Приходит вечер, а с ним фонарщики. На улице Сен-Бенуа появляются кареты, и аристократы, мужчины и женщины, закутанные в шарфы, муфты, кроличьи и бобровые меха, выходят на заснеженное крыльцо у дома Мари.

Мари наблюдает за их появлением сквозь фрактальные ледяные узоры. В оконном стекле мелькают лебединые перья, и Мари вздрагивает. Сегодня у нее странно приподнятое настроение. Она решилась выйти из дома – на службу в Сент-Шапель с ее сверкающими витражами, отбрасывающими вокруг красные и синие блики, – кажется, будто все вокруг покраснело и посинело от холода, и сосульки свисают с челюстей гаргулий, как клыки. От такого холода у нее все тело сделалось звонким, как колокольчик! Потом она надела свою черную бархатную маску и раздавала еду беднякам, чьи заиндевевшие комнатушки сейчас превратились в настоящие мраморные гробницы. Маленькие ребятишки с набитыми растопленным снегом животами. Воробушек, упавший камнем к ее ногам… Как же у нее щемило сердце, когда она видела нищих без перчаток, с обмороженными руками, на которых уже недоставало пальцев! Кончилось тем, что Мари отдала какой-то женщине свои перчатки, и всю обратную дорогу в карете ей пришлось сидеть на руках, слушая, как пыхтят от натуги лошади. Сквозь дребезжащее окно кареты она видела кладбища, где земля, должно быть, настолько затвердела, что могилу не вырыть; сваленные друг на друга тела выглядели так, будто партию ангелов закупили по дешевке.

Весь Париж словно накрыло саваном. Атмосфера на улицах жуткая: какое-то мучительное оцепенение, кататонический ступор, готовый взорваться вспышкой насилия. Ходят слухи о нападениях на телеги с зерном. Поговаривают, что по углам прячутся волки, которых голод выгнал из леса. Королю, разумеется, никто ни о чем таком не докладывает. Его новая любовница, мадам де Ментенон, говорит, что он не любит слушать о бедняках: его это удручает. Порой в голову мадам д’Онуа закрадывается предательская мысль: если уж она – верблюд, которому дано не пройти сквозь игольное ушко, то кто же тогда «король-солнце», самый богатый и самый избалованный роскошью человек на свете?

И все же, думает она. Я здесь. Сейчас. Какая невероятная удача! Она чувствует, что было бы грешно растратить свое сокровище даром. Она должна извлечь из этого дома, из этих прекрасных вещей, из этого веселого собрания дорогих друзей столько счастья, сколько сумеет. Разве Мария Магдалина не заслужила прощение тем, что полила духами ноги Христа?

– Шампанское! – провозглашает Мари. – Давайте пить шампанское!

После того как гости отогрелись у огня, они, по настоянию аббата, начинают салонную игру. Он любит играть в буриме: ему выкрикивают случайные пары рифм, а он должен сложить из них стихотворение. Блистать в качестве сочинителя сказок аббату, по его собственному мнению, мешает непоколебимое христианское благочестие, но в этой забаве, требующей таланта к плетению корявых и бессмысленных виршей, он несомненный мастер. Уже через несколько секунд после того, как ему дают рифмы («здравый – приправы», «рагу – могу»), он с торжественным видом набрасывает сочинение под названием «Поэтический пир для подруги, нуждающейся в развлечении после третьего приступа лихорадки», которое затем звучно декламирует, пуча глаза для выразительности:

(Избавлю вас от продолжения.)

Все вежливо хлопают, а Телесилла заявляет от себя лично:

– Блаженство! Вы просто неподражаемы! – И добавляет: – Какое счастье, что вы почтили нас своим присутствием!

Аббат принимает комплимент со свойственной ему скромностью, смиренно опустив глаза к ее декольте, а потом еще долго с важным видом расхаживает по комнате в своем лиловом жакете, отделанном золотом, не сомневаясь, что Бог и впрямь благословил его редким талантом.

Еще какое-то время все пробуют угощения и ведут светские беседы, а затем наступает очередь Шарля Перро. После замечаний мадам д’Онуа он, надеясь завоевать ее признание, усердно работал над новой сказкой, более современной.

– Сказка называется «Золушка, или Хрустальная туфелька», – весело объявляет он.

– Хрустальная? – переспрашивает мадам д’Онуа, заинтригованная. – Но там же не verre[5], а vair[6]?

(Туфелька в народных сказках и впрямь упоминается чаще всего меховая, хотя по-французски «мех» и «хрусталь» звучат похоже.)

– Мне всегда казалось, что меховая туфля – образ несколько грубоватый, – отвечает Шарль. – А вот хрусталь – материал современный: чистый, хрупкий, сверкающий.

– Но в таких туфельках трудно танцевать, – замечает мадам де Мюра.

– Только настоящая принцесса может в них легко порхать в танце.

По салону проходит одобрительный ропот. Шарль довольно улыбается, потирая руки в предвкушении.

– Итак, Бриу, вы, я уверен, не откажетесь стать моим прекрасным принцем. А кто хотел бы выступить в роли моей Золушки?

Бриу встает и с ухмылкой направляется к сундуку с маскарадными костюмами. Ему и невдомек, что сегодня он стал предметом украдкой брошенных взглядов, робких, потаенных, хотя в воздухе витает ощутимое напряжение, что довольно необычно. Во время игры в буриме Шарлотта-Роза определенно не сводила с него глуповато-нежного взгляда и прикрывала подбородок ладонью, а Анжелика сидела настороженная, как кошка, готовая зашипеть. Это просто восхитительно.

Анжелика и Шарлотта-Роза разом выпаливают:

– Я…

Наступает неловкий момент: оба голоса повисают в воздухе.

– Э-э-э… Шарлотта-Роза? – говорит Перро, желая соблюсти политес. – Вы ведь уже были моей Красной Шапочкой, Анжелика.

Так начинается знаменитая сказка Перро о Золушке – история, которую никто из слушателей уже никогда не забудет. Даже Мари мало-помалу начинает вынужденно склоняться к тому, что сказка великолепна, – пожалуй, это самая чудесная из всех сказок, рассказанных в ее салоне, включая и ее собственную. Как любой большой художник, осознавший, что встретил равного себе, Мари слушает в радостном волнении, с нарастающим чувством, что между ними разгорается состязание. О, что за образы! Девушка, выметающая золу из камина. Великолепная сцена, когда фея-крестная превращает тыкву в золотую карету, шесть живых мышей из мышеловки – в серых лошадей, жирную крысу – в кучера, а ящериц – в лакеев. Хрустальная туфелька на маленькой подушечке. Шарль просто гений в том, что касается образов – символов, ярко отпечатывающихся в сознании, богатых, сверкающих разнообразными смыслами. И сама история течет так плавно, ласкающе, – Мари даже закрывает глаза на несколько секунд, чтобы голос Шарля унес ее в далекое сказочное царство, и в этот миг чувствует, что ей не нужно брать на себя ответственность за все происходящее. Что можно довериться его голосу.

Когда Шарлотта-Роза состарится и ее длинные волосы поседеют, она будет вспоминать эти несколько минут как один из самых ярких моментов своей жизни. Она чувствует, что рождена для роли Золушки. Она, конечно, не служанка, и все же всегда отождествляет себя с девушкой-гусятницей, чьих редких добродетелей почему-то никто не замечает. Разве она не фрейлина, вынужденная угождать дофине? Разве не лишилась возможности попасть на бал? Она прекрасно понимает, как трогательно выглядит, когда трет полы в наряде из живописных лохмотьев, босиком, и наслаждается сценой, когда по взмаху волшебной палочки (в этот миг она прячется за ширму) лохмотья превращаются в роскошное бальное платье, а зрители охают и ахают, глядя, как она кружится в нем.

А когда она танцует с Бриу… O! Выражение его лица – почти трепетное, как будто он искренне тронут. Галантное прикосновение его руки к ее талии. То, как он падает на колени после полуночного звона колоколов, с разбитым сердцем, сжимая в руках ее туфельку. Искра, проскакивающая между ними, когда его рука поглаживает ее ступню, надевая туфельку – и туфелька приходится точно впору! – вызывает у Мари дрожь восторга.

«Выходите за меня замуж, выходите за меня замуж…»

Может, и вам случалось оказываться на ее месте? Почти все мы начинаем свою романтическую карьеру с того, что по уши влюбляемся в любовь.

– Браво! Браво! – кричат зрители. Аплодисменты сыплются, как конфетти.

Воспоминания Бриу об этом вечере совсем иные – потом он будет вспоминать, как теплело у него в груди от ощущения своей растущей власти. А мораль Перро, слово в слово запечатлевшаяся в его памяти, будет часто приходить к нему, как девиз, которым следует руководствоваться в жизни. «Обаяние – вот истинный дар фей. Без него ничего не добьешься, а с ним можно добиться всего».