Мелвину. На ее кровать падает черный листок бумаги, и она ахает. На секунду ей кажется, что она наконец нашла свой пропавший конверт. Но затем она видит имя Мелвина на лицевой стороне и вспоминает, как взяла его пустой конверт после лекции в память о Гордоне. Еще тогда она приметила маленький символ на обороте, в уголке. Теперь, наконец, она надевает очки для чтения и внимательно смотрит: символ слегка тисненый и, кажется, представляет собой буквы «ЕМБ» с декоративными завитками. Она берет ноутбук и гуглит эти буквы, но результатов тысячи – от страховых компаний до организации европейских молочников. Поэтому она добавляет в поиск «печать» и «Лондон». Это здорово сужает список. Один из адресов в центре Лондона привлекает ее внимание. Она заходит на сайт – и кровь стынет у нее в жилах.
Двадцать минут спустя Вивьен встает на эскалатор метро и попадает на слишком знакомую улицу. Ее обгоняет девушка, которая явно куда-то спешит, задевая объемной сумкой бок ахнувшей Вивьен. Раньше это Вивьен была из тех, кто спешит и вполголоса ругается на слишком медлительных прохожих. «Когда я успела стать одной из этих черепах?»
Она останавливается у входа в типографию и переводит дыхание, прежде чем войти.
– Вивьен! Так приятно тебя видеть! – приветствуют ее внутри.
«Да где же он?» Вивьен озирается и снова смотрит на часы. Опаздывать не в его стиле. Обычно он вообще приходит минут на шесть раньше, и его ужасно раздражают чужие опоздания. «С каких это пор весь мир начал опаздывать на десять минут?» – говорил он, после чего пускался в обсуждение их друзей и коллег, которые регулярно появлялись на десять-пятнадцать минут позже – без извинений, без объяснений. Больше семи минут заслуживали извинений. Больше десяти – объяснений. А всякие там «и куда время так спешит», по мнению Вивьен, было крайне нелепой отговоркой, ведь время – одна из немногих констант в их жизни. Каждая минута и каждый час всегда одинаковой длины; слава богу, что время прочно привязано к самому себе. Тристан всегда полностью разделяет мысли Вивьен по этому поводу… Так почему же он теперь сам опаздывает на шесть минут? Он обещал приехать и поддержать Вивьен и Мэри. Недавно Вивьен прочла медицинскую статью о связи панических атак с суицидальными намерениями, и теперь она беспокоится о Тристане всякий раз, когда он не отвечает.
– Тристан скоро приедет, – говорит она Мэри уже в третий раз.
Мэри кивает и продолжает наблюдать за полицейскими, ходящими по рабочему клубу. Каждые несколько минут кто-то выражает соболезнования. Эти мужчины (здесь в основном мужчины) – настоящие профессионалы в общении с убитыми горем. От них не услышишь привычного «Сожалею о вашей утрате». О нет, их слова взвешены, проникновенны – можно сказать, искренни. «Он был фантастическим полицейским, одним из лучших»; «Он научил меня всему, что я знаю»; и, что несколько неожиданно: «Клянусь, я чувствовал его присутствие сегодня утром, когда брился». И все же Вивьен видит, что они держатся отстраненно. В воздухе повисла некая недосказанность. Возможно, дело в неожиданной смерти Мелвина, а может, в чем-то другом. Интересно, Мэри тоже это чувствует?
– Знаете, мои друзья всегда завидовали нашему браку, – вдруг говорит она, опуская взгляд на свои идеально розовые ногти.
– Правда? – произносит Вивьен.
Вивьен уверена, что брак сродни некой загадке, каждый разгадывает ее для себя сам. У нее есть подруги, которые вышли замуж за самых неподходящих мужчин, и их браки постоянно трещали по швам, но все равно не распадались. Однажды Вивьен по глупости сказала подруге, Селии, – та как раз разглагольствовала о своем мерзком муже Гарри, – такую фразу: «Может, пора обратиться к адвокату по разводам?» Селия была так напугана, так оскорблена, что Вивьен провела остаток обеда, извиняясь, а на следующий день послала ей букет из «Интерфлоры». Даже сейчас, годы спустя, она не уверена, что Селия до конца простила ее. Хотя, возможно, это нормально только для ее поколения. Вот Кэт постоянно рассказывает про своих друзей, которые разводятся всего через пару лет после того, как она танцевала на их свадьбе.
– Они говорили: «Мелвин так предан тебе». Он всегда держал меня за руку, всегда помнил все дни рождения и годовщины; он содержал сад в идеальном порядке, был потрясающим поваром, не пил и не устраивал беспорядок, как некоторые мужья.
– Он любил тебя, Мэри.
– Да, пожалуй, по-своему, – кивает она, а затем шепчет: – Я думала о том, что ты говорила о грехах, о лени Мелвина. Наверное, порой он и правда смотрел на жизнь сквозь пальцы. Помню, как-то раз он вернулся с ночного патруля. Он помешал каким-то хулиганам избить человека. Сам отвез беднягу в больницу, чтобы подлатать рану, и пообещал составить рапорт в участке. А когда неделю спустя я вспомнила тот случай, он лишь пожал плечами: забыл про рапорт. Сказал, что тем парням все равно не предъявили бы обвинений.
Вивьен вслушивается в слова Мэри и смотрит в окно на лондонцев, торопливо шагающих по Бишопсгейт. Она еще помнит свой последний разговор с Мелвином. О том, как они с Кристианом съехались, раз их тайна была так эффектно раскрыта, и Вивьен поздравила его со «счастливой жизнью», впечатленная тем, что он больше не живет во лжи. Но теперь она видит, что он просто снова плыл по течению. На этот раз – в объятия Кристиана. В объятия, из которых его в любой момент могло унести еще куда-то.
Тут она видит Тристана, который переходит дорогу и медленно идет к клубу. Голова его опущена, лоб хмурится, правая рука сжимает кожаную сумку на груди, будто защищая сердце. Вивьен дрожит: тяжело видеть друга таким печальным.
– А вот и Тристан, – говорит Вивьен, когда он толкает дверь и идет к их маленькому столику.
Он быстро целует Вивьен в щеку, а затем садится на корточки рядом с Мэри, берет ее за руку и говорит шепотом, так, чтобы Вивьен не слышала.
Вскоре Тристан занимает табурет рядом с ней, а Мэри – она сияет, кивает, слезы катятся по ее лицу… «Жаль, что Кэт не видит Тристана в такие моменты, – думает Вивьен, – когда он точно знает, что сказать и что хочет слышать другой человек». Он настаивает на заказе еще пары бокалов и направляется к бару как раз в тот момент, когда к их столику подходит другой полицейский. Он кажется знакомым.
– Мэри, я так рад, что ты пришла!
Он высокий и стройный, с острыми скулами на фоне безупречной кожи, а его сложение, как у марафонца. Ни грамма жира. Он объективно красив, но сама Вивьен предпочитает мужчин покрупнее, ей претит мысль о том, что она будет чувствовать себя клячей в сравнении со второй половинкой.
– О, и тебе привет, Кристиан! – огрызается Мэри.
Тут Вивьен вспоминает, где видела его раньше – на фотографиях с отдыха, которые Мелвин с гордостью показывал ей полтора года назад.
Температура за столиком внезапно падает градусов на десять. Мэри берет пустой бокал и делает вид, что пьет.
– Я знаю, что мы никогда уже не будем друзьями после всего, что случилось. Но я хочу, чтобы ты знала, что я тоже убит горем. Как я уже говорил коллегам, я понятия не имею, откуда взялась та таблетка, но я беру на себя полную ответственность за… за смерть Мелвина. – Кристиан произносит это, глядя в стол, и наконец с глубоким вздохом поднимает глаза на Мэри.
В его глазах тревога; это единственное слово, которое приходит на ум Вивьен, чтобы описать увиденное. Он говорит правду, его сердце разбито, и, что еще хуже, он считает, что сам во всем виноват. У Вивьен сжимается сердце.
– Спасибо, Кристиан. Уверена, Мелвин был бы тронут, услышав это, – бросает Мэри в ответ.
Ее голос тихий, но Вивьен уверена, что каждое слово – словно пуля в бок Кристиана. Раненный ею, мужчина отшатывается и чуть не сбивает с ног Тристана, который несет им напитки.
– Мэри… – Вивьен протягивает ей руку.
Тристан быстро садится и, приподняв брови, смотрит на Вивьен.
– Какой же он наглый, – бормочет Мэри сквозь зубы. – Он притворялся моим другом, хотя все это время спал с моим мужем… А теперь это. Я не могу… Я не… Я никогда его не прощу.
Когда-то Мелвин рассказывал Вивьен, как прекрасно ладили Кристиан и Мэри до того, как правда всплыла наружу. Как они с удовольствием ходили в театр и на художественные выставки, как без конца говорили об общей страсти к танцам. Все это разбилось вдребезги, стоило Кристиану рассказать ей о своем романе с Мелвином. И вот к чему пришло: Мелвин мертв, Кристиан и Мэри горюют по нему, их сердца разбиты, но им не найти утешения вместе. «Вот так своим бездействием, Мелвин, ты устроил хаос», – думает Вивьен.
– О Мэри, – вздыхает она.
– Знаешь, Мелвин ведь собирался мне все рассказать. Но потом рак вернулся, и у него не осталось выбора, кроме как остаться со мной.
– У него был выбор, – мягко говорит Тристан. – У человека всегда есть выбор. Просто сделать его некоторым сложнее, чем другим.
– Вы правы, и я выбираю уйти прямо сейчас. – Мэри встает, берет сумочку и идет к двери, полная негодования.
Вивьен хочет окликнуть ее, но тут же закрывает рот. Она не может винить Мэри за нежелание здесь находиться. Да и за что угодно, если честно.
– Стоит пойти за ней? – спрашивает она Тристана.
– Я услышал не все, зато видел лицо Кристиана. Кажется, Мэри больше нечего ему сказать и ей явно нужно побыть одной, – отвечает Тристан. – Давай пойдем куда-нибудь.
Вивьен кивает. Они быстро допивают и выходят на улицу. Не советуясь с Тристаном, Вивьен ловит черное такси, и уже через десять минут они сидят в их любимом итальянском ресторане на Стрэнде. Они молчат, пока перед Тристаном не оказывается «Перони», а перед Вивьен – красное вино.
Наконец Вивьен смотрит на друга, пробует вино и говорит:
– Мне кажется, я – убийца.
Только когда Тристан делает глоток пива, до него доходит, что только что сказала Вивьен.
– Что?! – кричит он и резко опускает бутылку, отчего по ресторану разносится звон.
Туристы за соседним столиком оглядываются и дергают бровями, вероятно, надеясь на любовную перепалку.
– Я – убийца, мне кажется, – шепчет она, дождавшись, когда все потеряют к ним интерес.
– По-моему, ты совсем запуталась в своем расследовании, – бормочет он. – Почему ты так решила?
– У меня бывают проявления фуги, – объясняет она.
– А что это? – спрашивает Тристан.
– Периоды времени, когда я бодрствую и что-то делаю, но мой мозг как будто отключается. Я теряю часы, а потом прихожу в себя, не имея ни малейшего понятия о том, где я была и что делала, – лепечет она, держась за голову.
– Ты мне об этом не рассказывала, – качает головой Тристан и хочет взять ее за руку.
Вивьен впервые резко отдергивает руку, опустив взгляд. Тристан понимает, что ее гложет стыд.
– Я никому не рассказывала. Я не хотела, чтобы ты или Кэт волновались. Первый эпизод случился много лет назад. Мне было восемнадцать, и я… была беременна. Все это очень больно вспоминать. После родов я впервые впала в состояние фуги. А когда очнулась, моя мама сообщила, что ребенок не выжил.
Тристан внимательно смотрит на нее, впитывая каждое слово.
– У меня не было рецидивов много лет. Но они начались снова – через две недели после «Серендипити», и дальше они происходили перед каждой смертью.
– Это, должно быть, совпадение, – собираясь с мыслями, произносит Тристан. – Просто реакция на стресс.
– Я тоже так думала, но потом поговорила с Мэри в больнице. Она спросила про мое число, и я вдруг почувствовала себя ужасно виноватой. Это заставило меня задуматься, что я вполне могу быть подозреваемой. Я обожаю криминальные романы и детективные сериалы, могла почерпнуть из них идеи. И Джанет, и Мелвин заметили, что я единственная, кто не знает свое число. И эти провалы в памяти! Кто знает, что я делала в эти часы! У меня был провал незадолго до Мелвина, и я нашла чек из бара неподалеку от того места, где он был той ночью… – рыдает она. – В другой раз, когда я пришла в себя, моя рука была сильно поранена. Если я могу пораниться сама и не помнить об этом, значит я и других ранить могу.
– Вивьен, в этом просто нет смысла, – мягко говорит Тристан. – Возьмем, к примеру, Мелвина: ты не могла где-то раздобыть сомнительную таблетку, а потом каким-то образом уговорить его принять ее за пару часов фуги.
Вивьен делает глубокий вдох и выдох:
– Полагаю, ты прав… А в случае с Гордоном мне пришлось бы испечь пирог с кунжутом и подкинуть его ему, не будучи замеченной.
Тристан кивает и передает ей салфетку:
– Кроме того, ты не способна на убийство. Тебе просто не хватило бы духу.
– Ты так думаешь? – Наконец она поднимает на него взгляд.
– Я так думаю.
Вивьен делает еще один большой глоток вина. Тристан замечает, что рука ее все еще дрожит, но, кажется, она немного успокоилась.
– Меня беспокоит еще одно, – говорит Вивьен.
– Что именно?
– Я изучила приглашения на званый ужин. Оказывается, их напечатали в типографии рядом с моей старой редакцией, – сообщает она.
– Так…
– Я довольно часто ходила туда с заказами для журнала. Там меня хорошо знают. Я не была там много лет, но они сразу вспомнили мое лицо, когда я зашла к ним на днях… – объясняет она, снова начиная паниковать.
– Это ничего не значит. Это же центр Лондона! В эту типографию полгорода ходит.
– Ты прав, Тристан, – бормочет Вивьен и допивает бокал. – Извини, что я так расстраиваюсь – особенно в твой день рождения.
– Признаться, я надеялся обойтись без празднования в этот день.
Вивьен достает из сумки салфетку, громко в нее сморкается, а затем снова опускает руку в сумку и достает черный подарочный пакетик.
– С сорокалетием. – Она кладет пакетик на стол между ними.
– Не стоило… – Тристан краснеет.
Родители уже много лет не покупали ему подарки, вместо этого просто отправляя сертификаты по электронной почте, чтобы он мог выбрать то, что хочет. Тристан даже забыл, что у других людей, вообще-то, принято дарить реальные подарки в красивой упаковке.
В пакетике оказывается коричневый кожаный футляр с потертыми уголками. А в футляре – часы с перламутровым циферблатом и двумя тонкими золотыми стрелками, показывающими десять минут девятого.
– О… – бормочет он.
– Это часы моего отца, – тихо говорит Вивьен, глядя на руки Тристана. – Я заметила, ты все носишь эти старые пластиковые, поэтому решила, что они тебе понравятся.
Он открывает маленькую открытку из пакетика и читает: «Моему дорогому другу Тристану. Время на твоей стороне».
– Спасибо, – только и может сказать Тристан.
В ресторане тихо, но в ушах у него отчего-то звенит, словно в черепе разыгрался шторм.
– Не за что. – Вивьен переключает внимание на меню. – Они просто пылились в моем ящике.
Вивьен заказывает себе спагетти карбонара и пиццу пепперони для Тристана, пока он молча смотрит на циферблат. Борясь с желанием закрыть коробку и отодвинуть ее, Тристан медленно достает свои «Касио», кладет их в карман и аккуратно надевает на запястье новые часы. Отец Вивьен явно был крупнее: пряжка минует девственно чистое отверстие на две дырочки выше того, где ремешок станет ему впору. Этот коричневый кожаный ремешок часов выглядит до нелепого большим. Он чувствует себя школьником в гардеробной родителей. Тристан смотрит на часы и вдыхает носом – «два, три, пять…» – выдыхает ртом – «семь, одиннадцать, тринадцать…» Ничего не помогает; он никак не может избавиться от ощущения, будто наручники стягивают запястье. Вивьен начинает говорить, а Тристан заставляет себя слушать:
– Мэри, конечно, не церемонилась. Не могу сказать, что я ее виню. То, как Кристиан подружился с ней, водил ее на балеты и в театр, а сам все время крутил роман с ее мужем…
Слова Вивьен звучат где-то на периферии сознания; Тристан смотрит на часы на запястье. Кожа вокруг отверстия, куда вставлял пряжку отец Вивьен, слегка потрескалась. Интересно, каким он был?..
– До твоего прихода она рассказывала о Мелвине, о том, как в юности на матчах по регби его травили расисты, – лепечет она.
– Правда, что ли? – бормочет Тристан, едва прислушиваясь.
– Она думает, что именно поэтому он был таким беззаботным. Жил тихо, не устраивал шума, не желал привлекать внимание…
Появляется официант с заказами и небрежно ставит их на стол. Тристан испускает долгий, усталый вздох.
– Так что с тобой происходит? Ты молчишь последние несколько недель. Трудности с твоей программой, «Моралией»? – спрашивает Вивьен.
– Дело не в этом, – качает головой Тристан и берется за столовые приборы.
Стоило в самых общих чертах рассказать Вивьен о «Моралии», как она с энтузиазмом ухватилась за эту идею и уговорила его вернуться к доработке программы. Он потратил пару недель на ее написание, затем связался с Реймондом (выпускником с его же курса), который позже устроился в успешную компанию в Калифорнии. Тристан ожидал, что его проигнорируют или быстро откажут ему в общении, – и был поражен, когда Реймонд с энтузиазмом ответил спустя пару часов. В те выходные Вивьен настояла на шампанском и поднятии тоста за его успех, несмотря на протесты Тристана.
– Так что же тебя беспокоит? – спрашивает Вивьен, кладя салфетку на колени, не отрывая от него глаз.
– Я… виделся с Элли в прошлом месяце, – признается он, разрезая пиццу на десять ровных кусков.
– Правда? – Ошарашенная, она не замечает, что спагетти с ее вилки плюхаются обратно в тарелку.
Он рассказал ей об Элли, о том, как она разбила ему сердце, внезапно разорвав их отношения. Вивьен часто предлагала ему связаться с ней, чтобы попытаться «войти в контакт» – ее любимая американская фраза, которая вечно заставляет его вздрагивать.
Тристан откусывает большой кусок пиццы и медленно жует, стараясь не выдать лицом изжоги при одном упоминании того вечера. Тогда они с Вивьен распили две бутылки шампанского, и Тристан, опьяненный игристым – и надеждами – снова заглянул на страницу Элли в «Фейсбуке». В сотый раз открыл сообщения. Но на этот раз – написал:
Привет, Элли, это Тристан. Я все думал о тебе в последнее время и хотел бы узнать, не хочешь ли ты встретиться и поболтать?
Потом он удалил: «Я все думал о тебе в последнее время» (звучало слишком жутко). Его сердце забилось быстрее, когда стрелка зависла над кнопкой «Отправить». Он сглотнул и кликнул ее. Каким-то образом ему удалось довольно быстро уснуть, и, включив компьютер на следующее утро, он вспомнил о сообщении, только когда увидел уведомление от Элли.
Привет, Тристан! Давай поболтаем! Как насчет следующей среды в городе, часиков в семь?
Тристан невольно усмехнулся. Знакомый стиль Элли: восклицательные знаки, «город» вместо «центр Лондона» и «часики», как она любила говорить. Время для Элли всегда было расплывчатым понятием. Когда они были вместе, Тристана бесила ее детская уверенность: весь мир так и живет, с опозданием на пятнадцать минут. Возможно, она не столь сильно изменилась, как он думал.
Верная себе, в выбранный Тристаном паб она пришла на семнадцать минут позже, запнулась о порог, вся такая очаровательная с кудрявыми каштановыми волосами до плеч, беременным животом, выглядывающим из-под расстегнутого пальто, и темными кругами под глазами. Элли увидела Тристана, и на ее губах появилась знакомая милая улыбка.
– Трис, как дела?
Она обняла Тристана, ее локоны пощекотали его нос, и они столкнулись животами.
Следующие двадцать минут Элли без умолку говорила о муже Дейле, сыне Альфи, которому почти два года, и о том, что скоро у нее будет второй сын. Она даже хвасталась их фото на телефоне, а Тристан кивал и улыбался в нужных моментах. Ко второму стакану лимонада она стала рассказывать о своей работе учителем: о пасхальном спектакле, последней классной выставке и о маленьком мальчике из ее класса по имени Генри, что не отходил от нее ни на шаг.
– Ну же, Тристан, не заставляй меня ждать. Как все прошло? – спрашивает Вивьен.
Он пожимает плечами:
– Было приятно ее увидеть. Она все еще работает учителем, у нее маленький сын, и она беременна вторым. Счастлива замужем.
Вивьен фыркает. Ей всегда было трудно поверить, что кто-то может быть счастлив в браке («Это просто оксюморон», – любит повторять она).
– Ну и молодец же она, – говорит Вивьен, даже не притворяясь, что ест. – Ты рассказал ей, чего достиг?
– А чего я достиг, Вивьен? – Это прозвучало резче, чем он намеревался.
– У тебя свой софт, своя квартира…
Тристан допивает бутылку и машет официанту, чтобы тот принес новую. Когда Элли выдохлась, она спросила Тристана о его жизни – точнее, спросила, познакомился ли он с кем-нибудь. Ему даже показалась (лживая надежда!), что она нервничала в ожидании его ответа и расслабилась, лишь когда он сказал, что холост. Затем наступила тишина. Мир словно куда-то исчез. Возможно, так оно и было. Из глубины паба доносилось тиканье старинных часов, сопровождаемое болтовней двух тихих стариков за барной стойкой. Тристан думал только о том, насколько пустой стала его жизнь, насколько ничтожной. А Элли все еще выжидающе смотрела на него, поэтому он пробормотал что-то о своей работе и квартире в Мэнор-хаусе.
– Похоже, у тебя все хорошо, – сказала она. А потом последовал ее вопрос: – Ты вспоминаешь тот день, когда мы расстались?
И сердце Тристана замерло. Он кивнул, уже готовый сказать, как много он о ней думает, как сильно сожалеет.
– Я просто хотела сказать, что прощаю тебя, – добавила Элли и обняла его.
– Спасибо, – пробормотал он, уткнувшись в ее кудри.
Она наклонилась поднять с пола свою большую сумку, и он заметил, что Элли вся дрожит. Последний взмах руки – и она ушла. В тот же момент Тристан понял, что это была их последнее встреча.
Затем он уставился на едва отпитую пинту пива и вспомнил день их расставания, день, когда у него в сердце появилась незаживающая рана. После решающего отпуска ему казалось, что все вернулось на круги своя. Было воскресное утро. Он приготовил ей завтрак в постель, спросил о планах на день, а Элли просто выпалила: «Тристан, я съезжаю! У нас ничего не выходит». Она дрожала. Все произошло так внезапно, что у него земля ушла из-под ног. А Элли как ни в чем не бывало начала собирать вещи. Да, он вышел из себя при виде ее одежды, книг и украшений, сваленных в коробки у входной двери. Но у кого язык повернется его осуждать?
Вскоре после встречи с Элли рухнули и зарождающиеся надежды Тристана на «Моралию». Реймонд организовал видеоконференцию, и Тристану предложили представить проект на совете директоров компании. Презентация шла хорошо, пока один молодой человек не усомнился в этичности «Моралии». Его слова вызвали волну страха в совете директоров, и вердикт был единогласным: решительное «нет».
«Дайте нам знать, если у вас найдется менее… спорное предложение», – сказал ему Реймонд, и Тристан ответил, что найдется, изо всех сил стараясь сдержать раздражение из-за тысяч часов впустую потраченного времени.
Когда он сообщил Вивьен, что ему отказано, она посоветовала не сдаваться, предложить идею кому-нибудь другому. Но Тристан тихонько снес все папки и удалил файл программы с ноутбука. Он вернулся к фрилансу, вечерами валялся на диване, играя в ГТА, или просто смотрел на пятно сырости в углу спальни. Лежа свернувшись калачиком по восемнадцать часов в день, он шевелился лишь тогда, когда голод становился невыносимым, жадно пожирал чипсы или тосты и снова забирался под еще теплое одеяло. Раз в несколько дней он заставлял себя совершать долгие прогулки по городу, обычно ранним утром, когда было проще избежать надоедливой толпы. В прошлом месяце он трижды подряд отменял встречи с Вивьен, а потом просто не пришел на ее день рождения. Он собирался пойти, принял душ, оделся и стоял у входной двери, но не нашел в себе сил ее открыть. После этого Кэт оставила ему на телефоне кричащее голосовое сообщение. В нем были такие слова, как «эгоист» и «ты снова подвел Вивьен». Поэтому, когда Вивьен написала, что Мелвин в больнице, он позвонил ей и через несколько дней, чувствуя вину, согласился встретиться с ней в рабочем клубе.
– И как ты себя чувствовал после встречи с Элли? – спрашивает Вивьен, наконец возвращаясь к своей, по-видимому, холодной карбонаре.
– Нормально, – отвечает он, пожимая плечами, и Вивьен бросает на него острый взгляд. – Ну, не очень, но… со мной все будет в порядке.
Вивьен кивает на свой ужин и делает нерешительную попытку доесть его. У Тристана внезапно пропадает аппетит, он допивает пиво тремя большими глотками. Они оба знают, что он лжет. После того как Элли вышла из паба, Тристан подождал пятнадцать минут, убедился, что она не вернется, и только затем отправился домой. Глупо было с его стороны связываться с ней; теперь он это понимает. О чем он думал? Будто она признается, что никогда не любила мужа, решит бросить сына и переехать в студию Тристана? У него был шанс, но он упустил его много лет назад.
Сегодня, по пути на встречу с Вивьен и Мэри, он видел кругом только парочки. Лондон кишел ими: пожилая пара медленно прогуливалась по тротуару, держась за руки, а раздраженные пешеходы хмуро обгоняли их; двое подростков страстно обнимались у магазина «Бутс», их одинаковые «мартинсы» были плотно прижаты друг к другу, руки прятались под кожаными куртками; усталые родители прижимали к себе плачущих малышей, и у обоих было одинаковое выражение – «зачем дергаться?». Все проживают разные этапы своей жизни, но у всех есть что-то общее, а точнее, кто-то, с кем можно разделить все это – безрассудную страсть юности, изнурение от воспитания маленьких детей, боли и недуги старости. Тристан, вероятно, никогда не познает этого.
– Я уже наелась. Пойдем? – спрашивает Вивьен, похлопывая себя по вздутому животу.
Выйдя на улицу, Тристан удивляется, отчего там так светло. Подняв глаза, он понимает: в небе гордо сияет полная луна. Он всегда предпочитал луну солнцу; она часто была его единственным спутником во время утренних прогулок. Вот и теперь она придает ему сил.
– Как насчет прогулки? – предлагает Тристан.
Он видит, как Вивьен колеблется. В последнее время ей трудно преодолевать даже небольшие расстояния, а порой она гримасничает и хватается за бедро. Но она все равно кивает. Тристан ведет их вниз по ступенькам моста Ватерлоо на тротуар вдоль набережной.
– Знаю, он некрасивый, но Хангерфордский – мой любимый мост в Лондоне, – говорит Вивьен, глядя на белые пилоны, похожие на мачты кораблей, на фоне чернильно-черной воды Темзы. – А ты знал, что первый мост на этом месте открылся в тысяча восемьсот сорок пятом году?
– Мост Альберта – лучший в Лондоне, – бормочет Тристан, не отрывая взгляда от реки. – Никаких сомнений.
– Кажется, это первый раз, когда мы с тобой не сошлись во мнениях, – говорит она, беря его под руку, – она начала так делать во время их совместных прогулок.
Иногда Тристану даже нравится это напоминание о давних временах, когда дам «сопровождали под локоток», когда джентльмены инстинктивно шли по обочине тротуара, чтобы на их спутниц не попадали брызги от повозок и лошадиных копыт. Но в этот раз, когда пальцы Вивьен обхватывают плечо Тристана, он призывает на помощь всю силу воли, напрягается всем телом, чтобы не отбросить ее руку. Она, словно свинцовый груз, тянет его вниз. Вивьен будто бы отрастила когти, и теперь они впиваются ему в кожу.
– Извини, рука затекла, – бормочет он, и вскидывает кулак, сжимая и разжимая его.
В блаженном неведении Вивьен идет, уже не держась за него.
Они молча шагают вдоль реки. Странный свет создает иллюзию, что кругом день, но на самом деле стоит ночная гробовая тишина, и их шаги эхом разносятся по земле: цокот каблуков Вивьен рядом со скрипучими кроссовками Тристана. Мимо проплывает ярко освещенная лодка, с нее доносятся радостные голоса, а мужчина машет с палубы руками, в одной из которых бутылка пива. «Я не махал рукой, а тонул»[15], всплывают в голове Тристана старый стишок, который он изучал в школе и который не вспоминал годами. Вивьен слегка машет в ответ, но Тристан смотрит лишь на свои кроссовки. Он купил их после бесконечных нападок Вивьен на его старые высокие «конверсы». В магазине они выглядели такими стильными, но сейчас кажутся нелепыми, сверкая в лунную ночь, – слишком яркими для сорокалетнего программиста.
– Вчера вечером мы с Кэт снова искали мой конверт, – лепечет Вивьен. – Она уже вынесла все вещи из своей комнаты, и мы думали, что есть шанс его найти, но все тщетно. Думаю, мне просто нужно смириться с тем, что я никогда не узнаю свое число.
Последние три года Вивьен часто говорила о потерянном конверте. Тристан знает, чувствует: ей очень нужно узнать число. Вивьен смотрит на него – явно ждет ответ.
– Возможно, тебе лучше не знать, – бормочет он; фраза так привычна, что вырывается совершенно бездумно и голос звучит странно механически.
– Ты прав. Полагаю, у любого человека есть число, просто он его не знает. Но было бы неплохо иметь возможность планировать, учитывая, что у Кэт скоро будет ребенок, а в следующем году она выйдет замуж…
Слова Вивьен затихают, и она качает головой, уже не слушая Тристана, погруженная в собственные переживания.
– Ты просто строй планы, Вивьен.
– Извини, мне не следует продолжать. Я знаю, что твое число – сорок пять, это совсем не срок…
– Не думаю, – резко говорит он, затем смягчает голос. – Ну, мне так не кажется.
– Слушай, Тристан, я сделала все возможное, чтобы раскрыть загадку этих чисел. Я обвиняла Джанет, Мелвина, даже себя. И я все еще понятия не имею, кто за этим стоит. Теперь мне кажется, лучшее, что мы можем сделать, – воспринимать эти числа как предупреждение. Если мы продолжим жить, как прежде, то они могут сбыться. А если мы изменимся, может, числа тоже изменятся.
– Вивьен, просто не…
– После лекции в память о Гордоне я сказала Мелвину, что его грех – лень, и попыталась его предупредить, – говорит она. – Он отшутился, а теперь видишь, что произошло.
– Могу себе представить, – качает головой Тристан.
– Мы до сих пор не знаем, какое число у меня, но, кажется, я стала меньше… завидовать людям, и, может быть, поэтому я все еще здесь, – бормочет Вивьен. – Знаю, звучит неправдоподобно, но, если я права и числа – предостережение, может, и у тебя есть время повлиять на твое. Я не видела, чтобы у тебя были проблемы с гневом, но, возможно, его много внутри тебя самого, ведь ты так критичен к себе.
– Это полная чушь. А как же Стелла? Она умерла через две недели после вечеринки. У нее не было времени измениться к лучшему.
– Да, не было, – тихо произносит Вивьен, пожимая плечами в знак поражения.
Между ними снова тишина.
– Помню, когда мне исполнилось сорок, я плакала до самой ночи из-за мысли, что я упустила свой шанс выйти замуж и родить детей. Только теперь я понимаю, что сорок – это еще молодость. Даже в этом возрасте можно встретить кого-то, родить детей…
– Да кому я нужен? Провести еще пять лет в этом аду? К смерти я уже готов!
С этими словами он бежит прочь от Вивьен, в новых кроссовках по ступенькам моста. К последней ступеньке ноги начинают болеть, и он замедляется до быстрого шага. Он продолжает идти, пока не достигает примерно середины моста. Сделав глубокий вдох, перекидывает одну ногу через перила, замирает, когда порыв ветра застает его врасплох и заставляет качнуться. Он восстанавливает равновесие, перекидывает вторую ногу через перила и садится на их край. Когда он смотрит вниз, темная вода внезапно кажется гладкой и манящей, как мягкое шелковое одеяло. Он закрывает глаза – и образ воды сменяется оживленным тротуаром в Кэнэри-Уорф. Он думает о Мэттью и чувствует, как сдают нервы.
– Тристан! – Вивьен стоит рядом с ним, задыхаясь от быстрого бега.
– Пожалуйста, оставь меня одного, – вздыхает он и медленно наклоняется вперед так, чтобы руки были вытянуты, а взгляд устремлен на воду внизу.
– Ни за что, – говорит она, почти касаясь его плечом, хотя они находятся по разные стороны перил; она кажется странно спокойной, просто глядя на воду, как и Тристан. – Я не позволю тебе этого сделать. Я не могу, Тристан. Я не могу слышать, как ты все это говоришь. Ты красивый, умный, добрый человек! Ты можешь так много дать этому миру. Ему нужны такие люди, как ты. И мне ты тоже нужен.
Она плачет. Сердце Тристана невольно сжимается, но он заставляет себя отвернуться и снова сосредоточиться на реке. Он должен сосредоточиться на реке.
– Да что с тобой? Я думала, тебе потихоньку становится лучше, Тристан.
Ее рука на его руке, длинные пальцы обхватывают запястье чуть выше отцовских часов. Она на удивление сильная, думает он, но недостаточно сильная.
– Именно в это ты и хотела верить. Правда в том, что лучше никогда не станет. Только не мне.
– Слушай, вернись ко мне, и пойдем куда-нибудь, выпьем кофе. Нам нужно все как следует обсудить, – произносит она со страхом в голосе.
– Прости, – отвечает он, и слезы текут по его щекам.
– Тебе не за что извиняться…
Тут Тристан разворачивается к ней лицом, хватает ее за локти и тянет за собой через ограждение, падая вниз. Он смотрит в ее потрясенные глаза, пока они летят вместе. Он надеется, что они оба потеряют сознание еще до того, как коснутся воды. Его уши полны ужасного крика Вивьен, а затем он чувствует боль, пронизывающую ноги. Холод окутывает их, Темза раскрывает свои ледяные объятия. А теперь кругом – ничто. Блаженное ничто.