Следующая встреча в салоне назначена через месяц. В день перед его началом Анжелика Тике лежит в постели с Шарлем Бриу.

За окном лютая зима.

Я забыла сказать вам об этом раньше, а может, и намеренно утаила эту информацию – ведь не сопереживать же этим дамам и маркизам, этому привилегированному меньшинству, когда на улице, на холоде, полно бедняков, на месте которых наверняка были бы и мы с вами? Жизнь становится всё хуже. Людовик вел дорогостоящие войны, налоги непомерно выросли, урожай был плох несколько лет подряд из-за ужасной погоды. А теперь вот еще и холод! Даже аристократы чувствуют его в своих продуваемых ветром особняках: некоторые смазывают кожу жиром для защиты. В подвалах вино замерзает в бутылках.

А за стенами особняков мерзнут в норках кролики. Беззаботная болтовня застревает у девушек в горле. Снег валит так густо, что между хлопьями почти не видно просветов. Озера похожи на стеклянные гробы. Вся Франция превратилась в заброшенный дворец, сверкающий люстрами и хрустальными лестницами, с садами, уставленными мраморными статуями овец и коров.

Бедняки едят кошек или пьют кровь, собранную на скотобойне. Готовят суп из топора. Детей их обнищавшие родители бросают в лесу, а утром находят мертвыми, и малиновки укрывают листьями их тела.

Или же они просто умирают от голода, и мачехи едят их легкие и печень, сваренные с солью.

Я хочу сказать, что на дворе холодно. Хочу донести до вас людские страдания.

Так что же, ненавидеть ли нам Анжелику, ее розовые, пухлые руки и ноги, сплетающиеся с руками и ногами Бриу на шелковых простынях, за тяжелыми покровами балдахина? В комнате у нее пылает камин; на столе, на серебряном подносе стоит чайник и тарелка с печеньем мадлен, еще теплым, только что из печи; ее изнеженная белая кошка, мадам Мяу, накормленная голубиным мясом и сливками, спит, свернувшись калачиком на подушке; словом, полный комфорт. Так почему же я все-таки питаю к ней теплые чувства?

В это время среди состоятельных людей модно встречаться в Париже инкогнито: женщины часто надевают на лицо черную бархатную маску, называемую по-французски loup (что означает «волк»; так ее прозвали, потому что такие маски пугают детей), – ее придерживают зубами за маленькую пуговичку. Мужчины прикрывают нижнюю часть лица воротом роскошного плаща. И в этот раз Бриу вот так, инкогнито, явился в дом Анжелики.

Теперь его подбородок, гладко выбритый, блестит от слизи. Дыхание все еще немного учащенное. Большие груди Анжелики с очень крупными розовыми сосками нависают над ее милым животиком. Они только что разыграли заново ту вариацию «Красной Шапочки», где внучка замечает: «Бабушка, какой у тебя большой член!» – и он ее вылизывает.

– Мне пора, – говорит Бриу, не вылезая из-под толстого одеяла. Нелегко заставить себя выйти прямо в снежные вихри, даже в роскошном плаще.

– Не уходи, – говорит Анжелика, в два приема запихивая в рот печенье. Зубы у нее хрупкие, поэтому она старается жевать поменьше, но секс пробуждает в ней чувство голода. Или нет, секс всегда заставляет ее нервничать после: как будто, как только чары похоти будут разрушены, любовник увидит ее истинный облик – розового поросеночка. Еще с тех пор, когда она была маленькой девочкой и мать успокаивала ее конфетами, она всегда тянется к сладкому для утешения.

– Пора, – говорит Бриу.

– Как только ты выйдешь из дома, все бедняки потянутся за тобой, черные от голода. Сегодня утром у меня замерзли духи на туалетном столике! Можешь в это поверить? Мы хотя бы увидимся еще – сегодня, в салоне Мари д’Онуа?

– Не исключено. Сначала я должен заглянуть к отцу. Мне вчера прислали портрет, – добавляет он, бросая взгляд в зеркало, где они предстают привлекательной парой: ее полные губы, измятые поцелуями, взъерошенные волосы, его мускулистые руки… Когда-то Анжелика носила прозвище Шедевр, – правда, это было уже несколько сезонов назад. Когда Бриу смотрит на нее вблизи, морщины заметнее.

– Чей портрет? – спрашивает Анжелика. – Хотя я не уверена, что хочу это слышать: если это твоя будущая жена, то сойду с ума от ревности при одной мысли об этом.

– Боюсь, что так. Дочь какого-то испанского финансиста. Очевидно, мой отец не смог устоять перед ее отцом и огромным приданым. Художник совсем не умеет изображать руки – во всяком случае, надеюсь, что это так, или же одна рука у нее больше другой и сплюснутая, как блин.

– А в остальном, не считая рук, какая она? По-твоему, она может тебе понравиться?

– Если испанский художник изобразил ее в выгодном ракурсе, то должен сказать, что она совершенная уродина. Смуглая; брови, сросшиеся в одну; усы – да, настоящие усы! Отец всегда говорил мне, что жена нужна для дела, а не для удовольствий, но моя мать, по крайней мере, выглядела хотя бы сравнительно пристойно. Не могу отделаться от мысли, что другие мужчины будут смеяться надо мной, если мне придется ложиться в постель с такой кошкой в сапогах. Даже если она будет рожать мне сыновей одного за другим, в этом тоже будет что-то стыдное – доказательство того, что я совал в нее свой член.

– Какой ты грубый мальчик, – говорит Анжелика, качая головой. На это он отвечает оглушительным пуком. – О боже, что это?..

– Ты сама напросилась, я все оттягивал, – хихикает он. Смех у него звонкий, легкомысленный.

– У тебя такой милый оттопыренный задик, – грустным голосом говорит Анжелика. Она замечает, что одна из ее мушек слетела на подушку, облизывает ее и приклеивает обратно на щеку.

– На самом деле я не так уж и груб, знаешь ли. Я хотел бы жениться по любви.

– О, но тогда тебе придется быть верным мужем. Ужасная скука, не правда ли? Мне это совсем не нравится.

– Ну, ты сама недолго ждала, чтобы начать изменять. Как поживает твой второй муж?

– Клод? Откуда мне знать? С тех пор, как я вышла за него замуж, он почти все время путешествует. Эта постель такая холодная, что я имею полное право искать способы согреться! Хотя об этом, конечно, никому ни словечка, иначе он меня наверняка убьет – он у меня гордый, знаешь ли. И к тому же, – добавляет Анжелика, хотя и не должна этого делать, но, видимо, она надеется услышать от Бриу что-нибудь романтическое, такое, что будет согревать ее после, – что ты знаешь о любви? Кажется, я слышала от тебя, что это всего лишь выдумка поэтов.

Эти слова засели у нее в голове, потому что показались ей довольно жестокими.

– А может, я и сделаюсь поэтом, – замечает Бриу, легко отвлекаясь на привлекательные образы собственного будущего.

– Ты скорее муза, – заявляет Анжелика, а затем, в неуклюжей попытке выразить нежные чувства, легонько нажимает пальцем на его милый носик-пуговку. Но он уворачивается. Порой она обращается с ним как с комнатной собачонкой!

– Может, я хотел бы хоть раз поухаживать сам, а не чтобы за мной ухаживали, – говорит он. – Ты говоришь, я привлекательный мужчина. Так отчего бы мне не завоевать настоящую красавицу? Боевой трофей? Я уверен, что мог бы очаровать, например, Шарлотту-Розу, на которую все пускали слюни на охоте.

– Шарлотту-Розу? – переспрашивает Анжелика, внезапно чувствуя, как глупа она со своей ревностью. Кто угодно, но совершенная, как цветок, Рози, которую она сама же привела в салон и, можно сказать, взяла под свое крыло! Хотя, конечно, эта девушка ровесница Бриу – так почему бы ему не хотеть этого? Анжелика совсем не умеет скрывать свои эмоции: она надувает губы, будто маленькая девочка, которой не дали конфетку. – О, но ведь твой отец этого не допустит: у нее нет нужных связей. К тому же она крестная дочь моей подруги, и мне было бы неприятно кувыркаться с тобой в постели у нее за спиной. – Она тянется к его члену, уже снова эрегированному, толстому, вихляющемуся, как собачий хвост: она надеется, что это ее успокоит, как успокаивает крепкое пожатие руки. – Надеюсь, когда ты женишься, то не потеряешь охоту навещать меня после обеда?

Ее голос звучит немного заискивающе.

– Перед тобой трудно устоять.

– Это мило, – говорит она, все еще несколько обескураженная. – Ты милый.

– В самом деле? – спрашивает он, запуская все пальцы в ее густой золотистый кустик, в точности как она любит, и она начинает задыхаться. Видя, что у нее появился шанс удержать его в постели подольше, она начинает ерзать, вновь растворяясь в наслаждении, доводя себя до грани la petite mort[4].

– Умоляй, – приказывает он.

– Что, прости?

– Умоляй.

Это что-то новенькое. Анжелика от природы довольно послушна – сначала делает, потом думает – и честно пытается выполнить это распоряжение.

– Пожалуйста, пожалуйста, о боже, я хочу твой член, пожалуйста, пожалуйста, – бормочет она, а затем, видя, как его лицо, жесткое от похоти, застывает в злобной ухмылке, говорит уже громче, входя в роль: – Сжалься, прошу тебя, мне нужен твой член!

– Ах ты бешеная старая сучка, – роняет он. – Любишь погрязнее, а? Вот возьму и расскажу ему, как ты тут течешь. Расскажу твоему мужу, как кончал тебе на титьки и втирал, как совал тебе в задницу и чувствовал, что тычусь членом в твое дерьмо. Ты мерзкая грязная шлюха. Ты ведь хочешь, чтобы я тебя обесчестил, правда?

– Пожалуйста, – хнычет она.

– Скажи это! Умоляй!

– О боже, обесчести меня! Обесчести меня! Обесчести меня!

Но, хоть он и входит в нее, хоть она уже на грани оргазма, перейти эту грань она никак не может. Возможно, потому, что ловит на себе взгляд мадам Мяу: та проснулась и вылизывает лапы, как бы давая понять, что нисколько не впечатлена.

Тем временем в двенадцати милях к западу от Парижа, в Версале, Шарлотта-Роза думает о Бриу в совершенно ином ключе. Она – фрейлина жены дофина, Марии Анны Кристины Виктории Баварской, известной как Великая Дофина, которая в этот момент занята примеркой платья для предстоящего бала. Портниха вносит легкие поправки, держа булавки во рту.

– Розовый бархат с золотым кружевом или лазурный с серебряным? – спрашивает дофина, которую при дворе считают довольно жалкой особой: она ужасно некрасива и постоянно кашляет, отчего сам дофин явно скрежещет зубами. – О, как же все это утомительно. У меня уже голова болит от этих примерок. От попыток оценить, какое впечатление я произведу на чудовищно поверхностных людей, которых не интересует ничего, кроме внешности.

– Розовое – оно подчеркнет цвет вашего лица, – советует Шарлотта-Роза, ощущая в себе жадность к чужому добру: она ведь знает, насколько лучше сама бы выглядела в этом платье! Как жаль, что на дофине вся эта красота пропадает даром! – А лиф лучше украсить жемчугом, – мудро добавляет она. У нее верный глаз. Она бы и сама не прочь пойти на бал, но ее мать говорит, что в этом месяце они не смогут позволить себе новое платье, а надевать одно и то же два раза подряд совершенно недопустимо: Людовик XIV очень настаивает на том, чтобы его дворяне поддерживали французскую индустрию предметов роскоши, даже если это разоряет их самих.

Шарлотта-Роза обожает моду: муфты, бархатные шляпки с перьями цвета пламени, тафту, расшитую фиалками, пуговицы, накидки, веера, вуали, мягкие перчатки, ажурные браслеты с опалами, шуршащие нижние юбки из муарового атласа, пышные рукава, манжеты… Она с удовольствием разглядывает последние модные картинки и читает в газете «Le Mercure galant» о том, какие цвета носят в этом сезоне. Но, увы, никогда не бывает одета по последней моде. Она тратит много сил на роскошные прически для своих длинных блестящих волос – косы и закрученные пучки с гирляндами и лентами или длинные локоны, называемые усами, – на это ведь не нужны деньги, только время, а в этом у нее недостатка нет. Если она и имеет репутацию жеманницы, то не вполне заслуженно. Поскольку приданое у Шарлотты-Розы небольшое, мать внушила ей, что ее единственный капитал – красота и молодость, поэтому она немного излишне озабочена тем, какое впечатление производит. Она ненавидит свой нос за то, как он выглядит в профиль, и думает, что ее маленькие глазки под редкими бровями кажутся больше, если смотреть на них сверху. Она ненавидит маленькую родинку на подбородке и часто прикрывает подбородок рукой или подносит ладонь к губам, чтобы скрыть ее. Иногда она румянится, а иногда носит с собой сладкий лимон и впивается в него зубами, когда хочет, чтобы губы стали алыми. Гуляя по саду, втягивает живот и вертит в руке зонтик, чтобы привлечь внимание к своим тонким пальцам. Но, при всем внимании, которое Шарлотта-Роза уделяет своей внешности, она вовсе не самовлюбленна – это просто тревожная привычка, а тщательно продуманные ритуалы ее туалета преследуют лишь одну истинную цель: заставить кого-то ее полюбить.

Шарлотта-Роза, видите ли, личность романтическая. Ее мать всегда любила проводить вечера в постели за чтением романов и пирожными птифур, и Шарлотта-Роза с юных лет, натыкаясь на книги, разбросанные по всему дому, привыкла перелистывать их. В особенности обожает она «тайные истории» разных знаменитых людей, связанные с любовными интригами. Обожает эти первые робкие встречи, прикосновение губ к перчатке, тоску, преграды, поцелуй… О, поцелуй! Несказанное облегчение, которое он несет! Шарлотта-Роза никогда не думает о том, что будет дальше, – только о том моменте, в котором должна отразиться вся жизнь девушки, как мир отражается в капле росы.

Она тренировалась на собственной руке. На зеркальце. А вчера она вдруг стала грезить о Бриу, о его милом, нежном лице. Вот они блуждают в лабиринте в сумерках, под пение соловья, вот натыкаются на статую Любви, держащей в руках клубок ниток. «Ах, какая прекрасная статуя, – говорит он. – Она трогает меня до глубины души: я чувствую, что мог бы найти свой путь в этой жизни, если бы только…» – и умолкает, не закончив.

«Если бы что?»

«Нет, это слишком больно, это невозможно!»

Бриу смахивает с длинных ресниц слезинку, похожую на бриллиант.

«Возможно, желание вашего сердца исполнимо, сударь», – робко отвечает она.

«Немыслимо. Я не могу надеяться, что такая прелестная особа, как вы, снизойдет до…»

Приступ кашля прерывает эти грезы. Дофина жестом указывает на стол.

– Не могли бы вы принести мне мой носовой платок, Шарлотта-Роза? И пришли ли мои письма? Кажется, там есть одно из Германии, не могли бы вы мне его прочесть?

Шарлотта-Роза вздрагивает.

– В этом дворце так холодно – сквозняки, сквозняки… А Людовик настаивает, чтобы мы, женщины, носили зимой французские шелка! Неужели он не видит, что мы все посинели от холода, или это своего рода наказание? Приготовьте мне поссет. И нельзя ли сделать огонь пожарче? Право же, мне кажется, что такая погода ужасно сказывается на моем здоровье.

Как вы понимаете, для Шарлотты-Розы свет клином на Бриу пока не сошелся. Красивых молодых людей, о которых она также грезила, при дворе множество, но как же они влюбятся в нее, если ее не будет на балу, где ее можно было бы пригласить на танец? Она часто чувствует себя фиалкой, спрятанной в траве, – как бы не растоптали раньше, чем заметят!

По крайней мере, в салоне мадам д’Онуа у нее есть возможность побыть рядом с Бриу, заговорить с ним. Неверное, ей даже удастся выступить перед ним, если она когда-нибудь наберется смелости и принесет сказку, над которой уже давно работает. А поскольку Бриу иногда участвует в костюмированных представлениях, Шарлотта-Роза не может не замечать, с какой легкостью он входит в роль прекрасного принца. На нем ей проще всего остановить свое внимание, а, как пишет Мадлен де Скюдери в своем романе «Клели», «река сердечной склонности слишком скоро впадает в море опасности».

В сказке Шарлотты-Розы у принцессы, заточенной в серебряной башне в чаще леса, роскошные длинные волосы, и влюбленный принц взбирается в башню по ним. Разве не романтично? Может быть, эту сказку захотят разыграть. «Шарлотта-Роза, Шарлотта-Роза, – скажет Бриу. – Распустите же волосы»». И она раз – и распустит! Хотя, пожалуй, над именем героини нужно еще подумать.

Но в любом случае… «Вы выйдете за меня, дорогая? – скажет он. – Вы окажете мне честь стать моей женой?» Или просто: «Выходите за меня замуж».

Выходите за меня замуж, выходите за меня замуж, выходите за меня замуж…