– Принцесса между тем… – говорит Шарль Перро, теперь уже торопливо: ему хочется покончить с этим, он чувствует, как после упоминания о побеге Ослиной Шкуры в комнате воцарилось мрачное молчание, и пытается понять, не глядя на мадам д’Онуа, ощетинилась ли она, сидит ли со слезами на глазах или хмурится. Догадаться об этом нелегко, однако Шарль видит, что принцесса де Конти выжидательно приподняла светлую бровь, поднося к губам трубку и глубоко затягиваясь. – Принцесса странствовала много дней и ночей подряд, пока не почувствовала, что умирает от голода и ноги у нее все в крови. Наконец она пришла на какую-то ферму в чужом королевстве – там искали какую-нибудь убогую, которая согласилась бы мыть посуду и чистить свиной хлев.

По воскресеньям Ослиная Шкура получала час отдыха и уходила к себе в комнату, чтобы помыться. Потом стучала палочкой об пол, открывала сундук и примеряла перед зеркалом какое-нибудь из своих бесподобных платьев. Хотя платья и напоминали ей об отце, все же изредка ей выпадало мгновение счастья или, вернее, гордости, когда она видела себя снова юной, – отчего же нет? Ей нужно было это украденное мгновение. И так уж случилось, что принц, возвращаясь с охоты, часто останавливался на той ферме. Однажды, заблудившись во дворе, он оказался у двери крошечной комнатушки Ослиной Шкуры и совершенно случайно заглянул к замочную скважину.

Высокий молодой человек хихикает – будто вода журчит в декоративном фонтанчике. Мадам Анжелика Тике, дама, коллекционирующая хорошеньких мальчиков и, возможно, включившая в коллекцию и этого, ласково улыбается, а затем осушает чашку с горячим шоколадом. Напряженность в комнате спадает.

– Было воскресенье, – продолжает Перро, подпуская в голос огонька, – и Ослиная Шкура как раз надевала платье, расшитое драгоценностями, – то, что сверкало ярко, как солнце. Принц едва не упал в обморок от ее красоты. Трижды он поднимал руку, чтобы постучать в дверь, но что-то останавливало его.

– Уж не стыд ли? – довольно громко шепчет Анриетта принцессе де Конти, и глаза у той смеются в ответ.

В ту ночь, вернувшись во дворец своего отца, принц был молчалив, задумчив и ничего не ел. На другой день он погрузился в черную меланхолию. Когда его спрашивали, что случилось, он начинал рассказывать что-то странное о прекрасной деве, живущей в нищете, но при этих словах на ум приходила разве что Ослиная Шкура – самое омерзительное создание, какое только получится сыскать, а уж она-то, как с усмешкой говорили все вокруг, едва ли могла стать предметом любви – скорее уж верным лекарством от нее! Однако, когда королева-мать спросила принца, чем ему помочь, тот пробормотал что-то о том, чтобы Ослиная Шкура испекла ему пирог.

«Да боже сохрани, – сказал один из придворных. – Ослиная Шкура – это же оборванная служанка-замарашка!»

«Неважно, – с каменным лицом ответила королева. – Делайте все, что он скажет».

Тогда Ослиная Шкура взяла немного муки, которую смолола как можно тоньше, сахар, масло и свежие яйца, заперлась в своей комнате и начала готовить пирог. Для такого важного дела она вымыла лицо и руки и надела платье цвета луны. И тут-то, как гласит история, в спешке Ослиная Шкура уронила в тесто кольцо. Если знать, чем закончится эта сказка, то почему бы не предположить, что проделала она это нарочно, но кто же скажет наверняка?

Каковы бы ни были намерения девушки, голодный принц нашел пирог таким вкусным, что чуть не проглотил кольцо. Но потом все же заметил его и спрятал под подушку. С каждым днем здоровье принца становилось все хуже, пока наконец врачи, отчаявшись его излечить, не пришли к мрачному выводу, что он болен от любви. Надо сказать, брак, что бы там ни говорили против него, – прекрасное средство от любовного недуга…

В награду Перро получает взрыв смеха. Он чувствует облегчение: да, очевидно, ему удалось сгладить неловкость, и он знает, как любят в салонах подобные циничные, легкомысленные шутки, хотя сам так вовсе не думает. Он искренне любил свою жену. Каждый день просыпался, видел ее голову рядом на подушке, ее теплое лицо, помятое со сна, и счастье оттого, что она есть на свете и что принадлежит ему, согревало его. А теперь он просыпается и каждый день заново вспоминает, что ее больше нет, – легкий удар, ложка горечи, – и ее лицо на подушке теперь вспоминается ему искаженным и влажно блестящим от страха, а сам он – Орфей, который смотрит, как это лицо с криком уплывает от него в бесконечную тьму… Нет, нет! Он не будет думать об этом.

Ему вдруг делается больно при мысли, что эта легкомысленная компания может решить, будто он цинично смотрит на брак или уже разлюбил свою жену. Кажется, он снова совершил какое-то маленькое предательство? Каждый день, прожитый без нее, когда он рассеянно смакует кусочек сыра, напевает какую-нибудь мелодию или шутит, – все это похоже на маленькое предательство. Так и есть. И, вероятно, пережитое горе погубило его: он утратил живость, оптимизм, которые, как он знает, во многом составляли его привлекательность для Версаля, где все должны верить, что всё в этой жизни к лучшему, и только к лучшему…

На чем же он остановился?

– И тогда было решено, что принц должен жениться, – продолжает Перро, понимая, что слишком замешкался и минутный упадок духа погасил эффект от его остроты. Однако он продолжает – в том-то и прелесть старых сказок, которые все знают наизусть; они слетают с языка почти бездумно: – «Но с одним условием, – сказал принц. – Я женюсь только на той, которой придется впору это кольцо». Это необычное требование удивило короля и королеву, но кто же осмелится возразить любимому сыну, когда жизнь в нем угасает?

Начались поиски девушки, которая сможет надеть это кольцо на палец. По всей стране прошел слух: чтобы заполучить принца в мужья, нужно иметь очень изящные пальчики. Вскоре шарлатаны стали торговать секретными, запатентованными способами сделать их тонкими: обрезать кусочек, снять кожу, как кожуру с репки, намазать специальной жгучей жидкостью…

Наконец испытания начались – сначала для принцесс, маркиз и герцогинь, однако их пальцы, хоть и были от природы тоненькими, оказались все же толстоваты. За ними последовали графини, баронессы и прочая разномастная знать.

Затем перешли к девушкам-работницам. С мрачной решимостью при дворе перебрали всех служанок, кухарок, рабынь и, наконец, птичниц с их красными, перепачканными руками. Надеть крошечное колечко на их толстые пальцы было все равно что продеть веревку в игольное ушко. Все было тщетно. Наконец испытания были закончены – не осталось никого, кроме Ослиной Шкуры, сидевшей на фермерской кухне, в самом дальнем уголке. Но кому пришло бы в голову, что она может стать королевой?

«Но отчего же? – пробормотал принц из последних сил. – Пожалуйста, попросите Ослиную Шкуру прийти сюда». Кто-то засмеялся, другие стали возражать – нельзя же приводить это жуткое, вонючее страшилище в такую великолепную комнату! Но когда девушка протянула из-под ослиной шкуры маленькую ручку, белую, словно костяной фарфор, и кольцо точнехонько село ей на палец, все были поражены. Принц и принцесса поцеловались, и это был поцелуй истинной любви.

Ослиную Шкуру хотели было сразу же отвести к королю, но она попросила позволения переодеться. По правде говоря, эта просьба вызвала некоторое удивление, но, когда она появилась во дворце в своем прекрасном платье цвета летнего неба, все увидели, что глаза у нее голубые, как небо, а талия такая тоненькая, что ее можно обхватить пальцами одной ладони. Даже придворные дамы утратили рядом с ней все свое очарование. Король не мог не оценить будущую невестку, а уж королева была вне себя от радости. Сам же принц был едва в силах вынести такое огромное счастье.

Тут же начались приготовления к свадьбе. Были приглашены короли всех окрестных стран, даже восточные правители, с грозным видом восседавшие на своих огромных неповоротливых слонах. И тут появился он – отец невесты. Он узнал свою дочь и стал просить у нее прощения. «Как милостив Господь, – сказал он, – который позволил мне снова увидеть тебя!» Плача от радости, он нежно обнял ее. Все были счастливы за него, и будущий муж принцессы пришел в восторг, когда узнал, что его тесть – могущественный король.

При этих словах Анриетта де Мюра захихикала, разрушив чары сказки.

– Пришел в восторг! Я прошу прощения, но еще бы ему не быть в восторге! Месье, ваш принц – просто ублюдок. Бесхребетный мерзавец. Я хочу сказать – вся эта история с тортом и кольцом была совершенно излишней. Ему следовало всего лишь постучать в ее дверь! Зачем все так усложнять? А теперь он радуется, что у его извращенного тестя большие связи? Выходит, мораль вашей сказки в том, что мужчины – малодушные говнюки?

Анриетта всегда говорит так пугающе быстро, словно ее несет поток мыслей, и она сама не знает, на какой берег они ее выкинут.

– Не вполне, – добродушно усмехается Перро.

– Следите, пожалуйста, за своим язычком, мадам де Мюра! – говорит аббат. Он знаток всех мертвых языков – латыни, греческого, иврита и сирийского, – и ему часто кажется, что любая фраза, произнесенная теплыми дышащими устами дамы, оскорбляет его нежные чувства. К тому же он большой любитель эвфемизмов – акт физической любви он со скованной, отстраненной ухмылкой называет «хрустом яблока», а проституток – «уличными нимфами», – и поэтому прямота Анриетты ему всякий раз претит. Не выдержав ее стального взгляда, он опускает глаза, совершенно случайно скользнув ими по ее декольте.

– А король ее, значит, «нежно обнял»? Каков эпитет! – продолжает Анриетта с явным отвращением, а лицемерный аббат пожирает глазами ее грудь. – Вы ни словом не упомянули о том, что она чувствовала в это время. Может, застыла от ужаса, может, ей казалось, что ее вот-вот вырвет? Где же сказки, в которых королей наказывают за их преступления?

– По крайней мере, все кончилось хорошо. – Перро выдавливает из себя улыбку, чтобы сохранить легкий тон, одновременно пытаясь вернуть себе власть над собственной сказкой. Он говорит с Анриеттой как с дочерью. – Ее отец нарушил естественный порядок вещей, но теперь все вернулось на свои места, как и было задумано Богом. – Он произносит это, глядя на аббата, инстинктивно чувствуя, что того нужно постоянно отвлекать и успокаивать, но он и так уже отвлекся. – Мне хочется думать, что мораль этой сказки такова: лучше претерпеть величайшие тяготы, чем уклониться от своего долга.

– Долга перед кем, – раздается чистый голос мадам д’Онуа, которая стоит у камина, – если не перед королем?

Шарль Перро поворачивается к хозяйке салона. Ее голова слегка откинута назад, и в ее прямой осанке он улавливает дрожь возбуждения. Шарль привык к параноидальной атмосфере Версаля, но даже здесь говорить столь откровенно о королевской особе все же несколько рискованно.

– Перед добродетелью, – осторожно отвечает Перро. – И наш король, храни его Господь, является воплощением добродетели, хотя другие, возможно, не столь в этом преуспели. И все же мы должны уважать то, что Бог поставил их на это место, а значит, имел на это свои причины. Такова – как вы, я уверен, слышали в проповедях аббата – доктрина Божественного права.

– Но кто же решает, что есть добродетель? Кто из людей это решает?

– Справедливое замечание. Можем ли мы в таком случае согласиться, что мораль состоит в том, чтобы не судить по внешности? С этим-то вы не станете спорить?

– Но ведь тонкие пальцы принцессы выдают ее благородное происхождение, не так ли, месье Перро? А служанки у вас толстопалые. Ваша мораль не вполне ясна.

– Признаться, я и не подозревал, что этот салон сказок – еще и арена для критики, мадам. Возможно, я зашел не туда и случайно рассказал бабушкину сказку об Ослиной Шкуре Французской академии.

Кое-кто смеется, но мадам д’Онуа серьезна.

– Вы правы, – признает Перро, склоняясь под ее взглядом в изящном поклоне. – Возможно, мне следует поработать над моралью. Но мне хочется закончить так: «Вероятно, в историю об Ослиной Шкуре трудно поверить, но пока в этом мире есть дети, мамы и бабушки, ее будут помнить».

– О, женщине не так уж трудно в нее поверить, – мрачно замечает Анриетта. – На любой парижской улице вы можете увидеть десятки таких Ослиных Шкур, если только приглядитесь, месье.

– Однако мы здесь не для того, чтобы исследовать реальность, – заявляет Перро, снова обретая уверенный тон. – Так ведь? Мы не за этим пришли сюда, – он обводит жестом комнату, – в этот светлый уголок цивилизации, на этот Парнас! Мы приходим сюда, чтобы укрыться от реальности в человеческом воображении, способном спрясть чистое золото из соломы грубой реальности! В этом и заключается великое наслаждение искусства. Мадам д’Онуа, если позволите, та сказка, что вы рассказывали ранее, – о синей птице, которая каждую ночь навещает свою возлюбленную в заточении с драгоценностями в клюве; о чудесном зеркале, где каждый предстает таким, каким хочет быть; о яйце, в котором прячется золотая карета; о говорящем пироге! Она вызвала у меня удивление и ностальгию – это греческое слово, как вы наверняка знаете, означает «боль от старой раны». Ностальгия! Настоящая conte de fées[3] – если воспользоваться вашим собственным термином, мадам, – возвращает нам яркое сияние детства. Возвращает наше «я», которое мы считали утраченным.

Возможно, Шарль несколько преувеличивает: он ведь знает, что его сказка затрагивает и явления реальной жизни – власть дворян, жестокое неравенство этого мира, грязные мужские желания. Но знает он и другое: подобные салоны не привлекают внимания литературных цензоров только потому, что здесь, как говорят, торгуют мишурой. Как там выразился критик де Вильерс? «Ленивые и ограниченные женщины» развлекаются фривольными историями, «как мушками и ленточками». Перро думал прийти сюда развеяться, отвлечься от гнетущей пустоты дома. Думал отдохнуть от политики.

– Возможно, мы слишком строги, – говорит мадам д’Онуа, решив наконец прекратить этот спор. Она не в силах бранить Перро после столь красноречивых восхвалений ее салона. Кроме того, теперь она видит, как сильно ему хочется понравиться, и это вызывает у нее какое-то теплое чувство. – Просто ваша репутация бежит впереди вас, месье Перро. Это была очень хорошая сказка для первого раза – остроумная, красивая, без единого лишнего слова. Браво!

В ответ на эту реплику раздаются аплодисменты – отчетливые вежливые хлопки. Кузина Телесилла хлопает громче всех. Звучит музыка. Чтобы гости не засиживались на одном месте, по салону расставлено несколько маленьких столиков из букового и черного дерева, резных и частично позолоченных, а на них высокими горками лежит миндальное печенье пастельных цветов или стоят подносы с малиновыми и крыжовниковыми прохладительными напитками.

– О, да это же Шарль Перро! – восклицает аббат и, пошатываясь на высоких каблуках, шагает, разумеется, к нему – мужчина к мужчине. Парик на аббате цвета церковных свечей, глаза, как всегда, тонут в отвисших огромными мешками веках, как будто его лицо хочет специально продемонстрировать, что их обладатель не спит ночами, проводя их за сочинением стихов. – Я не видел вас на своих придворных проповедях с тех пор, как ваша жена ушла от нас на небеса, к Господу, хвала ему. Но вы как раз тот самый человек, которого… Скажем так, я очень хочу увидеть себя принятым во Французскую академию, о чьих священных залах вы уже упоминали… это кажется естественным шагом для литератора, отдавшего столько лет служению изящной словесности… и я полагал, что вы могли бы дать мне совет, как добиться избрания, когда откроется вакантное место.

Аббат видит в салонах прежде всего возможность завести связи и не стесняется рекламировать свой поэтический гений – в его последней книге «Галантные стихи» рифмованные строчки перемежаются с восторженными отзывами его поклонников.

– Но это пожизненная должность, и я надеюсь, что никто из нас в ближайшее время не встретится с нашим Создателем, – твердо отвечает Перро.

– Разумеется, но ведь пути Господни неисповедимы, не так ли? Остается смиренно надеяться! Кроме того, я ищу издателя для своей новой большой поэмы «Священная пастораль» – вы, полагаю, знаете Барбена, у которого есть свой магазинчик неподалеку от Сент-Шапель…

Ну конечно, думает Шарль. Рифмованные двустишия льются из аббата столь же неустанно, как дерьмо по новой парижской канализации, в вечном поиске выхода.

После нескольких минут беседы о политике, во время которой Шарль ни на миг не забывает о присутствии мадам д’Онуа, он кое-как отделывается от аббата и направляется к столику с напитками. Этим маневром ему удается привлечь внимание хозяйки, к чему он почти неосознанно и стремится.

– Мадам д’Онуа, я не представился должным образом.

– О, вы не нуждаетесь в представлении. Вся Франция знает Шарля Перро.

– Пожалуйста, зовите меня Шарль.

– А вы можете называть меня Мари, если хотите, хотя мне порой кажется, что в Париже всех зовут или Шарль, или Мари. Различие только в поле.

– Это правда – должен признать, что мою жену тоже звали Мари, – улыбается Перро.

Эта Мари, оказывается, вовсе не холодная. Первое впечатление было неверным: у нее милое мягкое лицо с идеально изогнутыми бровями, полными губами, маленьким подбородком, а в ее теплых карих глазах светится лукавая доброта. На ней бледно-голубая тальма, а в ложбинке под горлом, чуть подрагивающей, когда она сглатывает, поблескивает жемчуг. Шарль догадывается, что лет ей должно быть не меньше тридцати, но выглядит она все еще молодо – лишь несколько морщинок на лбу проступают сквозь пудру. И в то же время Шарль сразу чувствует, что ее жизнь – большой спектакль, в котором ни на миг не должно промелькнуть ни малейшего намека на то жалобное, беспомощное «я», которое живет в каждом из нас. Пожалуй, ее игра настолько безупречна, что она и сама обманывается, считая себя неуязвимой.

– Поздравляю вас с новой сказкой, месье, – добавляет она, и в тоне ее звучит несколько двойственная нотка, намекающая, что она пока еще не составила определенного мнения.

– О нет. Это сказка из моего детства, которую я всегда с нежностью вспоминаю. Вся заслуга принадлежит моей няне. Она была прекрасной рассказчицей.

Перро надеется, что такая скромность сыграет в его пользу. Многие женщины находят ее обезоруживающей.

– Как необычно слышать от мужчины похвалы кому-то, кроме себя! Да еще и женщине! – отвечает Мари. Уж не сарказм ли это? Шарль не вполне уверен. – О, но вы блестяще осовременили эту сказку.

– Инцест не устаревает, к сожалению, – отвечает Шарль. Эта фраза в первый момент кажется остроумной, но, едва слетев с губ, звучит уже иначе. У Шарля возникает тревожное чувство, что разговор испорчен.

– Нам полезно услышать мужскую точку зрения – мы знаем, что вы здесь в меньшинстве.

– Мне тоже полезно услышать женскую точку зрения: в нашем доме женщин меньше, чем мужчин.

– У вас сыновья?

– Двое. С тех пор, как умерла моя жена, я сам занимаюсь их воспитанием.

– Их счастье, что у них такой заботливый отец. И вы больше никогда не женитесь?

– Великодушный Господь не обделил меня наследниками. И я еще не встретил женщины, столь же умной и красивой, как моя жена. – Устоять перед напрашивающейся параллелью просто невозможно, хотя едва Шарль произносит эту реплику, как она кажется ему легкомысленной. Он будто сравнивает самого себя с тем чудовищем-королем, а свою жену – с той самовлюбленной королевой. – Хотя она не брала с меня никаких клятв, – бормочет он с коротким смешком, и тут, когда собеседники понимают, что это можно принять как заявление, что он свободен, на секунду повисает мучительно неловкое молчание. Перро чувствует, что ему необходим бокал вина, а не все эти тошнотворно-сладкие, приторные сиропы, которые здесь подают! После бокала вина он более обаятелен, это факт. Ему хочется спросить: «А вы все еще замужем за бароном, мадам д’Онуа? За тем самым, которого вы пытались засадить в тюрьму?» Но это едва ли прибавило бы ему обаяния, поэтому он не спрашивает.