Та скандальная история, что последовала за этим, была уже рассказана не раз.

Яд не подействовал – или подействовал лишь настолько, что у Клода началась диарея и ужасные боли в животе, которые показались ему весьма подозрительными. Он решил обратиться за советом к другу-врачу, живущему на соседней улице, но получил три пули в спину. Извиваясь в грязной канаве, он увидел в тени высокий, стройный и очень знакомый силуэт. К сожалению или к счастью, как посмотреть, и, конечно, к некоторому конфузу, эти выстрелы тоже оказались неудачными. Клод выжил, несмотря на то что одну из пуль позже обнаружили совсем близко от сердца. Известно, что, когда его нашли прохожие, он простонал: «Не несите меня домой, у меня нет врагов, кроме собственной жены».

Анжелика сразу же стала главной подозреваемой. Свидетель также утверждал, что подслушал, как она говорила подруге: «Пока жив мой муж, никаких радостей от жизни мне не видать. А он слишком крепок здоровьем, чтобы можно было надеяться на скорый поворот судьбы».

Пытку водой Анжелика Тике ни за что не смогла бы выдержать. В те времена было принято растягивать подозреваемых на дыбе и вливать им в глотку восемь горшков воды, а у Анжелики всегда был сильный рвотный рефлекс. Она выдержала всего один горшок, после чего, поняв, что ей не пережить этой процедуры, созналась практически во всем, выдав и своего сообщника Мура.

У Мари д’Онуа, когда ей разрешают навестить Анжелику в Бастилии, ужасный вид: она совершенно измучена бессонной ночью. Во-первых, девочки вернулись домой с бала в шесть утра и говорили все разом: Франсуаза притворялась, что потеряла туфельку, чтобы привлечь к себе внимание, Жюдит сыпала именами молодых людей, а Тереза, что было особенно тревожно, стояла в своем красном платье с таким пугающе ясным, сияющим лицом, с каким, должно быть, Ифигения предстала перед толпой в Авлиде.

Затем, на следующий день, едва рассвело, Мари услышала ужасную новость об аресте Анжелики, и на нее нахлынул целый поток воспоминаний. На сей раз она не сумела остановить этот поток, и он захлестнул ее. О, те два человека, которых ее мать убедила обвинить барона в уклонении от уплаты налогов! Шарль Бонафан и Жак де Крукс. Особенно Бонафан. Как Мари могла позволить ему, проникнувшемуся жалостью к ее положению, впутаться в хитроумную уловку матери в попытке изменить их судьбу, – в эту зловещую игру в бирюльки? Они даже не спали вместе, когда все это началось, он просто хотел спасти ее. Ему кружили голову подобные романтические идеи. Как горько Мари теперь сожалеет о той ночи, когда она плакала, а он целовал ее влажные веки – боже, милый, глупый Бонафан! Она так жаждала спасения, что позволила ему думать, будто он способен на это! И нет, он ее не спас, это она обрекла его на гибель своими влажными ресницами, своим еле уловимым трепетом, своей беззащитностью.

После того как барона посадили в тюрьму, они с Бонафаном осторожно, тайно пытались изображать семью. Простые ужины… Поначалу пережитая боль заставляла ее замирать от прикосновений, но он был терпелив и нежен, и наконец они предались любви и проснулись вместе, обнаженные, на скомканных простынях. Он массировал ей спину, когда она была беременна. А как заботливо он ухаживал за их новорожденной малышкой Жюдит, как пел ей колыбельные, пока она не уснет! Но Мари почему-то знала: все это не настоящее, над всем висит проклятие. А потом приговор барону отменили, и, когда она услышала эту новость, ее стошнило.

И вот теперь Анжелика заперта в Бастилии, в месте из ночных кошмаров Мари. Как часто ей снится барон, глумящийся над ней, его длинные желтые зубы, торчащие из седой бороды. Он облизывается, как волк, он пишет грязные письма о том, что сделает с ней, когда выйдет на свободу. А потом он – уже не он, он превращается в Бонафана, ее добряка Бонафана, юношу, который еще почти не жил, но так страстно этого хочет. Умоляет своего тюремщика позволить подышать еще немного.

Как же ей простить себя за то, что избежала наказания, когда Бонафан умер за то же преступление? Как простить себя за то, что спустилась с той башни по веревке из связанных простыней, пока ее мать нетерпеливо дожидалась внизу, словно сама не веря в то, на что подвигла ее материнская совесть. Малышка Жюдит была слишком туго привязана к груди Мари, и она все время боялась раздавить ее. Молоко сочилось сквозь платье, жгучее, как стыд. А потом ее любовника казнили, пока она сама плыла в ночи на неустойчивом, кренящемся, кишащем блохами суденышке в Англию. К Сент-Эвремону, к своему убежищу и западне.

Через год после этого, когда ей показалось, что люди Людовика следят за ней, она бежала в Германию. Позже – в Испанию. Десять лет пролетели незаметно. Непривычная еда, масла, расстраивающие желудок. Долгие, полные тревог путешествия. Внезапное наводнение. Годы, превратившиеся в лихорадочный сон. Ее малышка, впавшая в беспамятство в номере мадридского отеля… И Мари всегда начеку, в полной готовности. Она путешествует инкогнито. подписывается вымышленными именами, вздрагивает, когда чья-нибудь рука касается ее плеча. Боится пить воду. Боится оспы. Боится короля, барона да и любого мужчину, имеющего свое мнение о женах. Она не знала покоя до тех пор, пока не получила письмо от Сент-Эвремона с предложением, которое он сделал ей при посредничестве Версаля, – предложение, включавшее в себя прощение, прекрасный дом в Париже (как она тосковала по Парижу!) и пенсион в обмен на оказание определенных услуг.

«Я продаю свою душу?» – спросила она своего друга. Сент-Эвремон ответил: возможно, это и так, но, принимая во внимание все обстоятельства, сейчас она может продать ее за такую цену, какую ей больше никогда в этой жизни не предложат.

Вот уже две ночи она не спала – лежала и скребла ногтями голову. Наверное, это вши Франсуазы скачут у нее в волосах, как дурные мысли. Надо бы позволить Мими вычесать ее гребнем, но она содрогается при этой мысли: сидеть, как девочка, между ног у Мими, прижиматься к ее теплой груди, которую когда-то сосала… Слишком много непрошеных воспоминаний, она этого не вынесет.

Бастилия – воплощение королевской власти: жестокая, безжалостная. Огромная средневековая крепость с восемью башнями, окруженная рвами, которые наполняет Сена. Стражники следят за Мари д’Онуа, идущей по мощеной дорожке. Узников сюда привозят по прямому приказу короля, поэтому заключение всегда бессрочно и окутано тайнами. Ходят слухи, что здесь уже не один десяток лет содержится человек в железной маске: он сидит в камере за целым рядом дверей, запирающихся одна за другой, и никто не знает почему (некоторые шепотом рассказывают, что это старший незаконнорожденный брат Людовика XIV или его тайный отец). Большинство здесь – дворяне; многие заключены в тюрьму просто за беспокойный нрав или в качестве одолжения друзьям Людовика. Мари бьет нервная дрожь, когда она переходит через разводной мост и оказывается в пасти ворот: это похоже на вход в гигантскую тучу, сгусток подавленной темной энергии, которая однажды вырвется наружу и сметет весь Париж. Мари ведут по серым коридорам. У самых богатых заключенных есть слуги, которые сидят в тюрьме вместе с хозяевами и трудятся не разгибая спины. Кто-то пронзительно кричит, кто-то показывает пенис, на кого-то натягивают смирительную рубашку.

Анжелика в своей камере на самом верху каменной лестницы без косметики на лице выглядит непривычно. Она почти неузнаваема, хотя в этом загубленном шедевре все еще можно разглядеть следы былой красоты.

– Я так рада, что они позволили вам навестить меня в последний раз! Вы были правы, Мари, – говорит она с мягкой хрипотцой. – Совершенно правы. Я только это вам и хотела сказать. Знаете что? Я рада, что меня убьют, нет, правда рада. Я просто не думаю, что смогла бы прожить долго в таком месте. Это не для меня – кругом плесень, ни шербета, ни шампанского, никакого блеска. Здесь нет… нет красоты! А ведь это все, ради чего я жила, Мари. Страсть и красота. Скажите об этом в салоне, Мари, – нашим друзьям, хорошо? Скажите им, что я всегда жила ради страсти и красоты.

– Конечно, – говорит Мари. Теперь, когда все уже свершилось, почему бы не позволить Анжелике подредактировать историю ее жизни. – Это правда.

– Позаботьтесь, пожалуйста, о мадам Мяу, она будет… – Анжелика всхлипывает, и при этой мысли маска бесстрашия сползает с ее лица, – она будет так скучать обо мне, милая киска. Ей нужно столько заботы, столько объятий, она будет думать, что я ее больше не люблю! Подумает, что я ее бросила, а я бы никогда так не поступила, никогда…

– Я знаю, – говорит Мари, заливаясь слезами. – Обещаю вам. Она будет со мной всегда.

Мари возвращается домой с мадам Мяу, которую забрала у соседки Анжелики и увезла в карете, и опускает кошку на пол, та бежит прямо к очагу, а там запрыгивает на колени к Мими.

Почему в памяти Мари вновь всплывают слова свидетеля, обличавшего Анжелику? «Пока жив мой муж, никаких радостей от жизни мне не видать». И еще что-то о повороте судьбы. Эти слова… почему они вдруг обрели такой неприятный, такой знакомый привкус? Непрошеная мысль мелькает в голове, обжигая ужасом.

Не дожидаясь Берты, Мари сама торопливо снимает плащ и вешает в гардеробной, бросив, как обычно, взгляд на крючок рядом, где всегда висит ее домино. Увидев, что черной бархатной маски на месте нет, Мари на мгновение замирает, давая себе время уложить это в голове, а затем слегка кивает, подавляя разочарование.

– Здравствуй, киска! – говорит в гостиной Мими и протягивает мадам Мяу согнутый палец, который та обнюхивает, а затем осторожно покусывает. – Ух ты, кошачьи поцелуйчики, да? – Мими щекочет кошке белый животик. – Они к нам не привязываются, знаете. Они любят всех, кто их кормит.

– Что ж, тебя она уже полюбила.

– Дети только что легли, – говорит Мими. – Хотя я, правду сказать, не думаю, что они спят. Когда я уходила, Тереза с Франсуазой играли под одеялом в кротов.

– Ты рассказала им сказку, Мими?

– Да, сегодня они попросили «Кошку в сапогах». Наверняка твой друг Шарль уже переложил ее по-новому, но мы любим старую, из той книги итальянца Базиле, которая была у тебя в детстве, где кошку – она там кошка, а не кот – называют «ваше кошачество». Вот это я люблю! Это уж кошка так кошка, каких поискать, правда? Как она хитростью добывает хозяевам хорошую одежду и еду! А хозяева за все ее труды, когда думают, что она умерла, только и говорят: «Возьми ее за ножку да брось за окошко».

– Ты всегда так хорошо рассказывала эту сказку, – говорит Мари, усаживаясь рядом.

– Спасибо, ma petite crotte. А кошка-то вовсе даже не умерла и говорит: «Вот и служи таким ослам! Плюнуть бы на вас, да вы и того не стоите!» А потом надевает плащ и уходит прочь.

– Кажется, ты только что назвала меня ослицей, – тихо говорит Мари, глядя в огонь, хотя от него болят глаза. – Ну что ж, Мими, возможно, так и есть. Ведь это ты – «муха» Рейни, теперь я понимаю.

– Вот глупости, – говорит Мими с натянутой усмешкой и настолько неубедительно, что Мари продолжает так, будто услышала признание:

– Только ты могла слышать, что сказала мне Анжелика после собрания! «Он слишком крепок здоровьем, чтобы можно было надеяться на скорый поворот судьбы». Она говорила это мне, думая, что здесь она в безопасности. А ты сидела у камина и подслушивала. И маску мою взяла, видимо, когда шла на тайную встречу.

– Знаешь, когда работаешь нянькой или кормилицей, – произносит Мими медленно, слегка краснея, с дрожью в голосе – словно объясняет не только Мари, но и себе, и эта речь явно заранее отрепетирована у нее в голове, – ты вроде как член семьи, но не совсем. Это просто работа, за деньги. Тебя могут уволить, как уволил меня когда-то твой отец, и никто тебе даже «до свидания» не скажет. Ты была моим сердечком, а попрощаться не захотела.

– Я… – начинает Мари. Может, и впрямь память ее подводит? Выходит, власть тогда была в ее руках? Какое ужасное открытие.

– Твой отец был такой мерзавец! – восклицает Мими, и глаза, окруженные морщинами, вдруг делаются яркими и живыми.

– Да, – соглашается Мари, и обе женщины улыбаются друг другу – робко, с надеждой.

– Тебе-то я бы худого не сделала, Мари, – добавляет Мими, вороша угли в очаге и уже сама увлекаясь своей речью. От полена летят крошечные искорки. – Я знаю, ты стараешься играть теми картами, которые тебе выпали. У тебя занятно голова устроена, я всегда так считала. Уж как я обрадовалась, когда ты пригласила меня сюда, – не забыла, выходит, за столько-то лет! А уж детки – девочки мои! Детей я правда люблю. Но эти женщины в твоем салоне – ты уж прости, но нет у меня к ним сочувствия, вот нет и нет. Они же просто… просто крадут сказки у работниц, таких, как я, моя мать и бабушка, у целых поколений женщин, у всех этих матушек-гусынь, которые любили, заботились и предостерегали друг дружку от беды. А эти обвешают историю сотнями бриллиантов, придумают имена пошикарнее, как у аристократов, и делают вид, будто спасают современную литературу! Воображают, что они лучше нас, а ведь то письмо принцессы к Анриетте де Мюра – сущая мерзость. Я впустила Белль-Белль, чтобы она стащила его для меня, – обезьянка для этого в самый раз годится, воровство у них в крови. А эта Шарлотта-Роза – мимо лужи и то не пройдет, чтобы на себя не полюбоваться. И Телесилла такая же! Ее-то я как раз и собиралась выдать Рейни в следующий раз. Как это она сказала? «Сказки, проходя через уста простолюдинов, пропитываются нечистотами, как вода, текущая по грязным трубам!» Прости за мой французский, но вот же сучка, а!

– Ей не следовало так говорить, – признает Мари, радуясь, что у Мими нашлось столько оправданий: ей не хочется расставаться с любовью к своей няне.

– Я уж сдержалась, чтобы не упоминать Шарля Перро, – только потому, что он тебе нравится.

– Нравится?

– Да, Мари.

Какое-то мгновение Мари сидит молча, обдумывая эту новую правду о себе. Но тут же чувствует, как в груди поднимается гнев. Как может Мими держаться с таким самодовольством после того, что она сделала! Неужели в ней нет ни капли сочувствия к их друзьям? И она даже не извинилась!

– Я была сегодня у Анжелики, – говорит Мари уже резче, пытаясь пробудить у Мими чувство вины.

– Это у убийцы-то! Да будет тебе. Она и сказки-то рассказывать не умеет. Ну скажи, почему бы мне не сходить посмотреть, как ей отрубят голову?

Наступает долгая минута молчания. Мими понимает, что опять хватила через край, но не извиняется: слишком много в ней всего накопилось за эти годы.

– Но шпионить за мной, Мими! – возмущенно восклицает Мари. – Как же так? Для этого… для этого человека! Если тебе нужны были деньги, ты могла бы прийти ко мне.

– Не надо мне дурацкие морали читать.

– Нет ничего дурацкого в том, чтобы следовать морали! Я знаю, мы все порой заблуждаемся, но… «Ни у кого недостанет ума, чтобы осознать все то зло, которое он творит». Это Ларошфуко. Я часто об этом думаю.

– Что ж, фраза хороша, правду сказать. Но ты это о ком – обо мне или о себе?

– Обо всех нас! – отвечает Мари. Мими все-таки невозможна.

– Я знаю, ты обо мне заботишься, Мари, но у меня ведь семья есть – братья, сестры, племянницы, падчерица. Даже муж был, да сплыл. Ты меня, правда, никогда не спрашивала о них, о том, как они поживают. Зима-то была тяжелая для рабочего люда, знаешь ли. Так почему бы мне не извлечь выгоду из своих мозгов и языка, как вы делаете, а? Там дети замерзают до смерти. У моей падчерицы чудесная малышка, один только запах от ее макушки чего стоит… так почему ей не полагается теплая шаль – только потому, что не у знатной дамы родилась? Я люблю малышей.

– Я знаю. А меня они пугают.

– Ты сколько потеряла, двоих? А я троих. Всех троих.

– Прости, – говорит Мари. Она ведь знала об этих детях, но никогда не позволяла себе думать о них – отказавшись от жалости к себе, трудно не стать в конце концов безжалостным и к другим. – Прости, что я никогда не говорила с тобой об этом.

Мими смахивает слезы с глаз и щекочет кошку под горлом, так что та мурлычет от удовольствия.

– Тогда уж и ты меня прости, – хмыкает она. – Ты права, нехороший он человек, этот Рейни, есть в нем что-то зловещее. Как он руки каждый раз моет. И это его «жу-жу-жу»…

– Но это несправедливо, ты права. Все это несправедливо.

– В один прекрасный день случится революция, помяни мое слово. У людей терпение кончается, и все твои расфуфыренные подруги окажутся не на той стороне, знаешь ли. Верблюд, угольное ушко и так далее.

– Это правда. Правда. Мими?

– Что?

– Пожалуйста, не надевай плащ и не уходи прочь. Я не хочу потерять тебя снова.

– Не уйду, если ты не хочешь, ma puce. Послушай-ка, Мари, – Мими ссаживает с колен мадам Мяу и похлопывает по софе между своих ног, – у тебя же вши, да? Я видела, как ты чесалась. Иди сюда.

– У меня все хорошо, – по привычке возражает Мари.

– Нет, не все. Иди сюда, девочка моя.

И Мари подходит, садится между ног Мими и чувствует, как ее старая няня, взяв расческу, начинает ласково перебирать ее волосы, локон за локоном, вытаскивая одну за другой крошечных, налитых кровью вшей и давит их двумя пальцами. Впервые за долгое-долгое Мари плачет и не может остановиться, а Мими приговаривает: «Тихо, тихо, яичко мое, ну будет, будет…»