Собрание в салоне окончено. Шарль Перро остался, чтобы помочь привести комнату в порядок, и теперь собирает печальный урожай пустых тарелок.

– Скажите ему, что этого не нужно, мадам, – честное слово, сир, не нужно, – уговаривает Берта, взглядом говоря Мари: «Остановите его!» Ей не по себе, когда мужчина вмешивается в такие дела.

– Мне вовсе не трудно, – говорит Шарль. – О, какой был торт, Анна! Какой торт! Пожалуй, высшее ваше достижение… Нет, позвольте.

Девочки, как обычно, делят между собой остатки угощения. Мари разрешает Шарлю задержаться. Она понимает, что ей будет не хватать этого гостя: его глубоких познаний, его разговоров, его маленьких любезностей. Его чудесного голоса, читающего сказки.

В дверь стучат, и Мари идет посмотреть, кто там. Белль-Белль незаметно стянула бокал шампанского, Франсуаза крутит обруч.

– Только не в доме, – говорит Мими.

Когда Мари возвращается, все мускулы в ее теле напряжены, и мысленно она наполовину в каких-то темных далях. Шарль бросает взгляд в окно и видит карету – судя по характерному виду, дворцовую, – а в руках у Мари он замечет письмо с королевской геральдической лилией. На шее Мари проступают вены.

– Девочки, наверх, – резко говорит она. – Не путайтесь под ногами, пожалуйста, день был длинный, и я хочу поговорить с месье Перро наедине.

Дочери, тоже напряженно притихшие, исчезают.

И Берта, и Анна, и Мими. Все женщины дома, кроме Мари, которая беззвучно закрывает тяжелую дверь и смотрит на Перро.

В коралловой комнате тишина, лишь поленья потрескивают в камине. Шарль никак не может понять, что все это значит. Разве что Мари сердита на него, а этого он не в силах вынести – особенно сейчас, сегодня, ведь он даже не знает, когда увидит ее снова. Он остался здесь в надежде провести еще несколько минут в ее обществе, а она сидит, окаменевшая от гнева, как эриния.

– Я хочу попросить у вас прощения, мадам… то есть Мари, – неловко бормочет Перро. Ну и старый же я болван, думает он. – Должен признаться, я знал, что у Рейни недобрые намерения в отношении вашего салона. Он приходил ко мне и просил помощи в одном деле – это касалось Версаля, – а я струсил. У меня больше нет желания бросать вызов сильным мира сего: я слишком боюсь за себя, но еще и за сыновей – вот мое оправдание. Я люблю их. А потому безопаснее всего ничего не делать. Как бы то ни было, Мари, правда такова: когда я ему отказал, он – не впрямую, но, как мне показалось, вполне внятно – пригрозил вашему салону и всем, кто следует этой моде на contes de fées, как вы сами столь блестяще их окрестили. Он дал мне понять, что среди нас есть шпион, и…

Она молчит. О чем она думает?

– И я должен был рассказать об этом вам, – заканчивает он. – Я сожалею, что не сделал этого.

– Не беда, Шарль, – говорит Мари после паузы, слегка подергивая плечами, словно стряхивая с себя что-то. – Я знаю, кто шпион Рейни, это из моих домочадцев, как ни прискорбно мне об этом говорить, и я поступила с ним подобающим образом. Я обязана была принять решение.

– Так это не аббат? Я думал…

– Нет, не он.

– Вот как. В таком случае, возможно, я был слишком резок с ним. Как вы думаете, мне следует перед ним извиниться? В последнее время в высшем обществе с ним обходятся довольно скверно.

– Не стоит беспокоиться. Вам не за что извиняться, Шарль, ни перед ним, ни передо мной. Он вполне заслужил это. И я понимаю, что вы хотите сказать. Я тоже боялась сильных мира сего – боялась и за себя, и за дочерей. Пожалуй, и сейчас боюсь. Я все еще слишком хорошая, послушная девочка. Девочка, которая говорит себе: те, кто держит в руках бразды правления, не могут иметь дурных намерений.

– Так это правда? – спрашивает Шарль, и в голове у него кое-что проясняется. – Я слышал, что… на летнем балу король танцевал с вашей дочерью Терезой.

– Его карета ждет ее на улице, – отвечает Мари, поднимая бокал шампанского, недопитый кем-то – возможно, обезьянкой, – и осушая его одним глотком. – Вот и письмо. Король находит ее очаровательной. Он хочет видеть ее снова, для приватной встречи в своих покоях. Карета будет ждать столько, сколько потребуется. Чертов кусок дерьма. – Губы ее кривятся, обнажая зубы – оскал животного, которое слишком часто обижали и слишком мало ласкали. Через секунду она, вся дрожа, швыряет бокал в стену. – Чертов кусок дерьма!

– Что он с вами сделал? – настойчиво спрашивает Шарль. Мари качает головой, тяжело дыша.

– Нет, не со мной. Не со мной, не со мной…

– Так с кем же?

– Помните ли вы другую девушку из Версаля, которую тоже звали Терезой?

Он помнит – с тех пор, когда еще был новичком при дворе: миниатюрная, как куколка, девочка с белой кожей, алыми губами и черными волосами. Какая-то юная родственница короля, к которой он питал слабость и которой позволял забираться к себе на колени, как щенку. Людовик устраивал для нее кукольные представления и катания на салазках по мраморным коридорам Версаля. Она играла у его ног. А потом у нее под платьем стал заметен округлившийся живот, что, по словам Кольбера, было большим конфузом. Никто даже не подозревал, что у нее уже начались ежемесячные кровотечения.

Насколько знал Перро, Тереза родила здоровую девочку – при свидетелях, как это принято в Версале, чтобы предотвратить подмену детей, – но вскоре после этого стала чахнуть. По его сведениям, и она, и ребенок не прожили и месяца. Говорили, что король был убит горем. Говорили, что он присутствовал при ее последнем вздохе и прослезился, глядя на то, что сделал со своей любимой.

Теперь, однако, Шарль понимает, что хочет сказать Мари – по крайней мере на это у него соображения хватает. Если принять во внимание возраст и имя дочери Мари Терезы, становится ясно, что ребенок все-таки выжил и был тайно перевезен в Париж. Тереза не родная дочь Мари. А может, и Франсуаза – тоже королевское дитя? Они ведь похожи, как родные сестры. Сколько же незаконнорожденных детей скрывает король по всей столице? Но однако – как Мари оберегает этих девочек, какой дом она им дала! Шарль глубоко тронут ее добротой, настолько, что с трудом сохраняет самообладание.

– Выходит, вы не… не родили их от… Я думал… Я полагал, что у вас было много любовников, – неожиданно для себя признается Шарль. Он сам потрясен тем, как безумно обрадовало его известие, что это не так. Как он смеет! Неужели он действительно так ревновал, хотя это вовсе не его дело?

– Только один. Бонафан, которого казнили.

– И вы никогда не были шпионкой?

– Нет, – отвечает она. – Это моя мать имеет вкус к интригам. Она устроила свою жизнь в Англии, где, как я полагаю, приносит много пользы Франции, но у меня нет к этому ни малейшей склонности. А вы думали, что я шпионка?

– Как ни прискорбно, – отвечает Шарль. – Люди говорят, а я слушал, прости меня Господь. Вы прощаете меня?

Она кивает, почти забавляясь мыслью, что он нуждается в ее прощении. Но слова все равно не идут с ее уст: это все равно что пытаться намеренно вызвать рвоту.

– Вы оказались в той же роли, что и мадам де Ментенон, когда она была гувернанткой, – говорит Шарль, словно желая помочь ей. – Она присматривала за детьми короля и Атенаис в том доме на улице Вожирар. Так ведь, если я не ошибаюсь? Это была сделка, которая дала вам возможность вернуться в Париж. Тайно воспитывать незаконнорожденных детей – это и есть услуга, которую вы оказываете короне.

– Да, я… да, – отвечает Мари с запинкой. Она так привыкла молчать, что произнести это «да» вслух кажется ей предательством по отношению к дочерям, отречением от них. Ведь она очень любит их – своих славных, умных, добрых, веселых девочек. И сопереживает, даже слишком, их несчастным матерям – только подумать, что им пришлось пережить! О нет! Когда она закрывает глаза, под веками проступают капельки света и крови. И все же ей хочется, чтобы Шарль знал эту историю. Нерассказанная история – очень тяжелая ноша.

– Жюдит родила я, – говорит она. – А остальные – приемные.

– Выходит, вы тайно растили Франсуазу и Терезу для короля. Они его родные дочери – королевского происхождения, – но об этом не знают.

Мари кивает.

– Но он знает, – добавляет она, и лицо ее искажается.

– Он знает, – повторяет Шарль. Вдыхает и выдыхает через ноздри. – Да, да, понимаю. Это в точности сказка про Ослиную Шкуру! Тереза – его дочь. Его Тереза вернулась.

Мари снова кивает.

– Тут есть еще что-то? – спрашивает Шарль. – Если, конечно, вы захотите мне рассказать.

– Атенаис, – выпаливает Мари. – Мне рассказывали: ее подозревали в том, что она отравила Терезу-первую кусочком плода. Груши. Из зависти к ее молодости и красоте. Одной из тех сочных румяных груш из сада, ее любимых – да и всеми любимых. Она принесла их роженице в серебряной вазе. Вот почему он хотел, чтобы моя Тереза росла в Париже. А потом, когда от него забеременела какая-то служанка, появилась и моя маленькая Франсуаза. Он боялся того, что способна сделать с девочками Атенаис.

– О боже, Мари!

– Я желаю ему стригущего лишая, чумы и сломанной шеи, – шипит она. – Чтоб ему его хер вонючий отрезали!

Смяв письмо, она бросает его в огонь, и маленькая геральдическая лилия чернеет, сморщивается, а затем исчезает.

– Хотите, я пойду скажу им, чтобы убирались к чертовой матери? – спрашивает Шарль, выпрямляясь, почти беспечным тоном.

– Да, пожалуйста, особенно если сможете перефразировать это в стиле бессмертного члена Французской академии, – отвечает Мари, а затем смеется, и Шарль тоже смеется от восторга, что она рассмеялась.

– Премерзкие люди, – замечает он. – Я-то думал, мы строим рай, но это сущий ад, увешанный множеством зеркал. Конечно же, ваша Тереза не должна туда ехать. Она не поедет. Я так и скажу. Вы их мать, Мари, какими бы ни были обстоятельства их рождения, и прекрасная, любящая мать. Что может сделать король? Заставит нас читать вслух «Ослиную Шкуру» начальнику полиции? Лишит вас содержания? Проживем и так.

Последнее, однако, уже лишнее. Шарль благодарит Бога за то, что Мари словно бы ничего не заметила, и быстро спускается по лестнице.

Мари наблюдает через окно, как он что-то говорит, облокотившись на дверь кареты. Что-то о том, что, принимая во внимание историю его отношений с этой семьей, они считают не вполне уместной встречу короля с Терезой: она может породить ложные выводы или сплетни, привлечь внимание Атенаис или мадам Ментенон. Когда он возвращается, белые лошади уже тронулись. Карета уехала – пока уехала. К Мари понемногу возвращается самообладание.

– Благодарю вас, Шарль, – произносит она с чувством. – Я рада, что вы теперь все знаете.

– Вы, конечно же, можете рассчитывать на то, что я сохраню ваш секрет, – надеюсь, это ясно без слов.

– Я знаю. Как вы думаете, он снова запрет меня в башне? – спрашивает Мари странно легкомысленным тоном. В этот миг она чувствует себя пугающе свободной – как будто конец ее истории еще не написан.

– Репутация «короля-солнце» в последнее время сильно подмочена, новый скандал нанесет ей непоправимый ущерб, а его новая любовница Ментенон полна решимости сделать из него образец христианского правителя. У меня есть чувство, что он способен проявить милосердие.

– Милосердие! – восклицает Мари. – Не знаю почему, но от этого слова меня всегда бросает в дрожь. Жизнь, дарованная им…

– Вы правы, – соглашается Шарль. – Я неудачно выразился. Я хотел сказать, что и в короле может хотя бы раз в жизни проснуться совесть. Итак, что же теперь? Мне пора уходить?

Но Мари не кивает в ответ. Шарль начинает собирать с пола осколки стекла. На кончике его пальца распускается пунцовый лепесток.

– Пожалуйста, не надо, – говорит Мари. – Вы поранитесь.

– Я хочу, – говорит он и начинает плакать, беззвучно, содрогаясь всем телом. Видно, теперь его черед. Он пытается встать. Они совсем близко, так близко, что могут коснуться друг друга. Ему хочется поцеловать ее, но он не должен… и все же наклоняется к ней, влекомый чем-то неведомым, и на мгновение его лоб упирается в ее лоб. Словно ее голова – это дверь.

– Я люблю вас, – бормочет он. А потом: – Простите, мне очень жаль.

– У меня могут быть вши, – говорит она. Зачем? Потому что ей страшно. Потому что она так долго хотела сделаться недоступной для прикосновенной.

– Меня это не пугает, у моих мальчишек вечно вши, – отвечает Шарль, и Мари целует его в губы – всего одну секунду. Дружеский поцелуй, думает он, короткий, нерешительный, но и этого вполне достаточно. Это более чем достаточно! Это очень щедро с ее стороны – одарить его такой милостью.

– Я чувствую себя лягушкой, – говорит он, тут же понимает, в каком гротескном виде представил себя этой шуткой – буквально напросился на сравнение его облика с лягушачьим, – и неуклюже пятится назад, пытаясь вытереть глаза запястьями.

– Но я не хочу, чтобы вы в кого-то превращались, Шарль, – отвечает Мари.

– Я должен идти, – говорит он. – Спасибо за все, Мари, и прошу прощения. Это было… это было непозволительно с моей стороны. Я… – Он ищет подходящую формулировку. Где цитата из Расина, когда она так нужна? На ум приходит только: «Скрываемый огонь сильнее во сто крат», а это совсем не та фраза, которая ему сейчас нужна. Молчи, душа! Пожалуйста, молчи! Ха-ха…

– Это был настоящий Парнас, мадам, – кое-как выговаривает он. – Я хочу сказать, что ваш салон войдет в учебники истории как высшая точка в развитии французской цивилизации. Вы должны знать, что я глубочайше восхищаюсь вами.

– А я думала, что вы меня любите, – говорит она, решившись. Ее мягкое лицо склоняется к нему – полные губы, маленький подбородок… карие глаза, теплые, как мех, и он понимает, что видит ее. Он видит ее в душе, и она тоже видит его.

– Что?.. – произносит Шарль, и все лицо у него кривится в уродливой гримасе: он все еще не смеет надеяться. Если он все неправильно понял, то лучше бы ему умереть.

– Я была так счастлива услышать это, – говорит Мари. – Хоть я и не могу выйти замуж, я хочу, чтобы вы позволили мне любить вас тоже.

– Пожалуйста… – говорит он. – Это правда?

В ответ – быстрый кивок, а затем поцелуй – настоящий, из плоти и крови. На этот раз она целует его как следует, на французский манер, и они целуются снова и снова – какое облегчение! Если только бывают на свете поцелуи истинной любви, то мы можем заверить, что это был один из них: миг, в котором трепещет вся жизнь, словно мир, отраженный в капле росы.