Чтобы лучше понять Шарля Перро, нам, вероятно, следует коротко проследить тот извилистый путь, который привел его в этот салон.

Он родился в буржуазной семье, в пятнадцать лет бросил школу и потому считает, что всем в своей жизни обязан только самому себе, хотя, как почти всегда в таких случаях, стоит перевернуть его вверх ногами и потрясти, как из карманов посыплется звонкая монета и разнообразные привилегии: в его случае – дорогой диплом юриста и работа секретарем у брата, налогового инспектора Парижа.

В юные годы тяга Шарля к поиску морали выражалась в бунтарстве, когда он всерьез увлекался янсенизмом и оппозицией короне, но затем года и страх сделали из него прагматика: его литературные амбиции начали воплощаться в жизнь только после довольно банальных и сентиментальных стишков, посвященных свадьбе Людовика XIV и рождению дофина, и он усвоил этот урок. А затем, по воле судьбы, оказалось, что его близкий друг Жан-Батист Кольбер разглядел в нем какую-то искру и решил сделать Шарля своим протеже. Благодаря такому покровительству в 1671 году его – его, Шарля Перро! – избрали членом Французской академии, и он получил под свое начало королевские постройки в Версале.

Версаль! Трудно описать, какой силой обладает это слово. Когда-то на этом месте стоял простой охотничий домик, но Людовик заменил его огромной, кипящей жизнью королевской резиденцией, не похожей ни на одну другую в мире. А к 1682 году король сделал Версаль еще и резиденцией правительства, фактической столицей Франции. Город богачей, ожившая сказка, горячечная мечта Людовика XIV – и все это под открытым небом, чтобы любой заезжий путешественник мог поглазеть! Давайте же и мы с вами присоединимся к этим путешественникам и побродим по городу.

Разумеется, все здесь вращается вокруг Людовика XIV, «короля-солнца», чьи одеяния великолепны, как звезды, чьи церемонии пробуждения и отхода ко сну организуют вокруг себя весь день, чья слабость к апельсиновым деревьям означает, что они растут по всему Версалю в серебряных кадках, и запах их цветов смешивается с запахом мочи (здесь ведь нет уборных, только ночные горшки и углы) и вельмож, которые моются не чаще раза в год. Повсюду стоят чаши с лепестками, чтобы освежить воздух, а мебель и всех посетителей опрыскивают духами – этот двор часто называют Парфюмированным двором, хотя от запаха мочи в многолюдных коридорах все равно избавиться не удается.

Давайте же пройдемся по одному из таких гулких коридоров, в толчее паланкинов, под лепниной и позолотой. Королю спокойнее, когда все его вельможи здесь, под его неусыпным наблюдением, и Версаль представляет собой нечто вроде раннего прототипа паноптикума. Все постоянно у него перед глазами, если не в буквальном, то в переносном смысле, ведь Людовик проводит немалую часть своего времени, позируя художникам, и его портрет висит на каждой стене. Его лицо в ореоле солнечных лучей светится позолотой на каждой двери, которую вы тихонько закрываете, ища уединения. Его голова на каждом цоколе. Он гарцует и скачет галопом по всем потолкам.

(Из репродукций этих изображений наделали гравюр, и они широко расходятся по стране, так же как и слепки статуй, – таково желание короля присутствовать «повсюду».)

Необычайно высокие женщины, которых вы видите здесь, ходят на ходулях, называемых «булавками», чтобы не пачкать в грязи шелковые туфли, и сами себе кажутся порой богинями, взирающими с Олимпа на облака – столько вокруг ухоженных, пышных причесок, седых и серебряных. Тут же слоняются ослы и коровы, обеспечивающие свежим молоком многочисленных отпрысков короля, – тычутся большими мокрыми носами в вышитые бархатные занавески, трутся задами о стены под Тицианами и Рафаэлями.

А вот сирийский сказитель Ханна Дияб – в мешковатых штанах, с кинжалом за поясом и тушканчиком под мышкой – рассказывает двору волшебную сказку об Али-Бабе. Сама королева с побуревшими от излишнего пристрастия к чесноку и шоколаду зубами, в окружении своих маленьких друзей и тявкающих собачонок, слушает вполуха. Ходят слухи, что одна из их с королем дочерей родилась совершенно черной и поэтому ее держат в монастыре под Мелуном.

Конечно, вам нужно еще привыкнуть к постоянному стуку молотков, пыли, строительным лесам. Это всё дело рук Шарля. Версаль растет с каждым днем, словно его инструменты заколдованы каким-то волшебником и их невозможно остановить. Южное крыло предназначено для принцев крови (незаконной семьи короля), северное – для сотен дворян. Здесь же проживают более полутора тысяч слуг – их должности зачастую передаются по наследству и ревностно охраняются: так, например, ловцы кротов – семья Лиар, Франсины отвечают за фонтаны, несколько поколений Бонтампов были камердинерами, а Мутье – поварами.

Вот наконец король причесан и одет под наблюдением сотни человек, и королевская процессия проходит под люстрами через зеркальный зал – чудо, для которого понадобилось открыть королевский стекольный завод и переманить у венецианцев лучших мастеров-зеркальщиков вместе с их промышленными секретами. Зал с большими окнами залит светом, и этот свет отражают зеркала в золоченой оправе. Удалось ли вам разглядеть самого короля сквозь толпу, которая взывает к нему с просьбами, сует в руки записки? Он обожает красивую обувь, поэтому сейчас на нем пара туфель, добавляющих четыре дюйма к его небольшому росту, с бриллиантовыми пряжками, из кремовой, цвета устриц, кожи, с ремешками и каблуками цвета красной икры. Трико цвета слоновой кости облегает мускулистые, как у танцора, бедра короля. Над ним нависает небольшой животик, признак богатства и дань моде – некоторые мужчины при дворе стали подкладывать на живот подушечки в подражание монарху. Королевские одеяния украшены золотыми лилиями и оторочены горностаевым мехом, а на голове короля красуется один из его обширной коллекции париков: огромный рой темных кудрей, уложенных так, чтобы придать лицу возвышенный и мужественный вид. Среди всего этого совершенно теряется само маленькое, тонко очерченное лицо с розовыми губами, испещренное шрамами от оспы. Его можно было бы принять за мордашку милой юной гувернантки, если бы не пышное мужественное обрамление.

За спиной короля, среди придворных, мы видим его брата – Месье, как его называют, – накрашенного, напудренного, с накладными ресницами – словом, ослепительно роскошного. Его первая жена была отравлена, став жертвой его «мальчиков». Сын короля, Великий Дофин, тоже здесь – высокий, светловолосый, ширококостный, помешанный на охоте. Дофина обычно считают безобидным олухом, хотя он перебил всех волков в Оль-де-Франс – как-то раз шесть штук за день – и до своей смерти успел позаботиться о том, чтобы они были истреблены окончательно. Сен-Симон, как известно, говорил о нем как о человеке «без порока, добродетели, знания или понимания».

После посещения королевской часовни во второй половине дня король охотится в лесу или гуляет по саду. Выйдем же в сад и мы, чтобы вы могли на него полюбоваться! Король так любит тюльпаны, что импортирует из голландских питомников четыре миллиона луковиц в год, а еще здесь растут туберозы, колокольчики, желтофиоли, нарциссы, жасмин, сотни фруктовых деревьев. В саду журчат тысячи фонтанов, которые извергают бесчисленные струи воды в хореографически слаженном танце. И еще имеется оранжерея с целой галактикой зреющих солнц.

А что за вид открывается при выходе из здания! Грандиозная перспектива. Творение садовника Ле Нотра, каждая деталь одобрена самим королем. С высоты птичьего полета открывается сложный узор, о котором и не подозревают смертные внизу. Симметричные прямоугольные бассейны расположены так, чтобы солнечные лучи, отражаясь от глади вод, падали на дворец. Дальше фонтан Латоны с золотыми лягушками, пускающими воду изо ртов. Запутанные дорожки и купы деревьев, живые изгороди, параллельные ряды статуй по бокам большой лужайки, которая расстилается, будто зеленый ковер, с тенистыми рощами по обе стороны, и – далеко-далеко, в самом конце – фонтан Аполлона, где бог-небожитель едет на своей колеснице освещать небо. В туманной дали – Гранд-канал, где, как известно, устраивают морские сражения и где король с друзьями катаются на гондолах, подаренных Венецией вместе с распевающими серенады ряжеными гондольерами.

Идемте же дальше, в лабиринт с его живыми изгородями шестнадцати футов высотой, спроектированный не кем-нибудь, а Перро, он же посоветовал Людовику XIV установить там тридцать девять фонтанов: каждый из них представляет одну из басен Эзопа. Вырывающиеся из пастей и клювов струи воды, что запускаются водяными колесами на Сене, создают чарующее впечатление, будто животные и птицы переговариваются. Здесь есть сова и птичья мелюзга, орел и лисица, павлин и галка, волк и цапля, черепаха и заяц, мышиный совет… Юный дофин, видите ли, любит басни, поэтому все здесь задумано для его воспитания и развлечения – рядом с каждым фонтаном установлена бронзовая доска с заглавием и четверостишием, по которым сын короля учился читать. Сейчас это модное местечко для романтических свиданий: молодые люди приходят сюда с маленькими путеводителями, переплетенными в красную марокканскую кожу, и это вызывает у Шарля чувство гордости.

Кстати, раз уж мы здесь, – в двадцати минутах ходьбы от дворца находится королевский зверинец с железным балконом в центре, от которого солнечными лучами расходятся во все стороны дворики. Вот носорог – ожившие рыцарские доспехи. Вот дикобразы щетинятся веретенообразными иглами. Вот лев, проклятый принц, лижет лапы. Король любит животных за то, что те не преследуют никаких политических выгод, поэтому никогда не забывает набить карманы собачьим печеньем, испеченным его кондитером. У его псов имеется свой собственный собачий кабинет, их кровати облицованы орехом и обиты малиновым бархатом.

Каждый вечер, после ужина, – новые удовольствия, новые чудеса! Люстры в Больших апартаментах мерцают сотней тысяч капающих свечей, и царит веселье – азартные игры, такие как реверси или хокка, странная разновидность рулетки, запрещенная папой римским, – а по углам то и дело рыдают аристократы, лишившиеся своих драгоценностей, словно после встречи с разбойниками на большой дороге. В театре, увешанном хрустальными лампами и гобеленами, разыгрываются изумительные представления: пьесы с французскими и итальянскими актерами, оперы и балет, который король обожает. В одном из представлений, «Времена года», участвуют некоторые из его диких зверей: Лето едет верхом на слоне, Осень – на верблюде, а Зима едва не падает со спины медведя. Король может присоединиться к зрителям или даже сам принять участие в представлении – как раз недавно он представлял бога Нептуна в комедии-балете, – если только секретарь не приносит слишком много писем на подпись. В другие вечера устраиваются балы в маскарадных костюмах или масках.

Иногда в небо взмывают фейерверки: гигантские белые розы. Или золотые яйца разбиваются о темную стену.

Наконец, каждый вечер все собираются в королевской прихожей, чтобы поужинать за королевским столом. Еще один грандиозный ритуал: четыре супа (любимый королевский суп – раковый в серебряной чаше), камбала на маленьком блюде, жареные яйца, целый фазан в желе из красной смородины, целая куропатка или утка (в зависимости от сезона), фаршированная трюфелями, салаты, баранина, ветчина, сдоба, фрукты, компоты, консервы, пирожные… Все холодное, поскольку кухня расположена так далеко, что король никогда не ел горячей пищи, и едят ее в основном руками, поскольку он никогда в жизни не прикасался к этому новомодному прибору – вилке. По особым случаям на столе выстраиваются пирамидами многоярусные сады десертов: едва не рассыпающиеся горки экзотических фруктов, желе, пастила, сорбеты, благоухающие амброй и мускусом, чудеса древнего мира, воссозданные в колотом сахаре и pâte morte, пряничные дворцы.

О королевском аппетите ходят легенды. При вскрытии спустя годы обнаружится, что кишечник у короля вдвое длиннее, чем у обычного человека. Это тем более примечательно, что много лет назад, удаляя зубы, ему случайно выломали и часть верхней челюсти, из-за чего теперь жует он медленно, и кусочки пищи во время еды вылетают у него из носа, чего он решил не стесняться. Вечерние трапезы приобрели такое значение при дворе, что, когда один повар, Ватель, запоздав с подачей рыбы, от стыда вонзил себе нож в сердце, такая реакция никому не показалась чрезмерной.

Бедный Ватель! Перро он нравился: вечно или сосредоточенно возится с кондитерским мешком, или что-то пробует, помешивает, скачет по кухне неутомимо, как кузнечик. А какого совершенства он всякий раз достигал в выпечке! Как жаль, что Перро не успел сказать ему: да бог с ним, Ватель! Все равно все это пережуется и переварится, а потом пойдет в горшок. Топливо для королевской утробы. Даже после таких пиршеств король любит дополнительно подкрепиться горсточкой засахаренных фруктов во время церемонии отхода ко сну. Это его талант, его трагический изъян и смысл существования – ему всегда всего мало, он хочет больше.

А коль уж зашла речь о постели и желании большего, нельзя не упомянуть и о сексе. Видите, как вон та девица поглядывает на вас из-под маски, поправляя яблоки грудей? А его промежность не прижималась к вам в коридоре? Они все здесь только об этом и думают, все время – обливаются потом от секса, текут от секса. Брак – это всего лишь политический союз, никак не связанный с любовью, и не иметь внебрачных связей как-то даже немного неприлично. Это сущий рай для пенисов, сущий Кокейн для вагин. Конечно, обычных шлюх здесь не встретишь – приказано отрезать им носы и уши, если только они будут замечены в радиусе двух лье от Версаля. Но куртизанки – это совсем другое дело. Ведь у короля множество любовниц. С тех пор как в пятнадцать лет он лишился девственности с сорокалетней Одноглазой Екатериной, ни одна девушка не может чувствовать себя в безопасности, будь то служанка или знатная особа. Монарх предается утехам по всему Версалю: на кроватях, в шезлонгах, в дверных проемах, – а самое любимое место, как ни удивительно, зеркальный зал. Его любовницы даже делятся на официальных и неофициальных! Сейчас главной признана мадам де Монтеспан (или Атенаис, как ее предпочитают называть, и будем делать так же, учитывая влияние мадам), женщина, обладающая невероятной властью, дива одновременно чарующая и пугающая – смотря на чей взгляд.

Впрочем, сегодня Атенаис вы не увидите – она принимает близких друзей в мраморных ваннах. В то время как король по состоянию здоровья за всю свою жизнь принимал ванну всего трижды, Атенаис любит понежиться в теплой воде с ароматом ванили и возвещает о своем приближении удушливо-сладким ароматом: можно подумать, что она мочится глазурью и гадит заварным кремом.

Было ли когда-нибудь на земле место, подобное этому? Разве это не апогей человеческой цивилизации – столь изощренно ненатуральный, полностью искусственный тот самый воздушный замок, извечная человеческая мечта? Разве это не идеальный конец любой из сказок Матушки Гусыни?

А вот и Шарль Перро – наконец-то мы отыскали его: в зале совета, занятый спором об архитектурных деталях. Он в центре событий – кого-то обхаживает, добивается чьей-то благосклонности, пожимает руки, отпускает остроты, очаровывает садовников, заключает союзы, вечно стремится упрочить свое положение, извлечь все возможное из своего, как он понимает, краткого счастливого мига расцвета и удачи.

Но Фортуна уже вращает свое огромное колесо.

Впервые Шарль начинает ощущать, что пик его удачи уже пройден и колесо идет вниз, когда его жена умирает родами. Но этот поворот пока приватный, невидимый для двора – тут, скорее всего, даже не замечают, что глаза у Перро не так веселы и шутки не так искрометны, как прежде. Теперь, однако, движение вниз идет быстрее и заметнее. Начали ходить слухи об Атенаис, а покровитель Шарля, Кольбер, – ее близкий друг.

Шарлю не хочется сомневаться в своем друге, Жан-Батисте Кольбере, контролере общих финансов, первом министре, основателе торгового флота – мозге Французской Ост-Индской компании, импортирующей кофе, меха и сахар. Кольбер запретил в Версале венецианское стекло и фламандские гобелены, и теперь тут все должны покупать французские изделия. Это он привез сюда Бернини, он назначил пенсии Мольеру, Расину и Корнелю. Великий Кольбер! Услышав о новой дорогостоящей затее, он поднимает бровь, а потом все же воплощает ее в жизнь, превосходя даже мечты короля, с максимальной деловитостью и изяществом и всегда с оглядкой на рынок. «Если этому замку суждено стать лучшим в мире, – всегда говорил он Шарлю, – пусть он будет витриной».

Поскольку сам Кольбер – сын торговца шерстью и к тому же всегда рад насолить привилегированным, которые платят меньше, чем с них причитается, при помощи косвенных налогов, находятся те, кто считает такую финансовую искушенность чертой низшего класса. Другие карикатурно изображают Кольбера мрачной фигурой, припоминая его шотландское происхождение. Однако юмор у него хоть и сухой и по большей части скрытый, но все же несомненный. Часто Кольбер берет кусок хлеба и бросает через канал, – если добросит до другого берега, значит, Людовик XIV будет в хорошем расположении духа, если же хлеб упадет в воду – день выдастся беспокойный. «Ну вот, опять», – говорит тогда Кольбер с язвительной улыбкой.

– Как поживаете, сударь? – часто спрашивает Шарль, и Кольбер, поблескивая глазами, отвечает своим обычным ровным голосом:

– Не могу роптать.

– А золотой гусь?

– Несется исправно.

Они с Кольбером частенько шутят об этом золотом гусе. «Искусство налогообложения, дорогой мой Шарль, состоит в умении так ощипать гуся, чтобы получить как можно больше перьев и как можно меньше шипения».

Но как же мог его осмотрительный и бесстрастный друг связаться с Атенаис? С чего начать? Ее красота считается достоянием Франции: большие холодные глаза, светлые локоны до плеч, изящное фарфоровое тело с голубыми венами, которые переливаются на запястьях, словно льдинки. Некоторые называют ее истинной королевой Франции, но есть и другие, к которым втайне причисляет себя и Шарль: те, кто считает ее вовсе не такой уж благородной. Скорее злой. Порочной королевой.

Кольбера восхищает ее чувство собственного достоинства и умение вести беседу, не говоря уже о том, что она – известная пересмешница, чьи безупречные пародии на всех малоприятных вельмож, с которыми приходится иметь дело Кольберу, вызывают у него откровенный смех и чувство некоторого облегчения. Восхищается он и ее дерзостью, – по слухам, она соблазнила Людовика, уронив полотенце, когда заметила, что он подглядывает за ней в душе: ни дать ни взять Вирсавия и царь Давид, наблюдающий за купанием прелестницы. Сначала Людовик держал ее в комнате, смежной с комнатой другой его любовницы, Луизы де Ла Вальер, чтобы вечером без хлопот наведываться к любой из них – или к обеим сразу. Но Атенаис оказалась настолько искуснее своей соперницы в интригах, что Луизу вскоре отправили в монастырь. С тех пор махинации Атенаис были столь блестящи, что ее незаконнорожденные дети от Людовика были узаконены и получили фамилию де Бурбон, и это, судя по всему, привело Кольбера в неописуемое восхищение.

Однако столь беззастенчивый адюльтер обошелся Атенаис недешево. В каком-то смысле за него пришлось отдать душу: священники отказывались отпускать ей грехи и причащать.

Отец Лекуйе, по слухам, рвал и метал: «Это та самая мадам, которая скандализирует всю Францию? Откажитесь сначала от своей позорной жизни, а потом бросайтесь к ногам служителей Иисуса Христа!» А таким, как Атенаис, опасно давать понять, что им отказано в прощении.

Подозрения вокруг нее начались примерно в то время, когда король завел роман с герцогиней Фонтанж – прелестной невинной девушкой, которая небрежно подвязывала волосы лентой и была, по общему мнению, «глупа, как корзинка». Это дитя заставило короля вновь почувствовать себя молодым. Он подарил ей карету жемчужного цвета, запряженную восемью пони, как какой-нибудь заботливый папаша.

А потом, в тот же месяц, два ручных медведя, принадлежавших Атенаис, вдруг «случайно» сбежали из зверинца и сумели найти и разгромить комнату герцогини Фонтанж. Каково? Только представьте себе эту сцену: медведи дерут своими когтищами нежно-зеленые камчатные скатерти, грызут гобелены на стенах, возятся друг с другом на позолоченной кровати с балдахином, разбивают об пол маленькие мраморные столики с вазами, полными цветов, и стеклянные капли от светильников застревают в их шкурах! Когда из-за этого обе женщины стали предметом шуток при дворе, гнев Атенаис еще усилился.

Вот тогда-то начали распространяться совсем зловещие слухи. Разговоры о яде стали ходить после печально известного случая с мадам де Бринвилье, к которой применили пытку, известную под названием «водолечения»: заставили выпить шестнадцать пинт воды, затем обезглавили, а тело сожгли на костре – якобы за убийство ее отца и братьев при помощи так называемого порошка для наследства. После этого в Версале стало модным приносить к обеденному столу под мышкой маленьких мопсов и скармливать им лакомые кусочки, чтобы проверить, не отравлена ли еда. Рейни, начальнику парижской полиции, было велено устроить облаву на гадалок, продающих подобные снадобья. Но не Атенаис ли частенько навещает одну из таких ведьм, известную как Ла Вуазен, – жуткую пьяницу в бархатном платье, расшитом орлами, – торговку афродизиаками и абортивными средствами?

Как бы там ни было, герцогиня Фонтанж вскоре умерла. Поговаривали, что Атенаис отравила ее еду. Или ее перчатки. Или ее молоко. Атенаис обвиняли даже в попытке убить короля с помощью отравленного прошения, хотя, конечно, это было уже слишком: его благосклонность приносила интриганке куда больше выгод, чем могла бы принести его смерть.

Каждый день, словно черные споры, распространяются по замку все новые слухи. Происшествие стали называть «делом о ядах». Рассказывают, что, когда на прошлой неделе Атенаис проходила на лестнице мимо другой любовницы короля, мадам де Ментенон, та сказала ей: «Вы вниз, мадам? А я наверх».

Атенаис рассчитывает на поддержку Кольбера. А на его молчание? Возможно, он знает о ее поездках и расходах больше, чем говорит. Он всегда вел такую тщательную документацию.

Вскоре после этого Кольбер начинает хворать.

Кольбер всегда работал слишком много, это всем известно – встает рано и засиживается за бумагами допоздна. Уже давно он страдает язвой желудка и поэтому часто ест один только хлеб, смоченный в курином бульоне. Но Перро, видя, как жизнь уходит из его друга, невольно подозревает нечто иное.

– Вы проверяли еду на яд, сир? – спрашивает Перро, сидя у постели друга. Он принес Кольберу на подпись бумаги о первом французском словаре – тот все еще ни за что не желает оставлять работу.

– Не будьте глупцом, Шарль, прошу вас.

Шарль скрипит зубами и шепчет с некоторым усилием:

– Дело в… Атенаис. Кольбер, эти слухи сильно докучают ей. Боюсь, если ее загонят в угол, она способна почти на что угодно, чтобы сохранить свое положение при короле.

– Я сказал, не будьте глупцом, – упрямо повторяет Кольбер. – Не слушайте болтовню этих озлобленных фатов. Она – мать узаконенных детей короля. Я сам помогал ей добиться этой чести. Зачем же она станет вредить своему союзнику?

– Потому что вы слишком много знаете, – не отступает Шарль. – Потому что ведете скрупулезные записи.

– И при этом я не болтлив, Шарль. Разве я когда-нибудь был замечен в вероломстве? Она владеет сердцем нашего непогрешимого и божественного правителя. Вы что же, считаете его простофилей? Неужели вы думаете, что мы все так скверно разбираемся в людях?

В следующий раз Перро видит Кольбера уже покойником.

Смерть в Версале – кровавая сцена. Узнав страшную новость, Перро спешит в комнаты Кольбера, но обнаруживает, что доктор Фагон уже констатировал смерть его друга и превратил спальню в мясную лавку. Господа и дамы стоят у кровати, пока тело разрубают на куски, а голову распиливают и исследуют. Влажный мозг Кольбера похож на комок личинок, выросших в кромешной тьме. Печень и легкие отложены в сторону, еще теплое сердце лежит на серебряном подносе, который держит в руках герцогиня, а прочие внутренности превращаются в мерзкое варево в серебряной чаше. Кольбер иногда шутил: «Какой бессмысленный фарс. Ни один врач еще не сказал: причина смерти – мое собственное невежество». Но теперь это уже не шутка.

Шарлю кажется, что его сейчас вырвет. Этот Фагон в черной мантии – человек на редкость неприятный: с красным, как ветчина, лицом, потный, дородный, а когда сосредоточен, вечно открывает рот и высовывает язык. Доктор протягивает Шарлю на ладони огромный камень – гладкий, будто галька.

– В мочевыводящих путях, – говорит он. – Думаю, это и есть наша вероятная причина. Ай да я. Побаливало, должно быть. Ой-ой-ой…

– Отрава, конечно? – спрашивает Перро.

– Перро, вы же знаете, король не желает, чтобы в Версале сейчас произносили такие слова. И уж точно не тогда, когда дело касается его подруги. Я бы на вашем месте держал это слово при себе! Как вы сказали – отвары? Нет-нет, никакими снадобьями он не лечился. Хм-хм… – Доктор достает перо. – Этот камень и убил его, я так и запишу. Мочевыводящие пути.

В Версале принято скорбеть шумно, до неприличия. Потом, когда все высыпают в коридор, одна из герцогинь начинает кричать и стонать, словно в родовых схватках. Вскоре ее примеру следуют и другие: все сводники и льстецы изображают горе, будто на сцене, трут глаза, плачут и рыдают. Безутешно горюют о великом Кольбере. Все ненавистные ему подхалимы достали платочки, утирают глаза, стоят на коленях и фальшиво причитают. Ахи-охи, чтоб им…

Шарль чувствует, как из горла у него вырывается ужасный звук. Это место… Неужели он сам все это время, тратя всю свою энергию и талант, всего себя, строил этот восьмой круг ада? В голове звучат слова епископа Боссюэ, сказанные ему, когда он только приехал в Версаль: «Городу богатых не нужен враг, ибо он сам несет в себе семена своего разрушения». О его друг Кольбер, его истинный друг! Губы Шарля становятся солеными от настоящих слез.

За спиной слышится звонкий смех, щелканье туфель на высоких каблуках.

– Удивительно, – произносит женский голос. – Кто бы мог подумать, что они будут так оплакивать своего сборщика податей?

Перро чувствует резкий, тяжелый запах ванили.