Мода на литературные салоны в Париже пошла, как часто говорят, с маркизы де Рамбуйе, которая считала двор Людовика XIII слишком уж простоватым (и к тому же, откровенно говоря, вела чрезвычайно праздную жизнь и знала толк в развлечениях). Поэтому она ввела обычай принимать тесный круг своих ближайших друзей дома, в самом сокровенном уголке – знаменитой голубой комнате, chambre bleue, обитой голубым бархатом, с изображением безоблачного неба на потолке, – лежа на роскошной кушетке, лакомясь цукатами, листая книги и ожидая сплетен.

Такие светские приемы, стирающие грань между публичным и приватным, дают возможность попрактиковаться в священном искусстве вежливой беседы. Вначале эти собрания называются по-разному, в зависимости от места, где проходят, – кабинет, альков, кружок, – но вскоре в обиход входит итальянский термин «салон», означающий приемную. Просвещенные дворянки, не имевшие возможности получить формальное образование выше монастырской школы, быстро понимают, что такие собрания вполне могут заменить собой университет: это место, где можно размышлять и учиться. Здесь устраивают «конференции» на философские или литературные темы, читают вслух стихи и отрывки из романов, ведут остроумные словесные игры.

Ко времени правления Людовика XIV в среде парижских интеллектуалов салоны растут как грибы.

Отчасти это просто мода, но в то же время все более необходимая предосторожность: Людовик XIV, понимая, что рассказанные истории имеют политическое значение, установил за литераторами строгий надзор. Одна из главных задач нового начальника парижской полиции Габриэля де Ла Рейни – подавлять любую оппозицию или критику короля, так что любой, кто распространит памфлет или листовку с критикой монарха, будет высечен, изгнан или отправлен на галеры, в зависимости от настроения Рейни. Он часто ходит в театр и, кажется, отдает особое предпочтение ироническим драмам: всегда громче всего аплодирует на тех спектаклях, которые назавтра будут закрыты. Если вам вздумается сатирически изобразить какую-нибудь из королевских любовниц, вы можете ожидать, что все ваши актеры будут высланы за пределы города, а самих драматургов или запретят, или посадят в тюрьму под любым предлогом. При этом французские писатели все же имеют некоторые свободы – секс, насилие и грубые выражения редко подвергаются цензуре. Главный грех во времена правления Людовика XIV – нелояльность. И шалая мысль о том, что Рейни будет проверять каждую метафору или каламбур, напечатанные на бумаге, делает книгоиздание опасным.

Поэтому многие авторы перешли к более осторожным средствам распространения своих идей и сочинений: за бокальчиком вина в приватной обстановке. Нельзя сказать, что это вывело их из-под удара критики, – женщин, посещающих подобные мероприятия, в частности, часто называют les précieuses – «прециозницами», что можно перевести и как «прелестницы»: своеобразная дань уважения их элегантным манерам, и как «жеманницы», что уже больше похоже на оскорбление, причем одноактная сатира драматурга Мольера, можно сказать, закрепила в общественном сознании именно последнее толкование.

История салона Мари д’Онуа начинается на одном из не менее знаменитых вторничных литературных обедов мадам де Ламбер. Все еще шепчутся о новом появлении Мари в Париже, ожидают, что ее вот-вот арестуют или что ее неотесанный муж, барон д’Онуа, выйдет из тюрьмы для должников и предъявит свои супружеские права. Но невзирая на это – вы только поглядите, с какой грацией она появляется на этом литературном обеде: осанка прямая, уверенная, жемчужное ожерелье туго обхватывает бледное горло. Анриетте де Мюра, также присутствующей здесь, она напоминает Одиссея, привязанного к мачте, – так мужественно эта загадочная женщина переносит пение сирен-сплетниц.

Две женщины с удовольствием усаживаются рядышком и начинают светскую беседу о романах, прочитанных за последнее время. Затем, после супа и рыбы, гостям предлагается философская тема дня. Писатель Антуан де Ламотт задается провокационным вопросом: не правда ли, что древнегреческий поэт Гомер довольно скучен? Это вызывает удивленное аханье и громкий смех, и только потом дискуссия начинается всерьез.

– Но, возможно, нам следует винить в этом переводчиков? – спрашивает Анриетта, когда наступает ее очередь высказать свое мнение. – Наверняка ведь они просто не сумели передать всю красоту и величие Гомера. Все, что выходит из-под их пера, производит одно и то же впечатление: как будто они наглотались пыли и теперь отрыжка выходит из них александрийским стихом.

Ее новоиспеченный супруг, граф де Мюра, весьма недоволен таким заявлением.

– Вы должны извинить мою жену, – говорит он собравшимся господам, стараясь смягчить обиду. – В наши дни от ее язычка не застрахован никто, даже ученые. Кажется, обручальное кольцо превращает острословицу в мегеру.

На мгновение Анриетта теряет дар речи, что с ней случается нечасто. Ее остроты давным-давно слывут одной из главных достопримечательностей Парижа, и такие слова мужчины, с которым она связана узами брака, – неожиданный удар для нее. Ну в самом деле – что ее муж хочет этим сказать? Он словно пытается унизить ее, показать, кто над ней господин. Как будто она самая обычная жена! Выходит, ее обманом заманили в этот брак? Анриетту охватывает жуткая, нарастающая паника. И тут Мари бросается на ее защиту!

– Возможно, вопрос скорее в том, отчего мужчины, женившись, теряют всякое чувство юмора, – возражает Мари, утирая рот салфеткой, когда все взгляды снова устремляются на нее. – Это нелегкое испытание для жен – видеть, как их возлюбленные становятся вдруг такими унылыми, словно их переводил какой-то спившийся бездарный писака.

Глаза обеих женщин встречаются, и они обмениваются дружескими улыбками.

Вскоре после этого они уговариваются встретиться в новой модной кофейне, где под гравюрой с изображением короля потягивают из крошечных чашечек черный арабский кофе с сахаром и сиропом, и Мари робко говорит, что у нее родилась идея: открыть свой собственный маленький салон. Она так много времени проводит со своими маленькими дочерями, что часто тоскует по остроумному взрослому обществу. Однако ее не оставляет мысль о том, что салоны были бы куда приятнее, если бы там не сидели вечно одни и те же унылые поэты-мужчины. Что может быть прекраснее, чем поговорить о литературе с подругами, за тортом и шампанским? В ее новом доме на улице Сен-Бенуа как раз есть такая комната. Анриетта жадно хватается за эту идею. Нужно только тщательно продумать список гостей – женщин, вызывающих у них особенное восхищение… Анжелика Тике, старая подруга Мари со времен ее раннего брака, привнесет в салон толику очарования. Анриетта знакома с принцессой де Конти, большой поклонницей искусства, – возможно, она согласится стать их покровительницей. Еще нужно пригласить импозантную старушку Филис, известный синий чулок, и подругу детства Анриетты Амаранту (увы, обе эти женщины не проживут и двух лет – одна умрет от старости, другая от кори).

Поначалу предполагается, что общество будет исключительно женским. Когда Анриетта шутит, что это будет похоже на собрание бабушек, Мари отвечает – вероятно, стоит на этом сыграть и начать рассказывать бабушкины сказки. Или сказки Матушки Гусыни, как их часто называют: о людоедах, волшебных чарах, говорящих животных. Она с детства обожает такие истории! Стоило бы ввести в обиход новую игру: по очереди пересказывать сказки на современный лад.

– Но матушки-гусыни – это же какие-то неотесанные крестьянки с утиными носами? – неуверенно спрашивает Анриетта. – Это не годится для такого блестящего общества.

– Совсем напротив – я снова чувствую себя ребенком, когда слышу такие сказки, а вся взрослая жизнь кажется мне страшным сном, – замечает Мари, и голос у нее слегка дрожит, потому что это правда. Наверное, из какого-то суеверного страха она уже давно не высказывала свои желания так прямо.

– Ну что ж, – отвечает Анриетта, стремясь поддержать подругу, – я готова признать, что подобные сказки, в которых столько всего связанного с замужеством, – превосходный способ пожаловаться на мужей. Признаться, с тех пор, как я сама стала женой, меня просто распирает от желания приписать к счастливому концу каждой сказки свой эпилог.

Итак, решено: это и будет их увеселением.

Вскоре Анжелика спрашивает, нельзя ли ей привести с собой Шарлотту-Розу, крестную ее близкой подруги. Ей хочется оказать подруге любезность: та считает, что девочке нужно больше примеров для подражания, поскольку она слишком помешана на молодых людях, но при этом любит книги. («К сожалению, одно другого вовсе не исключает, – замечает Анриетта. – Кто же захочет целовать мужчину, если сначала не начитается книг об этом?»)

Потом Телесилла – один из неутомимых демонов корреспонденции своего времени, еще до завтрака успевающий настрочить две дюжины интимных писем, – учуяв запах нового салона, начинает забрасывать Мари восторженными посланиями, каждый день оставляет в ее доме визитные карточки и всячески заискивает, пока наконец тоже не получает приглашения в избранный круг.

Целый год круг этот остается очень тесным и исключительно женским. Но затем, после того как Мари вводит в обиход термин «contes de fées» – «волшебные сказки», слава о «современных феях» начинает распространяться слишком быстро, хотя это, конечно, в какой-то мере лестно. Сент-Эвремон, будучи проездом в городе, выражает желание засвидетельствовать свое почтение. Аббат, недавно выпустивший в свет книгу, перехватывает Мари на похоронах Филис с рекомендательным письмом в руке и напрашивается на приглашение почитать отрывки из своей книги на собрании ее кружка. Становится трудно на ходу придумать вежливую причину, чтобы отказать герцогине такой-то или месье сякому-то.

Теперь в салоне бывает до двух десятков человек, но, несмотря на растущий список гостей, мадам д’Онуа по-прежнему получает огромное удовольствие от этих вечеров. Ей все еще кажется, что здесь она в безопасности, среди друзей.

И вот она закрывает дверь, отрезая салон от всего остального дома – от трех дочерей, экономки, кухарки, Мими, борзых собак, часов с боем, от радостного оживленного шума той сказки, которую она сама для себя написала, – и глубоко вздыхает. Свечи зажжены, играет музыка, слышно тихое шушуканье о мадам Анриетте де Мюра, – на что, вероятно, и рассчитывала Анриетта, надевая в воскресенье в церковь свою красную шапочку: ведь красную шапочку в таких случаях надевают всегда намеренно.

Мари начинает проверять, на всех ли les précieuses хватило напитков, ловить краем уха обрывки общих разговоров: «…Говорит, что этот священник разозлил ее двумя проповедями подряд о роли женщины, из Первого послания к Тимофею кажется? “Жена да учится в безмолвии, со всякою покорностью…” …Ее отец-калека был просто вне себя… В искусстве мизансцены она, безусловно…»

Наконец входит и сам предмет обсуждения – невозмутимо, словно не замечая ни времени, ни внезапно наступившей тишины. Пожалуй, не лишним будет повнимательнее разглядеть Анриетту, пока она снимает свою шапочку: ее очень белое напудренное лицо, которое еще немного покалывает с мороза; треугольный подбородок; черные брови и ресницы, наводящие на мысль о том, что и волосы под париком тоже должны быть черными; веселые удлиненные глаза, которые, кажется, так и ищут повода для забавы, хотя ее едкий юмор обычно рассчитан на эффект вызвавшегося выкинуть дерзкую шутку на пари ребенка; черную бархатную мушку в форме полумесяца у губ, изогнутых в тщательно продуманной улыбке.

Анриетта родом из Бретани. О ее прошлом до первого появления при дворе, когда она скандализировала весь Версаль, нарядившись в костюм бретонской крестьянки, ходят всевозможные слухи, в том числе и о многочисленных романах. Анриетта де Мюра легкомысленно поддерживает эти слухи, часто цитируя высказывание Ларошфуко: «На свете немало таких женщин, у которых в жизни не было ни одной любовной связи, но очень мало таких, у которых была только одна». Вот уже несколько месяцев она дразнит публику перспективой выхода книги под названием «Мемуары графини М***» – двухтомного собрания, которое должно стать ответом на готовящиеся к изданию «Мемуары о жизни графа Д*** до его отставки» Сент-Эвремона, где, судя по выдержкам, женщины изображены непостоянными и чуждыми добродетели. «Как будто не мужчины – корень всех зол! – возмущается Анриетта. – Хотя, конечно, – заговорщицки добавляет она, – вы же понимаете, что мне приходилось лгать обо всем! Да, уверяю вас. О моем настоящем браке читать бы никто не захотел, и меньше всех я сама».

Теперь, когда Анриетта здесь, можно начинать: сегодня как раз ее очередь рассказывать новую сказку. Мадам д’Онуа всегда для порядка составляет расписание. Но вначале хозяйка предлагает стаканчик крыжовникового ликера, чтобы подкрепить силы с дороги.

– О, чудесно, – говорит Шарль Перро, когда ему говорят, что сказка сейчас начнется. Он искренний поклонник устного жанра и полагает, что сегодня его ждет очень забавное представление. Он в салоне всего второй раз, поэтому выступлений Анриетты еще не слышал. – Мне говорили много хорошего о ваших великолепных историях, мадам, – добавляет он.

В сказке «Идеальная любовь» речь, очевидно, идет о неповторимом водном партере Версаля – изысканных ракушечных гротах, имитирующих королевский грот Фетиды с его хитроумной гидравликой. Дворец, охраняемый сотней дельфинов, балеты наяд в платьях из сверкающей рыбьей чешуи…

– Надеюсь, не от мужчин? – отвечает Анриетта со своей обычной бойкостью. – Представителям мужского пола я намерена только досаждать. У вас и своих сказок достаточно.

– Да будет вам, – говорит принцесса де Конти. В руке у нее большой бокал красного вина, и она смотрит на Анриетту так, словно та – красивый сокол, готовый усесться ей на руку. Анриетта слегка улыбается принцессе – очевидно, своей любимой слушательнице – и встает.

– Это сказка об Угрихе, – начинает Анриетта де Мюра свою гладкую, хорошо отрепетированную речь. – На какие бы высоты ни возносила судьба тех, к кому она благоволит, думаю, все согласятся, что в этом мире нигде нет спасения от печали. Даже феи несут свое бремя. Известно ли вам, что эти создания принуждены менять свой облик на несколько дней каждый лунный месяц? Да, это так: они становятся животными – небесными, земными или водными! Так и фея Угриха в свой срок превратилась в толстого проворного мускулистого угря с кожей, сверкающей всеми цветами радуги…

Шарль понимает, что Анриетта имела в виду, когда говорила о своей аудитории, – все женщины в комнате так и сияют, слыша знакомые нотки, а сам он чувствует укол досады, словно его нарочно дразнят. Тем не менее он не может не оценить оригинальность и удачные обороты речи – луг, покрытый цветами, «словно эмалью»! Замечательно. Сказка длинная – на слова Анриетта всегда щедра, они, кажется, так и льются сплошным потоком, – но и поводов для восхищения в ней самой предостаточно. Тут и великодушный кивок в сторону самой мадам д’Онуа («современная фея была мудрее и опытнее тех, что жили в прежние годы»), и непривычно трагический конец: фея, избавленная от ужасной участи – стать королевским обедом, – наделяет девушку-спасительницу умом, красотой и богатством, но та все недовольна. Ей хочется жизни, полной страстей. После смертельной дуэли двух принцев-соперников, которых она любит, девушка бросается на острие шпаги и пронзает себе грудь.

– Бедная Угриха не могла вернуть к жизни этих глупых смертных, – заключает Анриетта де Мюра. – Но одним лишь прикосновением своей волшебной палочки она превратила их тела в прекрасные деревья, которые мы называем вязами.

Раздаются аплодисменты. Анриетта делает короткий реверанс и присаживается на подлокотник кресла принцессы де Конти, а та ласково похлопывает ее по спине в знак похвалы.

– Слишком грустно, слишком! – выпаливает Телесилла, вытирая глаза. Она принимает эту сказку несколько ближе к сердцу, нежели сама рассказчица.

– И правда, я не могу поверить, что вы позволили им всем умереть, Анриетта! – заявляет Шарлотта-Роза Комон де Ла Форс, прикрывая кружевными перчатками свои прелестные губки, словно пытается заставить саму себя замолчать. – Боже мой, да вы просто злая! – добавляет она со смущенной улыбкой. Кажется, достаточно? Она чувствует, что должна высказаться: она ведь всегда помалкивает, и все, должно быть, уже недоумевают, что она вообще делает в такой почтенной компании. Но каких же пустяков она наговорила! Нечего сказать, внесла вклад в дискуссию! Все, должно быть, сочли ее круглой дурочкой. Настоящие писательницы, у которых выходят настоящие книги, – ее героини – смотрят на нее, а она-то всего лишь фрейлина (хорошо хоть, локоны сегодня легли удачно, по крайней мере).

– Я согласна, Шарлотта-Роза, – говорит Анжелика. Она время от времени вспоминает, что обещала этой девушке поддержку. – Кстати, ваши локоны великолепны.

– Но угриху-то никто не съел! – говорит Анриетта. – Умейте быть благодарными и за малое.

– Однако эта сказка, кажется, не для детей, – говорит Шарль с лукавой улыбкой.

– Нет, надеюсь, нет, – отвечает Анриетта. – Насколько мне известно, в этой комнате нет детей, месье, хотя, – она кивает в сторону высокого молодого человека, Шарля Бриу, вновь усевшегося рядом с далеко не столь юной Анжеликой, – месье Бриу, судя по всему, жаждет материнской заботы.

– Попрошу вас, Анриетта! – взвизгивает Анжелика, стараясь не обижаться, хотя Анриетта и впрямь бывает порою резковата: все же знают, что возраст женщины – не предмет для шуток. – Во мне материнского нет ни капли, как вам прекрасно известно!

– А у вас мальчики, месье Перро, – говорит Анриетта и смотрит на Шарля в упор, словно изготовившись к словесной баталии. – Они ведь играют в солдатики, значит, то и дело убивают свои игрушки в жестоких сражениях, а мне уж и убить никого нельзя?

– Они учатся тому, что мужчины должны сражаться за свой народ и свою веру. А у вас какая мораль? – осведомляется Перро. – Что нельзя никого любить?

– По крайней мере, мужчин, – парирует Анриетта.

Перро смеется.

– Что ж, соглашусь – в этом есть некое здравое зерно. У моей следующей сказки схожая мораль.

Я уже упоминала о том, что муж Анриетты, граф де Мюра, бьет ее? Пудра у нее на лице наложена так густо не столько для красоты, сколько для того, чтобы скрыть синяки. Под платьем у нее расплывается по ребрам пятно – нежно-бледно-зеленоватого радужного оттенка, как брюшко угря. В последнее время графа все больше раздражает ее острый язык, но Анриетта не может удержаться, чтобы не поддеть мужа.

Она изобрела свои способы мести – или не совсем мести, поскольку граф ничего не подозревает, – скорее удовлетворения для своего чувства справедливости. Например, сегодня вечером принцесса де Конти предложила отвезти ее домой в своей карете – та самая принцесса де Конти, которая, как и она сама, любит женщин. В первый раз Анриетта застыла в паническом ужасе, глотая эту звенящую темноту, а там, где ее трогали пахнущие дымом пальцы принцессы, все было сухое и сжималось от страха. Она не умела быть уязвимой, не умела позволить чему-то идти своим чередом, расслабиться, не тараторить на скорости сто миль в час. Принцесса была удивительно терпелива: она проскальзывала в нее пальцами и языком, ориентируясь по дыханию, извлекая влагу, соль и перламутр, пока огромные волны с белыми барашками не выбили у Анриетты воздух из легких и она не почувствовала, что на крючке… что задыхается… С тех пор они предавались подобным наслаждениям еще дважды.

Однако, как ни неприятно это признавать, когда Анриетта вспоминает об этом – среди таких красивых, образованных подруг, в этой ярко освещенной комнате, – ее желание оборачивается ненавистью к себе, и от ощущения холодной слизи между ног у нее все переворачивается внутри. Темная волна накатывает на нее, вызывая тошноту. Ведь если Бог видел эти извращения – а Он, конечно же, видел – ее собственными глазами и глазами принцессы и записывал каждое легчайшее содрогание, каждый стон в Книге Судеб, то она проклята.

Если смотреть на это с современной точки зрения, то, конечно, легко понять, что люди способны на многое. Не стоит забывать и про религию, памятуя притом, что религия официальная была и остается системой промывания мозгов, цель которой – навязать вместо этой несносной непредсказуемости игру со строгими правилами, где игроки бросают кости, а победители определены заранее. Чтобы провозгласить себя атеистом в то время, требовалась почти невообразимая интеллектуальная отвага: ведь это значило бы полностью исключить себя из той реальности, в которой существуют все остальные, и перейти в новую, контуры которой едва просматривались.

«Я – грязь, – думает Анриетта с такой свирепой силой отчаяния, что, будь у нее под рукой клинок, она бы тут же, на месте, перерезала себе вены. – Во мне сидит дьявол». И, может быть, ей легче слышать такие резкие слова от собственного внутреннего голоса, чем от графа. Тот мог бы еще снисходительно отнестись к роману с мужчиной, памятуя о своих собственных похождениях, но, если узнает о том, что было, наверняка просто убьет ее: он ведь считает себя человеком с обостренным чувством чести.

Нужно найти какой-то предлог, чтобы уехать из салона одной, хотя принцесса де Конти будет обижена и расстроена. Ее большая теплая рука все еще лежит у Анриетты на спине. Ну почему она, Анриетта, такая испорченная? Может, муж прав, когда называет ее злой? Хотя он и сам тоже злой. Их дом – сущий ад в миниатюре, где они изобретают жестокие муки друг для друга.

– Было бы интересно узнать подробнее о том, как вы пришли к мысли превратить их в вязы, – говорит Перро, слегка воодушевленный этим взрослым разговором после скучной пустой недели. – Откуда такая идея? Мне это напомнило о Дафне, которая превратилась в лавровое дерево, когда убегала от Аполлона. Или вот еще Мирра, обманом склонившая собственного отца к сексуальным утехам; он, узнав об этом, гнался за ней по всей Аравии с мечом, и смола миррового дерева – это ее горькие слезы. А вяз… верно ли я понимаю, что это тот самый платан, за который ухватился утопающий Ахиллес?

– Разумеется, ни один самоубийца не становится вязом, мадам, – замечает аббат с таким видом, будто ему грустно сообщать такую неприятную новость, и его мрачный взгляд вновь опускается к груди Анриетты. – Вашей героине, по правде говоря, пришлось бы вечно гореть в аду под взглядом Сатаны.

Кажется, она ничего на это не ответила. Во всяком случае, она не помнит.

– Анриетта? – обращается к ней мадам д’Онуа. Прекрасная, блистательная Мари, которую она обожает как старшую сестру. – У вас вдруг стал такой отсутствующий вид. Вы хорошо себя чувствуете? Анриетта?

– Да, – отвечает она слабым голосом, пытаясь выплыть на поверхность из грязных вод омерзения.

– Мне понравился ваш трагический конец, – говорит Мари д’Онуа. – Как утверждал Аристотель, такие истории приносят облегчение, не так ли? По-моему, вы лучшая из нас. Наши сказки по сравнению с вашими – разогретый вчерашний суп.

– Нет, – возражает мадам де Мюра с резкой ноткой печали в голосе. – Нет, Мари, вы не должны так говорить.

– Вот, – говорит Мари, протягивая Анриетте маленький миндальный тортик с розовым кремом. – Вы должны попробовать, это секретный рецепт нашей кухарки. Ходят слухи, что тот, кто его попробует, сразу поймет, что его любят.

И она смотрит на Анриетту, пока та не откусывает мягкий ароматный кусочек и волшебство не начинает действовать.

– Теперь моя очередь? – слышит Мари вопрос Перро и чувствует раздражение: густой мужской голос так и гремит на всю ее маленькую коралловую комнатку. Она понимает, что ничего дурного у него в мыслях нет и он явно полон энтузиазма: должно быть, дома всю неделю усердно готовился – по привычке и от скуки, будто перед королевским маскарадом, а не каким-то пятиминутным выступлением в гостиной едва знакомой женщины, даже мадам Тике привлек к участию в представлении, – но когда мужчина вот так, даже не задумываясь, заполняет собой пространство, в этом есть что-то такое, отчего в ней вскипает негодование. К тому же, когда Анжелика подходит к Анриетте с просьбой одолжить ее плащ, Мари догадывается, почему Перро выбрал сказку о Красной Шапочке, которая именно на этой неделе выглядит довольно прозрачным намеком, притом что даже не имеет преимущества новизны.

Но вот Перро, откашлявшись и легонько стукнув по бокалу, начинает:

– Жила-была в одной французской деревеньке одна крестьянская девочка. Самая прелестная малютка на свете. Мать всегда заботилась о ней, а бабушка, которая ее тоже очень любила, сшила для нее красную шапочку. Эта шапочка была девочке так к лицу, что вскоре ее саму так и прозвали – Красная Шапочка.

Мадам Тике надевает шапочку и пытается изобразить на лице «девичью невинность», хотя, как с ней обычно и бывает, это выражение зрителям кажется более сексуальным, чем задумано исполнительницей.

Все смотрят на Анриетту, и той удается выдавить из себя снисходительную улыбку.

– Однажды, – продолжает Перро, – мать испекла пирожков и сказала дочке: «Сходи-ка, милая, навести бабушку, – отнеси ей пирожок и вот этот горшочек маслица…»

Анжелика марширует на месте, размахивая руками и насвистывая, и высокий мальчик Бриу, которому очень идет его роль одинокого юного щеголя в этой комнате, полной женщин, выкрикивает что-то одобрительное.

…И так далее. Вы ведь наверняка знаете эту историю: от мамы, от бабушки, а может быть, от няни. Во всех подробностях – бабушка в постели, уши, глаза, зубы… Ведь это одна из сказок, вошедших в феноменально популярный сборник Перро «Сказки Матушки Гусыни», опубликованный в 1697 году. На обложках или фронтисписах многочисленных изданий часто бывает изображена сама Матушка Гусыня, архетипическая сказочница – пожилая крестьянка с точеными чертами лица, сидящая у огня с котом или прялкой, и дети, увлеченно слушающие ее сказки. Но раз все знают сказку Перро наизусть, зачем повторять ее здесь? Разве что… вы ведь, наверное, думаете, что Красную Шапочку спас дровосек?

Мадам Тике, ко всеобщему удовольствию, весьма драматично разыгрывает сцену, когда ее загрызает волк: кричит в агонии, а потом падает в обморок – видимо, от потери крови.

А затем, в самом конце, – остроумная рифмованная мораль, над которой Перро явно потрудился на славу и которую он читает вслух со всей доступной ему выразительностью.

И конечно же, его Красная Шапочка, Анжелика Тике, не вникая в смысл этого нравоучения, делает реверанс, не дождавшись, когда он дочитает последнее двустишие. Она упивается моментом – слова проходят сквозь нее, словно выпитая жидкость сквозь мочевой пузырь. Слушал ли Бриу, гадает про себя мадам д’Онуа, когда он встает и обнимает актрису, слишком долго не выпуская ее из рук, – и не узнал ли он себя в этом описании?

– Великолепно, Шарль, – говорит наконец Анжелика, сияя от восторга и стряхивая красный плащ с полных мягких плеч, когда комплименты смолкают. – Хотя я бы, признаться, желала, чтобы это продолжалось подольше!

– И вновь я восхищена вашей лаконичностью, месье, – говорит мадам д’Онуа. – Это мастерство – так сжато изложить историю и оставить нас в ожидании продолжения.

– Не правда ли, – замечает Анриетта де Мюра, оживившаяся настолько, что не может упустить такой шанс, – мужчины всегда оставляют нас в ожидании большего, между тем как от нас ждут, что мы оставим их полностью удовлетворенными?

– Я рассказал эту историю так, как рассказывала ее моя бабушка по материнской линии, – отвечает Перро. – В ней было столько жизни и тепла. Она мне говорила: «Дерни, деточка, за веревочку», а в конце съедала меня, а я пищал и вопил от восторга.

– Но тогда, выходит, вы нас обделяете, Перро, – замечает Мари. – Вы же один из «бессмертных» – членов Французской академии, автор «Критики оперы», где доказываете художественное превосходство нашей эпохи, – а приносите нам ветхие сказки, слышанные от бабушек и нянек? Мы-то ждем ответ на «Сказку сказок» великого Базиле и «Приятные ночи» Страпаролы, ждем того, кто сделает для Франции то же, что они сделали для итальянской народной сказки. Я бы с большей охотой послушала ваше собственное произведение.

Шарлю не слишком приятна такая отповедь: он внутренне съеживается, видя, чем обернулась его напускная скромность. В конце концов, он не единственный, кто принял в наследство эти повествования с их глубокой древней мудростью, и немало потрудился над тем, чтобы придать им современность и свежесть. Неужели Мари не понравилось остроумное стихотворное поучение – его собственная стилистическая находка?

Зато мадам д’Онуа улыбается, и довольно благосклонно. Шарль напоминает себе, что в салоне следует быть готовым к резкости и напору подобного рода и ничего дурного в этом нет. В отличие от самих дам, ему, мужчине, можно не бояться, что его примут за крестьянку.

– Туше! – мужественно отвечает он. – Хорошо же, я принимаю ваш вызов!

Перро получает еще несколько комплиментов, и группа начинает расходиться. Салонные гости есть салонные гости – кто-то задерживается, чтобы выпить на дорожку бокал вина, а другие уже зовут кучеров, обнимаются, обмениваются благодарностями, обсуждают, кому дольше ехать до дома, и торопливо выходят на морозную улицу Сен-Бенуа, освещенную новомодными фонарями – каждый окутан облачком тумана. Вечер и в этот раз удался на славу.

Но погодите – постойте здесь, в тени лестницы, и вы увидите двух последних уходящих в коридоре и их коротенький любовный танец. Анриетта, уже в своем красном плаще, говорит принцессе де Конти, что домой с ней не поедет – она приняла приглашение ехать в карете Перро и Телесиллы, которая ждет ее у входа, – но принцесса прижимает Анриетту к стене и целует. Ее язык проскальзывает в рот Анриетты мягко, сладостно, словно угорь. Анриетта слабо отталкивает ее – с тоской, с пронзительным вскриком: «Нет, так нельзя!» – и нужно отдать должное принцессе: это не столько отказ, сколько мольба.

Кто-то еще наблюдает за ними из тени, уже жадно предвкушая, как будет рассказывать эту историю: этот кто-то знает человека, который хорошо за нее заплатит.

Скажите же мне, дорогой читатель, кто этот серый волк?