– У-у-у!
Мимо Вивьен, пока та осматривает вешалку с блузками, мчит красно-синее пятно.
– Осторожно! – кричит она вслед разогнавшемуся ребенку в костюме Человека-паука, который ловко объезжает вешалки на Бэт-самокате.
Качая головой, она недоумевает, с каких это пор детям разрешили кататься на самокатах по магазину «Маркс и Спенсер», да еще и в костюме супергероя. Вот от нее в детстве требовали чинно ходить рядом с матерью, не шуметь в магазинах и ни в коем случае не пачкать обувь.
– Бам-бам-бам! – кричит маленький забияка, «стреляя» в Вивьен из собственного пальца, а затем заливисто смеется и прячется за стойкой с одеждой.
Серьезно, куда смотрят его родители? Вивьен всего лишь хотела съездить в город и купить что-нибудь для интервью, запланированного на следующую неделю. У нее и так был не лучший месяц; что плохого в том, чтобы хотеть немного тишины! Последнее, что ей нужно, – это стать мишенью супергероя-коротыша, которого, похоже, бросили родители – в надежде, что какая-нибудь добрая старушка заберет его к себе.
– Чарли, ты где? – раздается голос измученной матери.
Знакомый голос! Вивьен застывает на месте, выпучив глаза, словно ее застукали. Она быстро ныряет в укрытие из висящих водолазок.
– Вот ты где, глупыш. Что же ты вечно убегаешь от мамочки?
В голосе Кэт явно слышится облегчение. Она подхватывает светловолосого мальчика и осыпает поцелуями его локоны. У Вивьен от неудобных пряток ноют колени, но сердце так и колотится при виде любви, которой ей не суждено познать.
– Бам-бам-бам! – кричит мальчик.
– О нет, ранил! – смеется Кэт. – Что, Человек-паук, хочешь кусочек шоколадного торта в кафе?
– Ура! – ликует он.
Когда пара уходит (Кэт с трудом тащит Чарли в правой руке, а самокат – в левой), их радостная болтовня затихает. Вивьен хмурится, с трудом разминая скрипящие, ноющие кости. В последнее время каждое движение дается ей с трудом. В молодости она принимала свое гибкое тело как должное. Теперь же, стоит только неудачно повернуться, как она чувствует боль в каждом суставе, в каждой мышце, в каждой стареющей косточке. Боже, как это удручающе неприятно – прощаться с молодостью. Вивьен выходит из магазина, так ничего и не купив, возвращается к станции метро и едет в Теддингтон, а по пути все вспоминает Кэт и Чарли. Нет никаких сомнений, что это ее сын, а не племянник или сын подружки, ведь она назвала себя «мамочкой». А еще у них на щеках – одинаковые ямочки, похожие на скобки. Кэт работала на Вивьен два года и ни разу не упомянула, что у нее есть сын. Чарли выглядит года на три, и, когда Кэт начала работать в журнале, он мог быть еще младенцем. «Почему она не сказала мне?» – теряется в догадках Вивьен. Неужели Кэт думала, что к ней начнут относиться по-другому просто потому, что она мать? А может, Кэт не сказала, потому что бездетная Вивьен якобы не смогла бы ее понять? И внезапно Вивьен начинает связывать ниточки, которые слепо упускала из виду последние два года. Однажды Кэт брала интервью у женщины, чей маленький сын болел лейкемией. Весь разговор Кэт шмыгала носом прямо в трубку. После этого Вивьен устроила ей разнос, прочла лекцию о профессионализме… А все те разы, когда Кэт убегала с работы, держа в руке мобильник и оправдываясь перед Вивьен, что у подруги сложности с парнем? Или когда она появлялась утром с темными кругами под глазами, и Вивьен думала, что Кэт допоздна тусовалась с друзьями?
На прошлой неделе главред объявил, что журналу осталось жить всего лишь месяц, и на изможденном лице Кэт отразилась целая буря эмоций.
«Как же быть? Мне нужна эта работа!» – вскричала Кэт, но Вивьен отмахнулась от ее тревог. Кэт чуть за двадцать, вся карьера впереди. Вот самой Вивьен, в ее возрасте и после долгих лет на одном месте, будет нелегко… Однако теперь Вивьен знает, что у Кэт на иждивении маленький сын, в то время как у самой Вивьен – лишь две кошки, которые и так-то почти не обращают на нее внимания. Да и ипотека за коттедж давно уже выплачена…
Заперев за собой входную дверь, Вивьен видит на полу гостиной груды бумаг. Несмотря на свою педантичность, за долгие годы работы в журнале Вивьен и дома, и в редакции накопила целые горы макулатуры. Устраиваясь на краю старого дивана, она хватает стопку бумаг и ссыпает листы на колени. Пожелтевшая фотография планирует на пол. Наклонившись, чтобы поднять карточку, Вивьен с замиранием сердца смотрит на невозможно юную себя и на загорелую руку Джеймса, небрежно обнимающую эту версию за плечо; рядом стол с тарелками, полными кальмаров и картофеля фри. Закрывая глаза, Вивьен почти чувствует, каким был на вкус тот день: лимоны и соль, морепродукты, надежда на новую жизнь и на то, что она наконец нашла свое место. Затем – слезы, боль сердечная, боль физическая и то, что стало причиной первой фуги. Убрав фотографию в самый низ стопки, она продолжает поиски и наконец находит нужное. Материал, который написала Кэт вскоре после появления в редакции. Весь текст исчеркан красной ручкой Вивьен, вытатуирован крестиками и заглавными буквами: «ГДЕ ОРФОГРАФИЯ?» и «БРЕД!». Все эти комментарии напоминают ей что-то. Ах да: сцену ссоры родителей Стеллы у церкви. Вот ее разъяренная мать кричит: «Она жила ради твоего одобрения, а ты лишь критиковал!» Отец обеспечил дочери безбедную жизнь, но развил в ней комплекс неполноценности, и весь внутренний негатив она обратила на конкурентов-блогеров. В итоге это привело к смерти Стеллы. Перечитывая собственные ремарки, Вивьен понимает, что по-своему троллила Кэт. Только теперь, глядя на материал, она видит некую изюминку и непринужденный стиль, облегчающий чтение. Но все это было в тексте и до комментариев Вивьен; а несли ли эти комментарии вообще что-нибудь хорошее? Сникнув, Вивьен ощущает горький стыд. А она-то считала себя вдохновляющей наставницей – да, жесткой, но только потому, что она хотела замотивировать Кэт. Но на самом деле Вивьен перебарщивала с критикой на каждом шагу, вбивала в голову Кэт собственное чувство несостоятельности и подрывала уверенность младшей коллеги. Кэт наверняка с трудом держалась до конца рабочего дня, а потом ей еще приходилось в одиночку заботиться о малыше.
Назавтра Вивьен сидит за столом и смотрит, как коллеги деловито снуют вокруг нее, пакуют в картонные коробки старые журналы для портфолио, бесплатную косметику и письменные принадлежности.
– Не взглянешь на этот «материал»? – спрашивает главный и кладет перед ней лист бумаги, подмигивая с очарованием солиста из бойз-бэнда ранних девяностых.
– Конечно, – с легкой улыбкой отвечает она, переворачивает его резюме и лихо исправляет орфографию и пунктуацию.
Даже в самых диких фантазиях Вивьен не предполагала, что будет помогать Дэмиану с поиском новой работы. Но в один из вечеров на прошлой неделе она застала его в полной панике и неожиданно прониклась к нему сочувствием.
Он объяснил, что это резюме для конкурирующего издания, но из-за недиагностированной дислексии ему трудно писать в официальном стиле. Его «творческий ум» (как он выразился) без проблем справлялся с объявлениями и макетами для журнала, но впал в истерику из-за простого резюме. Вивьен, к своему удивлению, предложила помощь. Она ожидала от себя зависти, яда, ведь сама не получила ни единого отклика на разосланные резюме, но почему-то так и не испытала гневных чувств. Она даже задумалась, не станет ли закрытие журнала поводом попробовать что-то новое в жизни. Да и что плохого в помощи коллеге?
Вернув Дэмиану резюме и получив за старания второе подмигивание, она проходит мимо стола Кэт. Пока остальные члены команды, наспех состряпав последние тексты, собирают вещи на столах и распечатывают сопроводительные письма, Кэт все еще по горло занята работой: ни на секунду не отрываясь от монитора, упорно набивает на клавиатуре строчки.
– Кэт, можно тебя на пару слов? – спрашивает Вивьен.
– Я почти закончила, – отвечает Кэт, по-прежнему глядя в экран. – Помню, что обещала сдать текст сразу с утра, но, может, вас устроит в час дня?
– Устроит. Но дело не в тексте. Сходим в кафе, подышим свежим воздухом? – предлагает Вивьен.
В кафе Вивьен платит за свой чай, кофе для Кэт и щедрые куски шоколадного торта на двоих.
– Все в порядке? – Кэт держит руки на коленях, не прикасаясь ни к кофе, ни к торту.
– В порядке… Ну… настолько хорошо, насколько это возможно, – отвечает Вивьен, берет нож и аккуратно разрезает торт пополам. – Ты много работала на этих выходных?
– Не очень. Вчера по магазинам ходила.
– Вообще-то, я видела тебя… с Чарли, – ровным голосом произносит Вивьен.
– Чарли? – бормочет Кэт, застигнутая врасплох. – Он… он… Уверена, вы все поняли, Вивьен. Он – мой сын.
Ее только что поймали на двухлетней лжи, но Кэт все равно не может сдержать гордой улыбки при слове «сын». И Вивьен – тоже. Кэт есть кем гордиться: у нее идеальный маленький шалопай. Безрассудный укротитель Бэт-самоката и безжалостный метатель паутины.
– Простите, что я не рассказала вам о нем, – говорит Кэт. – Я не ожидала получить эту работу; потом поклялась, что расскажу все в первый же день, но возможности так и не представилось, потому что…
– Потому что я была злобной коровой, – заканчивает Вивьен.
– Я не к этому вела! – ахает Кэт, поднося руку ко рту.
– Но это правда, – вздыхает Вивьен. – Это мне следует извиняться. Я ужасно с тобой обращалась последние два года.
– Не нужно извиняться, – говорит Кэт. – Вы многому меня научили. Я просто надеюсь, что скоро найду другую работу.
На лице Кэт появляется такое беспокойство, что Вивьен невольно тянется к ней и касается ее руки.
– Тебе нужна помощь с Чарли?
Вопрос, кажется, запоздал на два года.
Тут в глазах Кэт появляется влага, и происходит нечто странное: Вивьен не чувствует привычных разочарования и гнева при виде ее слез. Ей просто грустно. Она достает из сумки салфетку и протягивает ее Кэт.
– Моя мама умерла незадолго до рождения Чарли. Его отец в Австралии. Одна моя подруга, которая воспитывает маленькую дочку, забирает Чарли к себе, когда я на работе, но и она уже вскоре переезжает, а я задолжала за аренду…
– Вдохни поглубже, – наставляет Вивьен.
– Простите! Я знаю, вы не любите, когда я плачу на работе, – бормочет Кэт.
– Но мы же не на работе, правда? Да и повод поплакать действительно есть. Не то что там закрытие старого, никому не нужного журнала.
Кэт смотрит на Вивьен и улыбается.
– Она работала у меня два года и ни разу не упомянула, что она мать, – говорит Вивьен, шагая по тротуару.
– Хм, вот так странность, – бормочет Тристан, шагая рядом с ней.
– Есть что сказать по этому поводу? – Вивьен внезапно останавливается и поворачивается к нему лицом.
– Ну… надо признать… Когда мы впервые встретились, ты показалась мне не самым отзывчивым человеком, хотя теперь я знаю, что это не так, – говорит Тристан, глядя себе под ноги. – Кэт, должно быть, не чувствовала, что может тебе довериться, и я ее понимаю.
После похорон Стеллы Вивьен расспросила Тристана о его навыках и о том, разбирается ли он в создании блогов. Он признался, что разбирается, и она уговорила его встретиться с ней в следующее воскресенье в уютном маленьком кафе недалеко от Ватерлоо. Правда, она всего-то надеялась на консультацию с IT-специалистом, причем бесплатную, но получила даже сверх того.
Когда он в заляпанной футболке, откидывая с лица немытые волосы, ввалился в «Кафе блё», элегантно одетые дамы за соседним столиком так и выкатили глаза, а Вивьен усомнилась в разумности своей затеи. Но едва Вивьен и Тристан заказали напитки и завели беседу, все сомнения тут же отпали. Его инструкции были разумными и четкими; он терпеливо отвечал на все вопросы, без тени снисходительности. Два часа пролетели незаметно, и даже когда Вивьен поняла, что опаздывает домой к очередной серии «Аббатства Даунтон», они еще полчаса болтали о том, какой сезон им нравился больше всего (второй, согласились они, хотя Вивьен питала слабость к шестому, где Эдит наконец обрела счастье). Все кончилось тем, что они теперь видятся каждое воскресенье, и длится это уже три месяца. Тристан даже приехал в гости к Вивьен, чтобы навести «генеральную уборку» в дебрях ее софта, стоило ей пожаловаться на медленную загрузку компьютера. А благодаря навыкам Тристана у Вивьен теперь есть блог, постепенно обретающий формат.
Вивьен открывает рот, чтобы возразить, но тут же закрывает его, качает головой и продолжает путь.
– Куда мы идем? – спрашивает Тристан, но она все еще думает о Кэт.
– Я нашла ее старый материал. Я разнесла его, думая, что помогаю ей стать лучше, но, вероятно, она восприняла мои намерения совершенно иначе, – признается она.
– Что ж, еще не поздно загладить вину.
Вивьен переходит дорогу перед высоким зданием, затем поворачивает налево, чтобы обойти его солнечную сторону. Она останавливается перед металлической дверью, оглядывается по сторонам и тянется к ручке.
– Вивьен! – кричит Тристан. – Не думаю, что тебе туда можно.
– Тише… И, кажется, ты имеешь в виду, что нам сюда нельзя. Но мы пойдем.
Тристан явно потрясен, однако он все равно следует за ней. Как она и думала, дверь выходит на аварийную лестницу сбоку здания. Она поднимает голову и насчитывает как минимум двадцать лестничных пролетов. Хорошо, что сегодня она в балетках.
– Мы пойдем на самый верх? – шепчет Тристан.
Вивьен не отвечает, просто ведет его все выше и выше. На пятнадцатом этаже у нее уже отваливаются ноги, а в боку колет.
– Минутку, – говорит она Тристану, прислоняясь к перилам.
Его щеки покраснели, по вискам стекают струйки пота.
– Это же офисное здание, где работал Мэттью? – бормочет он, тяжело дыша.
– Я просто должна была увидеть все своими глазами, – кивает она.
– Было бы легче, если бы сегодня я не носил это, – теребит он воротник новой белой рубашки.
– Я заметила, что ты приоделся, – говорит она, имея в виду его темно-синие брюки и коричневые туфли вместо привычных джинсов и кроссовок.
– Ну, не мог же я не заметить твоих не слишком тонких намеков, – закатывает глаза Тристан.
– Думаю, Мэттью одобрил бы твой внешний вид. Он всегда расхаживал в строгих костюмах, – говорит она и вдруг чувствует, как подступают слезы.
На прошлой неделе Вивьен дремала за своим рабочим столом, когда пришло письмо. Она только что приняла две таблетки парацетамола от пульсирующей мигрени – боль шла вслед за эпизодом фуги, случившимся вчера. На этот раз все продлилось недолго; она выскочила с работы в обеденный перерыв, чтобы занести посылку на почту, а очнулась уже после шести вечера, в поезде по дороге домой. Пришлось позвонить редактору и сказать, что она заболела. По крайней мере, слабый, дрожащий голос звучал убедительно. Вивьен утешала себя рассуждениями, что на сей раз эпизод был относительно безобидным и отнял у нее всего пару часов. Может, это знак, что она постепенно поправляется? Но письмо от Мелвина лишь усилило головную боль.
От: Мелвин Уильямс
Кому: Группа «Серендипити»
Тема: И снова плохие новости
Всем здравствуйте!
Мне очень жаль снова сообщать плохие вести. Но я чувствую себя обязанным поделиться с вами новостью о Мэттью. Пожалуйста, не придавайте этому слишком большого значения. Беднягу явно доконала стрессовая работа. Его компания проводит поминальную службу в эти выходные. Подробности позже. Надеюсь увидеть вас всех там.
В новостной заметке сообщалось, что двадцатидевятилетний банкир покончил с собой, спрыгнув с тридцать второго этажа в Кэнэри-Уорф. Журналист также приложила список трех других молодых банкиров, погибших таким же образом за последние шесть месяцев.
В оцепенении Вивьен перечитала сначала слова Мелвина, а затем и саму новость. Но сколько бы раз она не пробегала текст глазами, результат не менялся. Мэттью был мертв. Красивый, харизматичный, молодой Мэттью. Мертв.
Через полчаса пришел ответ Гордона.
От: Доктор Гордон Макмиллан
Кому: Группа «Серендипити»
Тема: Re: И снова плохие новости
Дорогой Мелвин!
Итак, эта новость полностью опровергает теорию Вивьен о том, что Стелла была убита в отместку за троллинг. Хотя мы не можем утверждать с уверенностью, но следует предположить, что число Мэттью было 29, а это делает его предсказание вторым сбывшимся. Жду вашу новую теорию, Вивьен.
Увидимся на поминках Мэттью.
Вивьен скрипнула зубами от легкомысленного отношения Гордона к смерти Мэттью, но отказалась ввязываться в онлайн-дискуссию и просто ответила, что увидится с четырьмя оставшимися гостями на поминках (Джанет покинула группу после похорон Стеллы).
Следующий час она потратила на распечатку всех заметок и репортажей о смерти Стеллы и Мэттью, а вдобавок дурацкой статьи под названием «Самые горячие холостяки Лондона», где писали о Мэттью, и нескольких историй о Стелле. Все это она сложила в пластиковую папку. Вечером, у себя дома, она отодвинула журнальный столик и кресла к стене своей маленькой гостиной и разложила все статьи на полу. Затем Вивьен, вооружившись маркером, тщательно проштудировала каждую, после чего села на корточки и оглядела свою работу. «Несчастный случай», «самоубийство», настаивал Мелвин, но Вивьен чувствовала, что он что-то упускает. Если бы Мэттью хотел покончить с собой, стал бы он делать это на глазах у коллег, посреди рабочего дня? В статьях сообщалось о «предполагаемом самоубийстве», но ведь его дом – прямо в центре Кэнэри-Уорф – наверняка был усеян камерами видеонаблюдения, в том числе и на крыше. Откуда же у нее возникли сомнения в том, что произошло тем днем? Она решила расследовать это сама.
Записав в блокнот последние подозрения, Вивьен вновь обыскала спальню в поисках конверта. Вытащила все ящики, опустошила дно шкафа – и плюхнулась обратно на кровать, измученная и подавленная. При взгляде на сумочку, висевшую на спинке стула у туалетного столика, ее осенило. Она отыскала маникюрные ножницы и осторожно вспорола подкладку, проделав в ней дырку, чтобы просунуть пальцы и нашарить завалившийся туда конверт. Но ничего не нашла. От злости сумка полетела на пол. Ну чего Вивьен стоило открыть конверт, пока была возможность?! Сейчас оставалось только направить весь гнев в продуктивное русло.
Отдышавшись, Вивьен продолжает подъем по лестнице.
– На какой этаж мы идем? – спрашивает следующий за ней Тристан.
– На самый верхний, тридцать второй, – бросает она через плечо и усмехается, слыша хрип Тристана.
Наконец они добираются до крыши, где их встречает еще одна металлическая дверь. Вивьен всем телом, переполненным адреналином, давит на ручку. Она выходит на крышу, и ветер мгновенно поднимает ее волосы дыбом. Неуверенно Вивьен шагает вперед, любуясь невероятным видом на Лондон – изящными изгибами Темзы, небоскребами вдали – забавным «Огурцом» и футуристичным «Шардом». Она чувствует приступ дежавю, но ощущение исчезает прежде, чем она успевает его ухватить.
– Судя по тому, что я почерпнула из статей, он должен был прыгнуть отсюда.
Она подходит к углу здания, по краю которого тянутся достаточно низкие перила, чтобы легко их перешагнуть. Вивьен достает блокнот и принимается чертить карту места преступления.
– Камеры здесь и здесь, – рисует она крестики. – А ведь здесь камеры нет…
– Вряд ли камеры его засекли. – Тристан все так и топчется в проеме, крепко держа ручку двери.
– Ты в порядке? – спрашивает Вивьен.
– В порядке. Не очень люблю высоту, – бормочет он.
Тут Вивьен замечает что-то под ногами, за перилами рядом с местом, где, по ее мнению, перелезал их Мэттью. Там что-то чернеет.
Она уже готова наклониться, но останавливается, услышав тяжелые шаги за дверью.
– Что вы здесь делаете?!
Сквозь шум ветра прорывается голос, и к ним шагает шкафоподобный дядька с выступающим лбом и одним подбитым глазом.
– Ой, простите-простите! – Прижав руку к груди, Вивьен с ужасом на лице роняет сумочку на пол – изнутри вываливаются очки для чтения и зонтик. – Кажется, мы немного заблудились. Как хорошо, что вы нас нашли!
– Заблудились, значит? – резко произносит он, но уже не таким враждебным тоном.
– Не покажете, где тут метро? – спрашивает она. – Только вещи в сумочку соберу.
– Сюда идите, – хрипло отвечает он.
Когда мужчина отворачивается, Тристан идет за ним, а Вивьен наклоняется и подбирает свои вещи – вместе с таинственным предметом из-под перил. Она запихивает все в сумку и следует за остальными через дверь. Через несколько минут их без всяких расшаркиваний оставляют одних на тротуаре.
– Как раз вовремя, – говорит Вивьен, взглянув на часы.
– Неужели это было так необходимо? – восклицает Тристан, следуя за ней к мемориалу.
– Да, я так думаю, – отвечает она, наслаждаясь его удивлением.
Они идут молча. Наверное, не стоит рассказывать Тристану о том, как накануне Вивьен ездила на станцию «Слоун-сквер» – туда, где погибла Стелла. Ее поиски принесли плоды. Вивьен обнаружила у входа в метро две лестницы, ведущие к двум концам платформы. Стелла упала с левого края, в то время как большинство пассажиров садились с правого. Почему она была там совсем одна – где как раз не было камер видеонаблюдения?
Они уже у ресторана. Тристан придерживает дверь, и Вивьен приятно почувствовать новизну: наконец-то она на светском мероприятии не одна, а в чьей-то компании. Не придется тратить время на мучительный поиск хоть одного знакомого лица.
Их проводят сквозь фойе в главный зал ресторана, где выстроился ряд из пятидесяти стульев. Напротив них повесили большую фотографию потрясающе красивого Мэттью. Первый ряд уже занят женщинами, вокруг также расположилось несколько хорошо одетых мужчин, но в остальном посетителей на удивление мало. Мелвин машет им рукой со своего места в конце зала, и они пробираются к нему.
– Плачущие вдовушки, – шепчет Мелвин, указывая на женщин в первом ряду. – Как вы думаете, Мэттью встречался с ними всеми?
Тристан окидывает взглядом восемь красавиц в коротких черных платьях и на высоких каблуках. Женщины аккуратно промокают глаза салфетками, глядя на фотографию Мэттью, хором шмыгают и вздыхают, растерянно перешептываются.
– Я бы не удивился, – бормочет он, сжимая и разжимая правую руку на колене.
– Какая трагедия, – шепчет Вивьен. – У него было все…
«Может ли кто ходить по горящим угольям, чтобы не обжечь ног своих?»[8] – приходит в голову Тристану.
– Значит, его числом было двадцать девять, – объявляет Гордон из заднего ряда, сжимая длинными пальцами спинку стула Тристана.
– Здравствуйте, Гордон. Обсудим это позже? – резко бросает Вивьен, и Гордон откидывается назад, фыркая, как недовольный подросток.
Звук захлопнувшейся двери заставляет Тристана обернуться – в глубине зала он видит Джанет. По крайней мере, он думает, что это Джанет. На женщине приталенное черное платье с высоким воротом и каблуки, широкополая черная шляпа, ниспадающая вуаль. Тристан подталкивает Вивьен и кивает в сторону Джанет.
– Чуть-чуть перебор… – бормочет она, и он еле удерживается от смешка.
Вивьен пробует помахать в сторону Джанет, но та уже нашла себе место в конце зала. Наступает тишина. Невысокий загорелый мужчина с золотым кольцом на мизинце подходит к подиуму и начинает возиться с микрофоном. Заметив на нем безупречно белую рубашку и идеально сидящий костюм, Тристан краснеет. У него самого после утренней прогулки с Вивьен пятна от пота под мышками и еще серое пятно на рубашке спереди (неудачно облокотился на перила лестницы). По сравнению с этим мужчиной Тристан чувствует себя грязным школьником. Он качает головой: зачем только Вивьен вынудила его нарядиться?
– Спасибо всем, что присоединились к нам в этот печальный день, – произносит мужчина. – Как вам всем наверняка известно, меня зовут Кеннет Уайзман. Мэттью работал у меня последние пять лет.
С едва скрываемой завистью он говорит о «непринужденном обаянии» Мэттью в общении как с клиентами, так и с коллегами. Затем – почти с наслаждением – расписывается в своем удивлении от того факта, что Мэттью «скрывал глубокую депрессию».
«Глубокая депрессия, глубокая депрессия, глубокая депрессия». Слова доносятся до ушей Тристана и оседают на языке. Он ловит себя на том, что снова и снова беззвучно произносит звук «д». Это как поэзия, как барабанная дробь. Сложно остановиться. Поэтому он заставляет себя оглядеть зал, оценить «плачущих вдовушек» в первом ряду. Восемь женщин. Пятьдесят процентов из них – блондинки, тридцать семь с половиной процента – брюнетки, двенадцать с половиной процента – рыжие. Математические вычисления возникают в голове без малейших усилий. С Тристаном такое случается, стоит ему оказаться в помещении, полном людей (что происходит нечасто): он машинально высчитывает процент мужчин или женщин, процент людей в очках и так далее. Простота и неопровержимое постоянство цифр всегда успокаивают его беспорядочные мысли.
– Думаю, прекрасная Робин хотела бы сказать несколько слов, – объявляет начальник Мэттью.
Тристану приходит в голову ведущий ток-шоу, представляющий очередную голливудскую старлетку. Одна из полусотни процентов блондинок встает и, покачиваясь, идет к микрофону.
– Привет всем, и спасибо, что пришли, – шепчет она, прижимая к горлу платок, словно героиня старого французского фильма. – Я Робин, девушка Мэттью.
При слове «девушка» по первому ряду прокатывается волна недовольства.
– Я просто хочу сказать, что он действительно был внимательным, щедрым, замечательным парнем. Он стал бы фантастическим мужем. – Пауза для преувеличенно скорбного вздоха, а затем – финал: – Мое сердце разбито.
Робин кажется опустошенной, но слова звучат четко, словно отрепетированные. Ее глаза идеально накрашены и не выглядят ни опухшими, ни покрасневшими. Она скромно склоняет голову и возвращается к первому ряду, цокая каблуками. Вот и вся любовь. Начальник Мэттью приглашает угощаться шампанским и канапе, и скорбящие берут свои пальто, покидая ряды стульев. Вся поминальная церемония продлилась не больше десяти минут.
– Ну, значит, шампанское и канапе.
Вивьен встает, и Тристану ничего не остается, кроме как встать и пойти за ней.
Направляясь к барной зоне, они проходят мимо Джанет в заднем ряду. Та сидит, опустив голову и облокотившись на колени. Тристан бросает взгляд на Вивьен: может, поговорить с ней?
– Э-э… Вы в порядке, Джанет? – наклоняется к ней Вивьен, пока мимо, ворча, проходит Гордон.
– Мне нужна минутка, – раздается голос из-под вуали.
– Мы подождем тебя в баре. – Мелвин касается ее плеча и жестом приглашает остальных следовать за ним.
Он выходит за дверь и устремляется к высокому столу, где уже сидит Гордон.
Пока Мелвин занимает один из барных табуретов, Тристан замечает, что тот выглядит иначе. Определенно стройнее; явно моложе; и на нем твидовый костюм-тройка. Тристан, конечно, не эксперт в стиле, но ему кажется, что галстук-бабочка – тоже перебор.
– Надо сказать, выглядите весьма элегантно, – замечает Вивьен, устроившись на табурете.
– Не слишком? – спрашивает Мелвин, положив руку на свой подтянутый живот.
– Очень стильно, – скучающе кивает Гордон.
– Спасибо. Мой коллега, Кристиан, немного меня преобразил.
При упоминании имени Мелвин слегка меняется: грудь выпячивается вперед, а лицо озаряется, словно внутри загорелся свет.
– А как там Мэри? – спрашивает Вивьен.
– О, вообще-то, неважно. Увы, понадобился еще один курс химиотерапии, зато сейчас ей лучше, – бормочет Мелвин, затем извиняется и уходит на поиски уборной.
– Кто-нибудь видит эти канапе? – спрашивает Вивьен.
Тристан наблюдает, как она оглядывает помещение. Сейчас полдень. Она привыкла завтракать в полседьмого утра – миской гранолы с горстью ягод – и конечно, уже нагуляла аппетит (по ее собственному выражению). Вивьен поднимает взгляд и гордо улыбается ему: да, в рубашке и брюках он действительно шикарен. Честно говоря, за последние несколько месяцев Тристан словно обрел вторую маму. Когда Вивьен спросила его о блогах после похорон Стеллы, он был уверен, что ей просто требуется бесплатная консультация. Он уже открыл рот – сослаться на занятость, но тут ее слова «боюсь, я не успеваю за современным миром» заставили его призадуматься. Вивьен была так холодна, когда они впервые встретились на улице. Сплошной лед и острые грани. Но постепенно она на его глазах оттаяла, и он увидел в ней то, что она наверняка усиленно скрывала. Тристан дал ей свою визитку и, не успев опомниться, уже сидел напротив Вивьен в душном маленьком кафе в Ватерлоо. Встреча вызывала в нем мандраж, но, как только они начали общаться, произошло нечто неожиданное. Он получал удовольствие. Вивьен была усердной, внимательной ученицей, она задавала толковые вопросы и схватывала идеи на лету. И она действительно слушала, когда он говорил, слушала с широко распахнутыми голубыми глазами, впитывая каждое слово. С тех пор они видятся каждое воскресенье, и Тристан с нетерпением ждет новых встреч.
– Не против немного помочь? – резко спрашивает Джанет, протягивая Тристану руку в шелковой перчатке.
Он слезает со своего табурета, а она цепляется ногой за перекладину табурета рядом и пытается подтянуться.
– Ну же! – стонет она, крепче сжимая его руку.
На Тристана приходится большая часть ее веса – а ведь за последние три месяца она изрядно пополнела. Он слышит смешок Гордона, когда рука Джанет начинает выскальзывать из перчатки. Поддерживая женщину изо всех сил, Тристан поднимает взгляд и видит в глазах Вивьен форменное озорство.
Тут Джанет медленно заваливается набок. Ее шляпа летит на пол, вуаль, колыхнувшись, опускается сверху.
– Ловлю!
Мелвин вдруг возникает сбоку от Джанет, легко помогает ей взгромоздиться на табурет и даже подбирает нелепую шляпу.
– Спасибо, Мелвин, – говорит Джанет. – Эти чертовы перчатки вечно соскальзывают! Хотела надеть кожаные, но нашла только эти.
Она запихивает провинившиеся перчатки в сумку и достает маленькое зеркальце, чтобы поправить прическу.
Услышав слова Джанет, Вивьен резко вскидывает голову и с потрясением вглядывается в Тристана.
– Что? – беззвучно спрашивает он.
Но тут появляется официант с подносом блинчиков с копченым лососем, а за ним подходит еще один, разнося шампанское.
– Не откажусь, – говорит Джанет, беря себе три блина и сразу два бокала. – И еще обеденное меню, будьте любезны.
Гордон откашливается.
– Итак, теперь у нас больше доказательств, – начинает он, поглядывая на официантов: те, к счастью, уже направляются к столику «плачущих вдовушек».
– Доказательства? Вы имеете в виду трагическое самоубийство Мэттью? – басит Мелвин.
– Точно. Число Стеллы оказалось верным, а теперь подтвердилось и то, что число Мэттью действительно было «двадцать девять»… – говорит Гордон.
– Я думала, Мэттью не открывал конверт, – вмешивается Вивьен.
– Он нам так и сказал в винном баре, но после того, как вы все ушли, он признался мне, что видел число – двадцать девять, – серьезно говорит Мелвин.
– Я так и знала! – плачет Джанет, шатаясь на табурете, как гигантская неваляшка.
– Что он еще сказал? – спрашивает Вивьен.
– Бедный парень был в ужасе, – отвечает Мелвин. – Я пытался его переубедить, но, похоже, он уже страдал от депрессии.
– Должно быть, эта мысль мучила его, – бормочет Тристан, представляя Мэттью на крыше.
Его взгляд скользит к столу с «вдовушками». Восемь! Тристан не уверен, что за всю жизнь хотя бы говорил с восемью красивыми женщинами, не говоря уже о свиданиях. И почему Мэттью не мог быть счастлив хотя бы с одной из них? Тристан был счастливее всех, когда встречался с Элли, – он обожал ее щербатую улыбку, буйные кудри и хриплый смех. Он отдавал ей всего себя. Но ей оказалось мало.
Тристан часами пытался ответить на вопрос матери: «Чем ты ее отпугнул?» Единственный ответ, который он смог найти, заключался в том, что он слишком сильно любил. Когда они только познакомились, он читал ее любимые книги, слушал ее любимые фолк-группы, даже позволял ей выбирать ему одежду, например льняные рубашки и даже футболку-варенку вырвиглазного цвета.
Когда они были вдвоем, в отношениях царила идиллия. А вот когда вмешивались другие люди, все сразу шло наперекосяк. Сестра Элли хронически болела – то попадала в больницу, то выписывалась из нее. Элли могла в любой момент сорваться из дома после телефонного звонка. Коллеги по школе постоянно тащили ее куда-нибудь выпить после работы. Поначалу та приглашала Тристана присоединиться, но он даже сейчас содрогается, представляя, как ее друзья-учителя смеются над шутками, понятными им и Элли, но не ему. А уж директор школы не переставал жутко пялиться на Элли, хотя рядом были его гламурная жена и маленький ребенок. Через какое-то время Тристан начал искать отговорки, чтобы не проводить вечер в такой компании.
– Они тебе не по душе? – наконец спросила Элли, когда Тристан сослался на мигрень в день рождения директора.
– Я просто им не доверяю – и думаю, тебе тоже не стоит, – признался он.
– Знаю, ты обо мне заботишься, но иногда это немного угнетает, – сказала она ему. – Ты будто видишь в каждом только худшее.
Тристан пообещал дать ей больше свободы и присмотреться к ее друзьям. Они с Элли поехали в отпуск – последняя попытка спасти отношения. Как ему показалось, отпуск прошел гладко, но через неделю после возвращения Элли порвала с ним.
– Я возьму шарики аранчини для начала – две порции, пожалуйста, – затем бургер с картошкой фри и луковые кольца, – говорит Джанет официанту.
Вивьен и Мелвин заказывают сэндвичи, а Гордон просто нетерпеливо отмахивается.
– Интересно, есть ли здесь кто-нибудь из родных Мэттью? – говорит Вивьен, оглядывая зал.
Тристан ищет глазами какую-нибудь пожилую пару или людей с такими же темными глазами, как у Мэттью, – брата или сестру. Но повсюду только «плачущие вдовушки» да коллеги в строгих костюмах.
– Возможно, они не были близки… – пожимает плечами Гордон.
– Это не оправдание, чтобы не являться на поминки, – резко говорит Вивьен.
Тристан представляет своих родителей на похоронах единственного ребенка. Он так и видит крепкие плечи отца, втиснутые в старый костюм, который уже много лет был ему не впору. Он не может представить, как тот плачет; нет, он, скорее всего, пойдет в бар и попытается залить горе. А мать купила бы новое платье по случаю – вероятно, с ярким цветочным рисунком, и вот она бы точно плакала. Но Тристан вдруг запрещает себе представлять дальше. После того, что он обнаружил дома в коробке, легко думать, что они вообще не так отреагируют. Может, пожмут плечами, да и заживут как прежде.
А что насчет Элли? Тристан гадает, пошла бы бывшая девушка на его похороны. Возможно, такое потрясение наконец заставит ее понять, что она фатально ошиблась. Что Тристан тоже стал бы фантастическим мужем – так ведь Робин сказала о Мэттью. Но уже будет слишком поздно. Внезапно сердце Тристана бешено колотится. Адреналин захлестывает. Ему не усидеть на месте.
– Я на минутку, – бормочет он, чуть не падает с табурета и направляется к двери.
На улице он сворачивает направо, едва не врезаясь в большое растение. Колючая листва, похожая на пальмовые листья, цепляет за плечо, но одновременно скрывает его из виду. Присев, Тристан с закрытыми глазами начинает считать.
– Ты в порядке? – спрашивает голос из темноты, и Тристан чувствует руку на своем плече.
– Прочь! – резко произносит он, с силой сбрасывая чужую ладонь.
– Да ладно тебе, приятель, не напрягайся, – говорит мужчина, по-видимому не испугавшись; Тристан улавливает сильный северно-английский акцент, странную смесь джорди и ланкаширского. – Я просто постою здесь, пока тебе не полегчает.
Тристан делает семь глубоких вдохов, потом неохотно открывает глаза и смотрит на мужчину – тот теперь сидит на корточках перед ним. Он смотрит не на Тристана, а сквозь него, явно погруженный в свои мысли. Мужчина – примерно ровесник Мэттью, одет в костюм (слишком широкий в плечах и пошитый из дешевой, блестящей ткани; Мэттью ужаснулся бы). От того, как его волосы зачесаны назад, все лицо кажется пластмассовым. У Тристана возникает иррациональное желание протянуть руку и потрогать кожу. Брюки мужчины задрались, и Тристан замечает, что один носок на нем черный, другой – темно-синий.
– Спасибо. Я в порядке, правда, – говорит Тристан. – Простите за беспокойство.
– Никакого беспокойства, – отвечает мужчина, сверкнув рядом маленьких, острых зубов. – Гарет Аткинсон.
Он протягивает руку. Тристан пожимает ее, стараясь не отвернуться, когда его обдает резким запахом пива.
– Ты хорошо знал Мэтти? – спрашивает он Тристана.
– Э-э… не слишком, – бормочет Тристан, но Гарет не слушает: он просто ищет повод поговорить о «Мэтти».
– Вообще-то, он ненавидел, когда его так называли, – начинает он, сложив руки, словно в молитве. – Мы вместе учились в школе. Не виделись много лет, но вот несколько месяцев назад случайно столкнулись. Он, конечно, был этому не рад. Еще бы!
– В смысле? – У Тристана начинают болеть колени, и он слегка переминается с ноги на ногу.
– Я не то чтобы был любезен с ним в школе. Но ты бы его видел: эти толстые очки, постоянно мокрый нос… – продолжает Гарет. – Хотя ничто не оправдывает травлю. Теперь я это знаю.
– Нет, не оправдывает, – кивает Тристан, вспоминая собственное детство.
– Детство Мэтти выпало просто ужасное. Его мать была, не побоюсь этого слова, злом во плоти. Бог знает, через что она заставила его пройти за закрытыми дверями. Но ему удалось сбежать от нее, от всех нас. Очень грустно, что все так закончилось.
– Ты в порядке, Тристан? – раздается голос сверху.
Тристан поднимает взгляд и видит Вивьен, стоящую над ними обоими. Быстро кивнув Гарету на прощание, Тристан встает и следует за ней.
Гордон видит, как Тристан возвращается к столу с покрасневшими глазами и более бледным, чем обычно, лицом. Элизабет часто обвиняет Гордона в отсутствии эмпатии, поэтому он рад, когда определяет, что Тристан опустошен из-за смерти Мэттью. Однако это само по себе озадачивает. Они, кажется, не были близки, и более того: Гордон не помнит, чтобы эти двое вообще разговаривали друг с другом на званом ужине или в винном баре три месяца назад. Гордон хмурится. Сколько бы он ни наблюдал за людьми, многие остаются для него загадкой. Слава богу, он принадлежит миру науки, где все строится на непреложных фактах. И потом, он здесь не для того, чтобы гадать о социальных навыках Тристана или его ориентации. У него, как говорится, есть дела поважнее.
– Все нормально, приятель? – спрашивает Мелвин, протягивая Тристану и Вивьен по бокалу шампанского.
Каждый из их компании уже выпил по пять бокалов. Гордон все еще не отошел от первого. Шампанское не так калорийно, как красное вино, но его легкая, игристая натура позволяет быстро переборщить с ним; сегодня Гордону лучше быть начеку.
А вот Джанет, очевидно, не волнуется по поводу калорий, судя по тому, как она вливает в себя шампанское и вгрызается в бургер. Исподтишка взглянув на ее тело, Гордон замечает, что задница практически поглощает маленький табурет. За три месяца Джанет набрала стоуна[9] два, а ее кожа приобрела нездоровый цвет, который часто выдает тех, кто употребляет спиртное с завидной регулярностью.
– С ним все в порядке, – отвечает Вивьен Мелвину. – Так что вы говорили?
– Мэттью – четвертый банкир, ушедший вот так за последние полгода. Эти ребята испытывают невероятное давление. Я не должен этого говорить, но мы разузнали, что он принимал антидепрессанты и каждую неделю ходил к психологу, – серьезно говорит Мелвин. – В прошлый раз, когда я с ним общался, он упоминал о проблемах на работе. Просто ужасно.
– Да-да, это очень печально, – кивает Гордон, – но, думаю, главное все же то, что число Мэттью – уже второе сбывшееся. Теперь можно с уверенностью предполагать, что и остальные числа верны.
– Но как кто-то мог знать, что Мэттью умрет именно таким образом? – спрашивает Тристан.
– А может, он не спрыгнул. Может, его столкнули, – говорит Вивьен, доставая из сумки свой дурацкий блокнот.
– Ты же не думаешь, что Стеллу и Мэттью убили? – спрашивает Мелвин.
– Я размышляла об этом, и да, это может быть одним из объяснений, – отвечает Вивьен и откашливается, по-видимому готовясь пуститься в монолог.
– Кого вообще волнует, как это происходит! – вмешивается Джанет, не отрываясь от бургера. – Это просто происходит. Нам нужно смириться.
– Ну вот я, например, не сдамся без боя, – говорит Гордон.
– Другая теория может заключаться в том, что числа не предупреждали об убийствах, а фактически подталкивали людей к смерти, – предполагает Тристан.
– Имеете в виду самоисполняющееся пророчество? – спрашивает Гордон, наклоняясь ближе к Вивьен, чтобы увидеть рисунки в ее блокноте (что-то вроде карты со множеством крестиков).
Она тут же закрывает рисунок рукой и кивает:
– Интересная мысль, Тристан. Я вполне могу это представить. Учитывая, что Мэттью страдал от депрессии. Узнав, что жить ему осталось совсем недолго, он просто потерял рассудок.
– Взял дело в свои руки, можно сказать, – бормочет Гордон, больше для себя, чем для остальных.
– А как же Стелла? – спрашивает Мелвин. – Нет ни одной улики, доказывающей, что она сама прыгнула под поезд метро.
– Разве нет? У нее явно были психические проблемы… – говорит Тристан.
Гордон вздыхает и нетерпеливо качает головой. Его постоянно поражает интеллектуальная несостоятельность всей этой группы. Но, вероятно, именно на это и рассчитывал таинственный организатор званого ужина.
– Одна из теорий, над которой я работаю, заключается в том, что хозяин званого ужина затеял социальный эксперимент, – произносит он.
– Социальный эксперимент? – переспрашивает Джанет.
– Вы слыхали о Стэнфордском тюремном эксперименте? – Он говорит медленно и четко, чтобы группа поспевала за ним. – В тысяча девятьсот семьдесят первом году была создана имитация тюрьмы. Участникам эксперимента назначили роли надзирателей и заключенных. В итоге все они слишком серьезно отнеслись к своим обязанностям: надзиратели проявляли жестокость и агрессию, заключенные впали в депрессию, и эксперимент пришлось прервать.
– Какое, черт возьми, отношение это имеет к нам?! – резко бросает Джанет.
– Организаторы эксперимента ставили перед собой вопрос: как определенная ситуация влияет на поведение людей? Возможно, в эксперименте «Серендипити» вопрос звучит иначе: как влияет на людей знание даты их кончины? – предполагает Гордон, но затем закусывает губу: он не планировал рассказывать так много.
– А потом нас всех убивают, одного за другим?! – кричит Вивьен. – Это же неэтично! Никто не одобрит такой эксперимент, Гордон.
– Просто смешно, – поддерживает Джанет.
Гордон делает глубокий вдох. Нет смысла объяснять им дальше свою теорию. Они просто не способны понять. Но Вивьен права насчет этики, такой эксперимент не одобрили бы в научном сообществе. Однако Гордон считает, что он проводится вне их юрисдикции.
– Возможно, с нами поработал экстрасенс, – внезапно произносит Джанет, уже прикончив бургер с картошкой фри.
– Не смешите, – увещевает Гордон.
– Я серьезно! В подростковом возрасте я ходила к экстрасенсу. Она так много знала! Я ей и слова не сказала, а она уже знала, что у меня есть младшая сестра, что моя тетя Маргарет недавно скончалась. Она предсказала, что я выйду замуж за мужчину старше меня, чье имя начинается на Б, и стану успешной бизнесвумен…
– Наверное, она всем это говорила, – хмыкает Вивьен. – Мы писали репортаж об экстрасенсах-мошенниках. Это настолько крупный бизнес, что ради подсказок они готовы на все: роются в ваших записях, ищут информацию в соцсетях, расспрашивают друзей.
– Ну, как я уже сказала, вряд ли это теперь имеет значение, – пыхтит Джанет. – Пошел мой обратный отсчет, и я собираюсь извлечь из остатка жизни максимум пользы.
Все на мгновение замолкают. Но тут Вивьен вздрагивает.
– Мне снятся тревожные сны о званом ужине. Этот стол с виноградными лозами над ним, молчаливые официанты и странные картины на стене… – вспоминает она, розовея щеками, вероятно от шампанского, и затем перелистывает несколько страниц блокнота, к виденным Гордоном наброскам. – Я пыталась вспомнить, что именно изображалось на том необычном рисунке. Там было множество животных, одетых как люди, и они располагались так, как рассадили нас. Моему месту соответствовал орел, а месту Тристана, помню, две дерущиеся собаки, – говорит она, переворачивая блокнот и показывая им рисунки орла с весами и собаки, замахнувшейся кулаком.
– Я совсем забыл об этом, – качает головой Мелвин. – Кажется, на моем месте был кот, курящий трубку.
– А у меня – поросенок. Чертовски очаровательно! – фыркает Джанет и делает большой глоток шампанского.
Вивьен что-то строчит в блокноте, а затем выжидающе смотрит на Гордона.
– Кажется, на моем был изображен павлин в цилиндре, но я уверен, что это не имеет никакого значения… – говорит он.
Но Мелвин уже обсуждает с Джанет стейк, а Вивьен перебирает какие-то бумаги, положив их себе на колени. Гордон никому об этом не болтал, но званый ужин изменил его жизнь. После того как Элизабет узнала маленький секрет мужа, она взяла с него обещание обратиться к психологу. Гордона передергивало от этой мысли. Какой-то зазнайка с дурацким дипломом психолога не мог быть ничем ему полезен. Но Элизабет не сдавалась, поэтому он сказал, что записался на еженедельный сеанс, назвал имя психолога. Каждое субботнее утро он прощался с женой и проводил восхитительный час на тренировке в спортзале в Ричмонде. Только это ему и нужно было для самосовершенствования. Все шло идеально, пока Элизабет не провела собственное расследование и не обнаружила, что доктор Леонард Маккой на самом деле персонаж «Звездного пути», а не психолог, специализирующийся на расстройствах пищевого поведения. Последние три месяца он спал в гостевой комнате, и его игнорировали как жена, так и дочь; последняя не знала о ссоре, но неизменно считала Гордона виноватым.
Этот остракизм возымел эффект, обратный тому, на который могла бы надеяться Элизабет. Гордон наслаждался свободным временем для размышлений и невмешательством семьи в его привычный распорядок дня. Он всегда стремился к тому самому совершенству, как физическому, так и моральному, и вот теперь начал задумываться, не сдерживают ли его определенные жизненные обстоятельства…
Единственным негативным моментом стало то, что больше его не звали на телевидение. Похоже, его недавнее маленькое фиаско подорвало доверие продюсеров, и звонки прекратились. Он даже сам позвонил им, чтобы предложить свою версию «ватной диеты», которую в последнее время так усердно использовали некоторые недалекие модели. Ему обещали перезвонить, а уже на следующее утро Гордон с ужасом увидел по телевизору самодовольное лицо доктора Беверли Букер – та объясняла, почему «ватная диета» опасна и неэффективна. Когда его возмущение улеглось, Гордон пришел к выводу, что телешоу, вероятнее всего, лишь добавляло ему стресса и что он мог бы тратить время более разумно.
На прошлой неделе, когда Мелвин прислал электронное письмо с новостями о Мэттью, Гордон сидел на кровати в гостевой комнате с ноутбуком на коленях. Он знал, где расположен офис Мэттью; сам недавно был в этом районе на семинаре «Мультивитамины: величайшая афера в мире». В тот день он проходил мимо многоквартирного дома и вспомнил, как Мэттью на званом ужине с гордостью произнес название своего банка. Губы Гордона расплылись в улыбке, пока он читал письмо; улыбку вызвало воспоминание о том, как самодовольная Вивьен строила нелепые теории о смерти Стеллы. Она была так горда собой! Но оказалась досадно далека от истины. После этого Гордон еще добрых полчаса просидел на кровати, в размышлениях, пока не принял решение. Он согласился прийти на панихиду по Мэттью под предлогом того, чтобы почтить его память, но на самом деле это была просто вылазка за информацией. Ему требовались все факты, прежде чем приступить к реализации планов. Гордон был убежден, что званый ужин устроило тайное научное общество. О нем шептались все вокруг еще в университетские времена. Присоединиться к нему можно, только решив интеллектуальную задачку, не похожую ни на одну другую. «Серендипити», числа, конверты – все это и есть вызов, брошенный Гордону. И он его примет. На самом деле он сделает даже больше, чем требуется. Ему просто нужно следить за этой группой, узнать числа участников, оценить их реакцию и собрать всю возможную информацию. А затем он сделает свой ход.
Гордон собирается спросить Вивьен о ее числе, но громкие голоса из-за соседнего стола мешают разговору. Этот стол принадлежал гарему Мэттью – так Гордон теперь называет женщин.
– Что ты там вякнула?! – кричит Робин, назвавшаяся девушкой Мэттью.
– Тебе нет до него дела. Ты просто ищешь жалости к себе – и еще одного богатого банкира, – отвечает другая, шатенка, стирая крупную слезу с прыщавого лица.
– И кого же он тогда любил? Думаешь, тебя? – шипит Робин сквозь зубы.
– Да, – хрипло говорит женщина и заливается новым потоком слез.
– А мне он говорил, что любит меня, – печально говорит третья – с кудряшками, – похлопывая Робин по спине.
– Да брось, Наталия, ты вообще познакомилась с ним в «Тиндере». Ты разве не подозревала, что он встречается с другими девушками? – спрашивает Робин, ее слова преисполнены возмущения.
– Ой, заткнись! Ты понятия не имеешь, что было у нас с Мэттью. Мы делали вместе то, чего я никому, кроме него, не позволяла! – резко бросает Наталия, а потом так же резко краснеет и бежит в дамскую комнату.
– Не волнуйся, дорогая! Мы все знаем, какие у него были вкусы! – кричит ей в спину Робин.
Гордон и остальные возвращаются к своей беседе лишь тогда, когда босс Мэттью подходит «утешить» Робин – ее глаза при этом абсолютно сухие.
– Мне кажется, изображения животных могут быть подсказкой, – говорит Вивьен, просматривая записи в блокноте. – Я почти уверена, что картина была просто приклеена к обоям, а еще такие же животные были на наших сервировочных карточках…
Гордон тяжело вздыхает. Лучше вернуть разговор в нужное русло.
– Итак… Вам интересно, кто следующий? – спрашивает он, оглядывая стол.
– «Кто следующий»? Что вы имеете в виду?! – огрызается Тристан; в его голубых глазах неожиданная угроза.
– Ну, мы знаем, что мое число – пятьдесят три. Мне отмерен минимум год, максимум два. У Джанет – четыре месяца.
Где-то в глубине души Гордон слышит предостерегающий тон Элизабет, но его больше не волнует, что о нем подумают; пора подойти к делу как ученый, взвесив все факты.
– Гордон… – стонет Мелвин, глядя на Джанет. – Я уверен, что Джанет…
– О дорогуша, не стоит меня защищать. И так ясно, что я следующая, и я уже решила использовать оставшееся у меня время с толком, – невнятно произносит Джанет, затем встает, хватает недопитую бутылку шампанского и идет к столику молодых банкиров.
Что за нелепая женщина!
– А что по остальным? – Гордон переводит взгляд с Тристана на Вивьен.
– Я открыл свой конверт, – вставляет Тристан. – Мое число – сорок пять, если хотите знать. Сейчас мне тридцать восемь. – Он даже не поднимает взгляд на Гордона.
– Сорок пять? О, да у вас куча времени… – говорит Гордон.
– Ты мне этого не говорил, – восклицает Вивьен. – Я думала, ты тоже потерял…
– Я не хотел тебя волновать, – отвечает Тристан. – У меня впереди еще много лет – почти вдвое больше, чем было у Стеллы, – хотя я все равно не верю в этот фарс.
Вивьен хватает Тристана за руку:
– В сорок пять все равно рано умирать!
– Вы нашли свой конверт, Вивьен? – вмешивается Гордон.
– К сожалению, нет. – Она не сводит глаз с Тристана. – Я снова обыскала дом, но, по всей видимости, придется смириться с тем, что он пропал.
Гордон делает глубокий вдох, сдерживая раздражение.
– Может, тебе лучше не знать. У меня тоже нет конверта, – говорит Мелвин. – Должно быть, оставил в ресторане.
Гордон наблюдает за ним, его рука тянется к нагрудному карману пиджака, к конверту с именем Мелвина. Стоит ли его доставать?
– Лично я предпочитаю руководствоваться всеми фактами, – говорит он, наблюдая за реакцией Мелвина, но тот выглядит таким же безразличным, словно смотрит какое-то реалити-шоу, лишь слегка забавное.
Затем Мелвин лезет за телефоном, глупо улыбается и начинает что-то набирать. Ну что ж, решение принято. Гордон пока что не станет показывать ему конверт.
– Пожалуй, я пойду. Меня ждут насыщенные выходные.
Гордон пожимает руку Тристану и Вивьен и машет Мелвину, который все еще погружен в переписку.
Потом слезает с табурета и идет к дверям.
У него впереди много работы.
Памятуя о конфузе с барным табуретом, Джанет не пытается снова на него взобраться. Вместо этого она замирает у стола, поближе к самому высокому банкиру, и ставит перед ним бутылку.
– Не возражаете, если я спрячусь здесь на минутку? – спрашивает она, наклонив голову набок, когда мужчина поворачивается к ней. – Сегодня мне попалась весьма унылая компания.
– Конечно же, мы не против, – отвечает мужчина и поправляет очки, словно чтобы лучше ее разглядеть. – Я Джонатан.
Он представляет остальных троих мужчин за столом. Один – невысок, другой – волосат, третий – начальник Мэттью. Она даже не пробует запоминать их имена. Да и зачем? Ее цель – Джонатан. Ей редко нравятся мужчины ниже шести футов, а в нем, по ее прикидкам, как раз добрых шесть футов и два дюйма[10]. Очки и рябая кожа – это, конечно, минус, но все же…
– Я так понимаю, вы работали с этим красавчиком Мэттью? – спрашивает она мужчин, которые с радостью разливают по бокалам принесенное шампанское.
– Верно, – отвечает ей невысокий. – Он был в своем деле хорош и знал это. А на фондовом рынке и вовсе не ведал пощады.
– Правда? – мурлычет она. – Расскажите-ка подробнее! Фондовый рынок всегда меня завораживал. – Она изо всех сил пытается кокетничать, но кажется неискренней даже себе самой.
– Давайте лучше не будем говорить о делах, – милостиво вмешивается Джонатан. – И как же вы познакомились с нашим Мэттью? Полагаю, вы не одна из его жертв?
Джанет открывает рот, чтобы ответить, но тут остальные мужчины разражаются смехом. Она стискивает зубы и изо всех сил старается тоже хихикнуть.
– Честно говоря, вы не в его вкусе, – грубо замечает волосатый и косится на стол подружек Мэттью.
– Даже не заглядывайся туда, друг мой. Они тебе не по зубам, – говорит Джонатан.
– Но они так расстроены! Уверен, им нужна жилетка, чтобы поплакать. – С этими словами и бодрым смехом волосатый берет бутылку Джанет и идет к «вдовушкам».
– Будет забавно взглянуть, как они его отошьют, – хихикает босс Мэттью.
У Джанет нет времени на все эти глупости. Так что она решает быть напористее.
– Вы, банкиры, все такие же шалунишки, как Мэттью? – шепчет она Джонатану, положив руку ему на плечо.
– Вы шутите? Только не Джонни, – вмешивается невысокий. – Этот умеет говорить лишь о своей жене и детях. Он среди нас самый воспитанный.
Джанет старается дышать размеренно. Как всегда, выбрала не того… И шампанского лишилась… Оглядываясь, она видит, как банкир наливает Робин игристое и сочувственно кивает в ответ на ее болтовню.
– А вот мои малыши, – говорит Джонатан, показывая ей на телефоне фотографию троих рыжеволосых детей.
– О, они прелесть, – кивает она. – Вы, должно быть, очень ими гордитесь.
– Горжусь! – Он восторженно смотрит на фотографию, видимо не слыша ее дежурного ответа.
– Закажем еще шампанского? – предлагает Джанет, но Джонатан уже листает фотоальбом, показывая новые снимки отпрысков, напоминающих братьев Уизли.
– А у вас есть дети? – спрашивает он.
Вопрос, который Джанет обдумывает уже больше двадцати лет… Какой ответ ей сегодня дать? Легкомысленный, шутливый, серьезный, честный? Может, просто пофлиртовать и сменить тему?
– Нет, – коротко и ясно отвечает она.
– Семья – это лучшее, что может быть у человека, – говорит Джонатан. – Какие ваши годы! Сейчас женщины и в пятьдесят рожают.
Джанет пытается не огрызнуться в ответ на явное оскорбление.
– Моя жена подумывает о четвертом… – говорит начальник Мэттью, и банкиры пускаются обсуждать преимущества четного количества детей.
«У Джанет – четыре месяца…» – проносятся в ее голове слова Гордона. Этого времени не хватит, чтобы родить ребенка. Даже если бы она могла забеременеть. Когда она вышла замуж за Билла, друзья и родственники начали ее донимать – вероятно, из самых лучших побуждений. Они расспрашивали, когда Джанет с мужем планируют беременность; вскидывали брови, когда она просила стакан воды в винном баре… Сначала она отшучивалась: ей ведь чуть-чуть за двадцать, надо сначала наработаться… У Билла были подросшие дети от первого брака, поэтому на новых он не настаивал. Когда ей исполнилось тридцать пять, стойкого желания иметь детей так и не появилось, просто она поняла: сейчас или никогда. К тридцати шести она забеременела и не слишком обращала внимание на растущий живот – пока на двадцатой неделе не почувствовала, как малышка шевелится. Но всего через несколько дней случилось немыслимое: у нее начались ранние роды, матка разорвалась, все вокруг потемнело… Потом она очнулась. «Джейни, слава богу, ты жива!» – прорыдал Билл, уткнувшись ей в шею. А потом акушерка объяснила, что опасность была столь велика, что Биллу пришлось выбирать между ней и ребенком. «Он выбрал неправильно», – сказала Джанет. Та женщина печально покачала головой, а затем нанесла ей последний удар: чтобы остановить кровотечение, сказала она, хирургу пришлось провести экстренную гистерэктомию. У Джанет больше никогда не будет детей. Следующие три дня она провела между бодрствованием и сном, в поисках той реальности, где выжил ее ребенок. И вот, медленно просыпаясь, она услышала разговор Билла с врачом:
– Так даже лучше, – сказал он. – Ребенка хотела только она, и вообще, жить вдвоем намного проще.
Джанет вспыхнула от ярости после этих слов. С тех пор ее переполняла ненависть, и не только к Биллу, но и ко всему миру и всем, кто в нем живет. Со временем это чувство только росло.
– Был рад знакомству, Джанет, но мне пора домой, – говорит Джонатан, протягивая ей руку.
– А я, пожалуй, посмотрю, не нужна ли моему коллеге помощь там, – говорит невысокий, снова переводя взгляд на красавиц за соседним столиком.
– Полагаю, мне надо вернуться к друзьям, – отвечает Джанет, но мужчины уже оставили ее одну.
Она оборачивается и смотрит на Мелвина, Вивьен и Тристана: все трое склонились друг к другу, лица – самые серьезные. Лучше отправиться сразу домой, минуя их. Или хотя бы прямиком к Джайлзу. В последнее время их роман действительно набрал обороты. Они видятся теперь три-четыре вечера в неделю. Он называет ее «ненасытной», и именно так она себя сейчас чувствует. Забавно, что Билл на днях использовал то же самое слово, просматривая счета по кредитным картам: «Ты ненасытна, когда дело касается шопинга», – сказал он, хотя даже не видел эшелонов одежных и обувных коробок в их гостевой комнате (все неношеное и с бирками). Секс, еда, вино, одежда – ей всего было мало. Постоянно помня о своем числе, Джанет больше не видит смысла сдерживаться. В конце концов, время почти истекло. Если уж уходить на тот свет, то с блеском.
Возвращаясь к компании со званого ужина, Джанет замечает, что разговор резко обрывается и все трое виновато смотрят на нее.
– Позволь мне! – Мелвин встает, чтобы помочь ей взобраться на табурет.
Она хватается за стол, чтобы удержать равновесие, и вдруг видит свою пропавшую кожаную перчатку.
– Откуда она здесь? – спрашивает Джанет.
Да, судя по мягкой коже и дорогой этикетке, перчатка действительно ее.
Они обмениваются неловкими взглядами, и наконец Вивьен откашливается:
– Я нашла ее у Мэттью на работе.
За столом стоит гулкая тишина, пока слова Вивьен доходят до слушателей. Наконец, транс прерывается взрывом смеха со стороны «плачущих вдовушек» и сияющих банкиров.
– Мне нечего скрывать, – пожимает плечами Джанет. – У меня была встреча в Кэнэри-Уорф. Я не знала, что он там работает, пока случайно не наткнулась на его кабинет.
Совсем маленькая ложь. Не то чтобы у нее была там встреча, хотя именно так она сказала и своим коллегам. Джанет просто подумала о Мэттью, загуглила адрес компании, а позже зашла к нему в обеденный перерыв в надежде на встречу. У них ведь осталось незаконченное дельце.
– Он спорил с мужчиной в бейсболке. Мэттью выглядел таким расстроенным, все время качал головой… Потом они зашли внутрь, – рассказывает она. – Должно быть, там, у его кабинета, я и уронила перчатку.
– Когда это было? – спрашивает Вивьен уже деловым, журналистским тоном, делая записи в блокноте.
– В прошлый четверг, в день его смерти. – И голос ее обрывается, выдавая эмоции.
– Джанет, я нашла это на крыше, – произносит Вивьен. – На той крыше, с которой, как говорят, спрыгнул Мэттью.
– Ну, такое точно невозможно! – отвечает Джанет, изо всех сил стараясь сохранить беспечный вид. – Говорю, я осталась снаружи. Он меня даже не видел!
Все трое смотрят на нее и чего-то ждут. Но она твердо решила не сдаваться. Она достает из сумочки помаду и обновляет цвет: это всегда возвращает ей уверенность.
– Хотите что-то сказать? – адресует она вопрос Вивьен.
– У вас есть мотив, – говорит Вивьен. – Той ночью вы, Джанет, ясно дали понять, что вас интересует Мэттью, но он в итоге уехал со Стеллой. Я видела, как вы на нее смотрели. Если бы взглядом можно было убить… А ведь она как раз и умерла, всего через две недели.
– Хватит, Вивьен! – гремит Мелвин.
– Как будто я могу быть убийцей! – смеется Джанет.
– Потом, когда Стелла ушла, вы направились на работу к Мэттью, чтобы еще раз попытаться соблазнить его. Он вам отказал, вы разозлились и столкнули его, – продолжает Вивьен.
– Это просто смешно! – говорит Джанет, все еще посмеиваясь. – И как же вы тогда объясните числа? Неужели я все это спланировала, чтобы соблазнить Мэттью? Я никогда раньше его не встречала. И теперь даже жалею, что встретила.
– Вы наверняка увидели его в той статье про «горячих холостяков» и нацелились на него, – продолжает Вивьен. – Вот и спланировали всю пиар-акцию. Ваша компания не чурается гнусных трюков. Это объяснило бы, почему вы первая заметили конверт и вскрыли его.
Мелвин стонет, прикрыв глаза, а шокированный Тристан просто прикрывает рот рукой.
– Я не собираюсь торчать здесь, чтобы слушать этот… этот бред. – Джанет спускается с табурета и поворачивается к Вивьен: – Считаешь себя самой умной со своим жалким блокнотиком? Но кто докажет, что ты не убийца? Как удачно ты потеряла собственный конверт!
– Вы серьезно? – ахает Вивьен.
– Так же серьезно, как и ты! – резко огрызается Джанет. – Я бы дважды подумала, прежде чем бросаться обвинениями. Потому что твое число тоже когда-нибудь наступит!
Она берет со стола шляпу и перчатку раздора, засовывает их в сумку и гордо уходит. Какая наглость! Проходя мимо официанта с подносом напитков, она берет два бокала, осушает оба разом и направляется к двери.
Джанет вышла из группы рассылки «Серендипити» сразу после похорон Стеллы, поэтому не видела сообщения Мелвина о Мэттью. Она узнала о его смерти, пока ехала в такси от Джайлза. Она загуглила его имя, и на экране высветилась серия газетных статей: «Уважаемый банкир погиб в результате трагического самоубийства».
Тогда-то Джанет и вспомнила, что его числом было двадцать девять. И что она должна стать следующей. Именно в тот момент она решила жить на всю катушку.
– Джанет, позволь мне проводить тебя. – Мелвин внезапно обнимает ее плечи тяжелой рукой.
– Все в порядке. Я просто поймаю такси.
Они выходят на улицу, и Мелвин останавливается, сунув руки в карманы, с явным желанием что-то сказать.
– То, что ты там говорила… Не сдавайся. Мы не можем знать наверняка… – бормочет он, глядя на свои слишком модные башмаки.
– Нет, Мелвин, я вовсе не сдалась. Я пробую наслаждаться каждой секундой. Вообще-то, я думаю, что такой подход стоит перенять многим людям. Особенно тебе, учитывая то, что ты сказал после ужина… – говорит Джанет, многозначительно приподнимая бровь.
– Не понимаю, что ты имеешь в виду, Джанет, – резко поднимает он взгляд.
Джанет останавливает проезжающее такси. Открыв дверь, она внезапно чувствует боль в локте и ахает.
Мелвин, схватив ее за руку, усаживает Джанет в машину. Он уже собирается закрыть дверцу, как она перехватывает его ладонь и усмехается:
– Значит, все еще шифруемся?
Мелвин быстро выворачивает ей руку, крепко сжимая запястье. Он притягивает Джанет ближе. Хрупкие кости под кожей ноют в его могучей хватке.
– Не твое дело, – шепчет он ей на ухо. – Тебе же лучше, если будешь держать рот на замке.
Наконец он отпускает ее. Она откидывается на спинку сиденья и смотрит на красный отпечаток на своей руке.
Сглотнув, Джанет все же поворачивается к нему. Теперь она ничего не боится. Ничего.
– О, я ничего никому не скажу, дорогой. У меня было столько интрижек, что я за километр их чую. Наслаждайся. Добром это все равно не кончится… – произносит она с улыбкой, а потом, закрыв дверь, отмахивается от него рукой, усеянной драгоценными кольцами. – Встретимся в аду, – улыбается она.
Мелвин не спеша возвращается к столу. Он смотрит на свои руки, ошеломленный тем, что они только что сделали. Что это с ним? Несмотря на свои габариты, он никогда не был драчуном. Напротив, разнимал драки, останавливал споры. И вот так схватить женщину, угрожать ей? О чем он думал? В своем возрасте он уже должен хорошо изучить собственный характер, но в последнее время Мелвин с удивлением обнаруживает, что делает то, чего никогда не мог даже представить. Его руки – хороший пример. Маникюр сделал их совсем незнакомыми. Когда Кристиан заметил, что у него «руки работяги», Мелвин лишь посмеялся. Ведь руки, они предназначены для работы: водят машину, готовят еду, чинят вещи и так далее. Мэри всегда восхищалась тем, как он мастерски владеет руками. Он никогда не считал, что руки обязаны выглядеть красиво. Но Кристиан продолжал намекать на ухоженность и в конце концов записал Мелвина в модный салон, попросив сделать «все как надо». Выйдя после этого на улицу, Мелвин был в восторге от новой короткой стрижки, восковой эпиляции и «маникюра-педикюра» (наименее маскулинные слова из всех, что он слышал за всю жизнь), но в душе он все равно сейчас боялся столкнуться с кем-нибудь из коллег, особенно с полицейскими «старой закалки».
Он не солгал Вивьен, но не сказал ей всей правды. Да, Кристиан был его коллегой и помог ему выбрать стрижку. Да, состояние Мэри снова ухудшилось. Но это была еще не вся история. После похорон Стеллы Мелвин твердо намеревался рассказать Мэри правду. Он быстро приготовил свою фирменную лазанью, в состав которой, как ни странно, входили вареные яйца и бекон, и запасся приличным красным вином (аргентинским, благодаря комментарию Джанет на ужине). Пирог баноффи охлаждался в холодильнике. Едва только они его доедят, он как можно мягче признается Мэри в своих новых отношениях. Так он планировал. Но Мэри смогла съесть всего половину порции и отодвинула тарелку, настаивая, что сыта. Впервые за долгое время Мелвин внимательно посмотрел на жену – и заметил фиолетовые круги под глазами и сильную бледность.
– Ты хорошо себя чувствуешь? – спросил он, ощущая, как его охватывает страх.
– Не совсем, Мелвин, – призналась она. – Я уже давно не чувствую себя хорошо, поэтому на прошлой неделе пошла к доктору Кершоу. Она сделала несколько анализов. Похоже, рак вернулся.
– Почему ты мне не сказала? Я ведь всегда ходил с тобой на прием! – воскликнул он, протягивая руку через стол, чтобы взять ее маленькую ладонь.
– Не хотела тебя беспокоить: а вдруг это оказалась бы легкая простуда? – вздохнула она, откинув со лба недавно отросшие волосы.
– Что говорит доктор Кершоу?
Пока Мэри рассказывала ему о предстоящей химиотерапии, а затем – о лучевой терапии, мысли Мелвина вернулись к Кристиану. Кристиан ждал звонка о том, что Мелвин все рассказал Мэри и готов назначить первое свидание. Затем Мелвин посмотрел на Мэри, услышал ее ясный голос, рассказывающий о лечении, которое принесет еще больше боли, еще больше тревоги, еще больше неопределенности. Он знал, что не может так поступить с женой. Не может бросить ее, когда она так нуждалась в нем.
– Я знал, что ты не отважишься, – резко бросил Кристиан, когда Мелвин позвонил ему поздно ночью (Мэри уже спала).
– Прости, Кристиан! Как только она поправится, я поговорю с ней. Обещаю, – пробормотал Мелвин, но Кристиан, слишком злой, чтобы слушать, назвал его трусом и повесил трубку.
На этом, казалось, все было кончено. Назавтра Мелвин решил поговорить с начальством на своем участке и попросить о переводе в другой отдел, чтобы полностью сосредоточиться на заботе о больной жене. Но все вышло иначе. У входа в участок его дожидался Кристиан. Он хотел поговорить. После работы они пошли в «Пса и куропатку» – не запрещено ведь быстро пропустить по пинте пива с коллегой? Но одна быстрая пинта превратилась в несколько, а потом Мелвин оказался в Брикстоне, в современно обставленной квартире Кристиана. У них случился первый поцелуй, а затем – лучший секс в жизни Мелвина. Так Мелвин с головой окунулся в роман с Кристианом, в то время как его жена уже второй раз боролась с раком.
Телефон Мелвина звонит. Он видит в этом знак свыше, поэтому вскакивает с табурета и отходит от стола.
– Ты в пути? Я тебя жду уже целый час, – ворчит Кристиан.
– Все еще на поминальной службе, – признается Мелвин.
Он смотрит на часы, и радость перерастает в ужас. Он планировал встретиться с Кристианом за чашкой чая в городе, а потом вернуться домой, чтобы отвезти Мэри в больницу на занятие с терапевтической группой. Вот уже третий раз он забывает о договоренности с Кристианом.
– Там все очень плохо? – спрашивает Кристиан.
Прежде они обсуждали самоубийство Мэттью и многих молодых людей вроде него, а также делали ставки, насколько печальным будет этот день.
– Вообще-то, здесь скорее празднуют, чем скорбят! – перекрикивает Мелвин хохот совсем развеселившихся «вдовушек» Мэттью.
– Ладно. Надеюсь, сегодня встреча с Мэри пройдет хорошо. Позвони мне вечером, – просит Кристиан.
Мелвин заверяет, что позвонит, чувствуя знакомую волну вины. Сразу же, как его первоначальный гнев утих, Кристиан проявил такое внимание к Мэри, постоянно говоря Мелвину, как он гордится, видя его заботу о жене. Но Мелвин не может не задаться вопросом, как долго Кристиан будет его ждать. Этих счастливых украденных часов, которые они проводят вместе, Мелвину вполне хватает, но когда Кристиана перестанет это устраивать?
Мелвин заходит в мужской туалет. Моет руки и с изумлением смотрит на свое отражение в зеркале. Он безоговорочно следовал советам Кристиана по стилю (Мэри была слишком больна, чтобы это заметить), и теперь Мелвин иногда задумывается, не выглядит ли полицейский под шестьдесят, с бровями, уложенными воском, как у Криштиану Роналду, – смешным? Не говоря уже о костюмчике мистера Тоуда[11]. В его голову внезапно закрадывается мысль: что бы подумал отец? Конечно, в его возрасте пора бы уже перестать беспокоиться о мнении отца, который умер сорок лет назад, но отчего-то с годами Мелвин думает о нем все чаще. Он помнит отца крупным, но тихим и добродушным мужчиной, чья врожденная способность к починке сделала его настоящим героем сталелитейного завода. Мелвин никогда не видел отца более счастливым, чем в тот день, когда его сын закончил обучение и был принят в службу столичной полиции: это был шанс для всей семьи начать новую жизнь в Лондоне. Всего год спустя Мелвин-старший внезапно скончался от сердечного приступа. Ему было всего пятьдесят четыре. Меньше, чем Мелвину сейчас.
Хмуро глядя в зеркало, Мелвин спрашивает себя, как бы его гордый и верный отец воспринял жизнь, которой сейчас живет единственный сын. Что бы он сказал о лжи, обмане, тайных свиданиях за спиной у больной жены? Он с отвращением смотрит в свои карие глаза и качает головой. Мелвин знает: отец возненавидел бы его. Не о таком сыне он мечтал. Не желая больше возвращаться к столу, Мелвин снова моет руки, пряча их под краном, и гадает, на что еще они способны. Неужто на большее, чем просто изменять? Прошлой ночью, когда он поправлял подушки под головой спящей Мэри, в голову закралась коварная мысль. Если она не переживет очередной рецидив, Мелвин наконец сможет любить Кристиана открыто, без чувства вины. Глядя на умиротворенное лицо жены, он опустил взгляд и понял, что держит подушку в ладонях, впиваясь пальцами в ее мягкое нутро. Он мог бы покончить с этим – ради Мэри. Прямо сейчас положить конец ее страданиям раз и навсегда… И распрощаться с собственным чувством вины и разочарования. Он склонился ниже. Она спала так неподвижно. Ее невероятно исхудавшее тело под одеялом было таким хрупким, грудь едва вздымалась, словно она уже была мертва. Он поднес подушку к ее лицу – и вдруг она тихо застонала, склонив голову набок. Словно очнувшись, Мелвин отпрыгнул назад, уронил подушку на пол, затем аккуратно положил ее обратно на кровать. Конечно, он никогда бы так не поступил. Никогда.
Он бросает последний взгляд в зеркало, развязывает галстук-бабочку, засовывает его в карман и снимает пиджак. Вернувшись к столу, оглядывается и видит: вон там начальник Мэттью оживленно беседует с Робин, которая, похоже, довольно быстро оправилась от горя. Она опрокидывает бокал шампанского и кладет руку на его плечо в полосатом пиджаке. Плечо на самом деле ниже ее собственного, отчего все это напоминает сцену, где взрослый хвалит милое дитя. Он лучезарно смотрит на нее. Ни дать ни взять гордый сын с пятичасовой щетиной. Мелвин качает головой и снова гадает, как Мэттью мог так поступить. По крайней мере, отец Мелвина к своим пятидесяти четырем прожил неплохую жизнь, но вряд ли то же самое можно сказать о том, кто умер в двадцать девять. И тут его мысли неизбежно переходят к Мэри – та изо всех сил борется за жизнь.
Мелвин застает Вивьен и Тристана за оживленным разговором. Их светлые головы почти соприкасаются, локти на столе – словно зеркальное отражение.
– Ну, Вивьен, довольна собой? – спрашивает Мелвин. – Джанет была очень расстроена, когда я сажал ее в такси. – Он наливает себе еще бокал шампанского. – Выпью еще один на дорожку.
– На еду денег не жалели, – бормочет Вивьен, когда из кухни появляются еще два официанта с подносами, полными блинов с копченым лососем и нежных волованов.
– Все лучшее для Мэттью, – говорит Тристан, накладывая себе слоеную закуску.
В молчании все трое уходят в собственные мысли.
– Знаешь, до всего этого я никогда не верила в судьбу или всякие там знаки. Я всегда считала, что человек сам управляет своей жизнью, – говорит Вивьен.
– Ох, не знаю, Вивьен, – вздыхает Мелвин, только теперь замечая шум вокруг него. – Иногда мне кажется, что моя жизнь настроена идти по заранее заданному пути, что бы я ни делал.
– Не могу выбросить из головы мой конверт. Я так зла, что потеряла его! Иногда мне кажется, что день моей смерти наступит уже вот-вот, а иногда – что он будет через пять или даже десять лет, – продолжает Вивьен. – Раньше я не задумывалась о возрасте, но в последнее время думаю только о нем.
– Уверен, конверт найдется, и тогда тебе придется решить, стоит ли вообще его открывать, – говорит Мелвин. – Держу пари, Мэттью пожалел, что открыл.
Вдруг его телефон писком оповещает о новом сообщении. Мэри.
Ты уже в пути? Встреча в шесть. Целую.
– Мне пора. – Мелвин натягивает куртку.
Его галстук-бабочка выпадает из кармана на пол, но он просто переступает через него, направляясь к двери.