Тысячи людей толпятся на Гревской площади.

При появлении мадам Анжелики Тике и ее камердинера по толпе проносится ропот. Мура выглядит сломленным, он припадает на одну ногу и всхлипывает. Анжелика же мрачно-элегантна, вся в черном и идет с высоко поднятой головой. Согласно их социальному положению, вначале будет повешен камердинер, а затем публику ждет главное зрелище: наследнице отрубят голову.

Темно-серые тучи погромыхивают над головой, как будто у какого-то великана наверху подвело желудок от голода. Сверкает молния.

– Экзекуция откладывается! – кричит какой-то чиновник, перекрывая вой ветра. – Экзекуция откладывается из-за грозы! Повторяю! Экзекуция откладывается из-за грозы!

Рокот… гром!

Однако Анжелика – толпа вынуждена отдать ей должное – с невозмутимым спокойствием ждет у подножия старого эшафота, пока пройдет гроза. Плащ ее насквозь вымок под ливнем, Мура, весь сжавшийся, размазывает сопли по лицу тыльной стороной ладоней, как побитый щенок. Тысячи парижан, богатых и бедных, толпятся и выкрикивают что-то неодобрительное под хлещущими потоками воды. Торговцы пытаются продавать разбавленное дождем пиво и размокшее сувенирное печенье; стремительные потоки воды омывают улицы. Те, кто успел забраться на знаменитые фонарные столбы для лучшего обзора, теперь выглядят ужасно неловко. Редкие вспышки молний освещают лицо Анжелики, ее роскошный рот со щербинкой впереди (зуб наконец выпал) изгибается в мечтательной улыбке.

Наконец, когда буря стихает, переходя в морось, вешают Мура, который до последнего вздоха умоляет и хнычет. Когда веревка натягивается, все его тело дергается, длинное лицо багровеет. Давление на мозжечок вызывает приапизм – явление, известное также как «эрекция смерти», она же «ангельская похоть», и взору толпы открывается тот самый легендарный «багет». Многие женщины, не говоря уже о некоторых мужчинах, стоящих вокруг, имеют основания пожалеть о его смерти.

Наконец Анжелика поднимается на эшафот, не теряя самообладания и сценического мастерства. Она протягивает руку палачу, чтобы тот помог ей подняться по ступеням, затем опускается на колени и, кажется, произносит безмолвную молитву. Поправив шляпку, длинные волосы и декольте, она целует плаху.

– Сир, – обращается она к палачу Лонгвалю, – не будете ли вы так любезны подсказать мне, какую позу я должна принять?

– Вам нужно всего лишь положить голову на плаху, – отвечает он, и Анжелика инстинктивно повинуется.

– Так хорошо?

– Да, прекрасно, мадам.

Муж Анжелики Клод с мрачным удовлетворением наблюдает за происходящим, стоя в первом ряду, бок о бок с Рейни, начальником полиции. Аббат Котен тоже наблюдает, стоя в толпе позади и натянув плащ на нос. Другие члены салона – те, что еще остались, – не хотят на это смотреть, поэтому в густой толпе их нет. Вместо этого они устраивают в доме мадам д’Онуа на улице Сен-Бенуа что-то вроде собрания салона, хотя это больше похоже на поминки. Много шампанского и пирожных.

Неожиданно появляется Бриу. Вид у него смущенный, голова слегка пригнута, будто в ожидании удара. Прошлой ночью Анжелика приснилась ему во сне: он взял ее сзади, когда она склонилась перед палачом, – и этот сон оставил у него в душе смутное чувство жалости. Все его приятели-охотники отправились смотреть на грандиозное событие, не зная о его связи с обвиняемой, и, когда ему пришло приглашение от Мари, это показалось ему одновременно и удобным предлогом, и возможностью для примирения. Принцесса де Конти, проведшая бессонную ночь за азартными играми, как будто умышленно грубо толкает его, пробираясь к своему креслу.

– Так-так. Посмотрите-ка, кто пришел.

– Добрый день, ваше высочество, – отвечает Бриу, проглатывая эту пилюлю, как он надеется, целительную.

Мари предупреждает, что это их собрание может оказаться последним, после чего придется прерваться на какое-то время: Рейни усиливает репрессии против литературных кругов, даже частные салоны больше не могут считаться неприкосновенными, и королевские лицензии для издателей, по слухам, также почти не выдаются. Но у нее есть новая сказка, которой она хочет поделиться напоследок. Сказка называется «Белая кошка». Вам она, возможно, знакома.

Дождь хлещет в окна.

– Давным-давно, – начинает мадам д’Онуа, сделав короткую паузу, чтобы переждать раскаты грома, – один король, опасаясь, что ему вот-вот придется уступить трон кому-то из троих своих сыновей, и желая отвлечь их от мыслей о престолонаследии, задал им невыполнимую задачу. Он объявил, что следующим королем станет тот, кто сумеет, потратив не больше года, раздобыть самую маленькую и самую хорошенькую собачку.

Младший сын бродил по свету в поисках маленьких собачек, пока однажды не наткнулся на сказочный замок, прячущийся в самой темной чаще леса. Стены его, словно сделанные из прозрачного фарфора, были расписаны сценами из всех волшебных сказок с начала времен: «Ослиная Шкура», «Золушка», «Синяя птица», «Персинетта», «Смышленая принцесса», «Рикдин-Рикдон», «Угриха» и еще сотня других. Принц осторожно, крадучись вошел в замок и увидел там прекрасный салон, отделанный перламутром, освещенный люстрами и восковыми свечами. Вдруг откуда ни возьмись появились руки, лишенные тела, которые, заметив, что он изрядно запачкался в своих странствиях, принялись его переодевать, пудрить и брызгать духами. В этом салоне, заметил принц, были только изображения разных знаменитых кошек – в том числе и Кота в сапогах, – а потом несколько котят появились в ложе для оркестра и стали играть на миниатюрных гитарах. Что это – кошачий дворец?

Тут он увидел стол, накрытый на двоих, и руки выдвинули для него стул, а напротив уселась красивая белая кошечка. «Как приятно иметь компанию», – сказала она. На ужин подали голубиный суп и запеченных мышей, а затем принца проводили в опочивальню, украшенную перьями редких птиц. Утром, выглянув в окно, он увидел кошачью охоту: кошки гонялись за кроликами и птицами, сидя верхом на обезьянах.

Почти год младший принц счастливо прожил в замке белой кошки, наслаждаясь ее дружбой, пока белая кошка не напомнила ему о его миссии и не подарила желудь. Когда принц вернулся домой и разломил желудь, внутри оказалась крошечная собачка, которая танцевала сарабанду с кастаньетами.

В этом месте смеется весь салон, хотя смех этот натянутый. Траурный. Шарль, держащий на руках мадам Мяу, слегка кивает Мари, словно говоря: продолжайте, вы сможете. Дождь на улице стихает, падают лишь редкие капли. Наступает тишина.

– Хотя младший принц оказался безусловным победителем, – продолжает Мари, – король не хотел играть честно. Он снова отправил принцев из дома, в этот раз на поиски муслина, такого тонкого, чтобы его можно было продеть сквозь игольное ушко. Младший принц вернулся в замок белой кошки и провел там еще год. После этого кошка отослала его домой с орехом, в котором лежал великолепно вышитый кусок муслина – продеть его сквозь игольное ушко не составило труда.

Однако король дал сыновьям третье задание, заявив, что трон получит тот, кто найдет самую красивую принцессу. Младший принц снова вернулся в замок – уже не мог жить без своей любимой кошки, – и она пообещала помочь ему победить в состязании, если он еще поживет здесь.

Через год белая кошка сказала принцу: чтобы найти прекрасную принцессу, он должен отрубить ей голову.

Мари переводит дыхание. Кажется, ей нужно представить слушателей голыми или сосчитать до десяти. Главное – поменьше думать о словах: пусть они сами слетают с языка.

– Ее мать была королевой, – продолжает Мари. – Одной из тех королев, которые отчаянно жаждут отведать нежнейший, восхитительный золотой плод, что висит в саду феи. В обмен на это она, как многие другие, пообещала отдать свое дитя. И фея заколдовала это дитя: теперь принцесса должна была жить в образе белой кошки, пока не найдется смельчак, который освободит ее от заклятия.

Принц поначалу не хотел рубить голову любимой кошке, но она умоляла его. Умоляла вновь и вновь. Она хотела освободиться. Дрожащими руками принц занес меч над ее головой…

(Разумеется, ни один человек на свете не может находиться в нескольких местах одновременно, но я должна прервать рассказ Мари д’Онуа, чтобы сказать вам: как гласит легенда, она читала этот отрывок в тот самый момент, когда на Гревской площади тяжелый обоюдоострый меч опустился всей своей тяжестью на шею Анжелики Тике. И тут раздался крик ужаса, потому что кровь хлынула струей, но голова не отвалилась. И бедному палачу Лонгвалю пришлось ударить еще раз, но голова и теперь не отделилась от тела, и крики толпы сделались угрожающими. Тогда, ослепленный кровью, которая так и хлестала при каждом ударе, палач в каком-то исступлении ударил в третий раз, и голова наконец отлетела. Однако и после этого нашлись те, кому показалось, что голова мадам Тике отчасти сохранила свою красоту. Один из зрителей в первом ряду заметил: «Нет ничего прекраснее ее отрубленной головы».)

Голос у Мари дрожит, когда она заканчивает свой рассказ, взволнованная до глубины души, улыбаясь дрожащими от горя губами:

– Итак, принц отрубил голову белой кошке, как ни трудно ему было на это решиться. Но он знал, что должен поступить так и освободить ее, чтобы она стала восхитительной королевой, как ей и было написано на роду.