Жюдит д’Онуа выбрала сине-зеленое платье цвета селадонового фарфора, которое очень эффектно сочетается с ее русыми волосами. У Франсуазы д’Онуа, которая выбрала цвет лаванды, только что обнаружили вшей в волосах, и, пока кормилица Мими старательно вычесывает их расческой, Франсуаза стоит с мечтательной улыбкой на лице.

– О чем это ты задумалась, моя курочка? – спрашивает Мими.

– Просто представляю, как все на балу влюбляются в меня. Это довольно неловко.

– Тридцатая! – говорит Мими, показывая вошь. – Столько еще не находили, а?

– У меня как-то раз было сорок две, – говорит Франсуаза. – А одну Белль-Белль вытащила у меня из волос и съела! Правда-правда, съела!

Обезьянка Белль-Белль, сидя на буфете, доедает побитое красно-зеленое яблочко, и ее щечки с бакенбардами так и ходят ходуном.

Тереза, средняя дочь, внезапно появляется в красном. Оно ей очень идет: только что оформившаяся грудь сразу бросается в глаза. Негустые темные волосы зачесаны назад, открывая овальное лицо с маленьким круглым ртом.

– Девочки, вы готовы? – спрашивает Мари. – Кучер уже… О! О, Тереза!

Вот и вторая дочь – уже почти взрослая девушка.

– А ты разве не поедешь, мама?

– Я думаю, это неразумно. Моя репутация сейчас не на высоте. О, Тереза, ты… ты просто…

У нее появляется головокружительное чувство, будто земля вот-вот провалится под ней.

«Беляночка и Розочка, Беляночка и Розочка…»

– Мама?

– У меня мигрень разыгралась, – отвечает Мари, и это почти правда. – Мне очень жаль, девочки. Повеселитесь там, пожалуйста. Ведите себя благопристойно, будьте осторожны, не задерживайтесь допоздна, присматривайте друг за другом.

Мари жалеет, что она не из тех матерей, у которых в обычае целовать своих детей: сейчас ей хотелось бы поцеловать дочерей на прощание, как будто это своего рода защитная магия.

Тем временем в другом конце города Анжелика Тике тоже готовится к балу – с большей тщательностью, чем обычно. Бал начнется только в одиннадцать часов вечера и продлится до утра, так что не вредно поужинать заранее, и Анжелика ужинает с мужем, Клодом, в довольно напряженной атмосфере, сидя с ним на разных концах длинного стола. В последнее время они в основном держались каждый своего крыла дома, но на этой неделе Анжелика, желая умиротворить мужа, дала ему солидную сумму денег. В тусклом мерцающем свете подаются блюда на золотых и серебряных тарелках. Все как обычно: суп, яйца, рыба, мясо.

Клод не носит дома парик, а голова у него совершенно лысая, зато все тело покрыто волосами, образующими темные пушистые крылья на спине. С виду он сильный, невозмутимый мужчина, только глаза его всегда казались слишком большими, не умещающимися в глазные впадины. Анжелика попросила Мура подмешать добытый ею яд в баранину с подливкой и чесноком, поскольку от этого блюда, которое так любит Клод, она сама всегда отказывается: слишком тяжело для ее желудка. Да и к тому же, правду сказать, каждый день есть мясо – это чересчур: дай ей волю, она вообще обходилась бы одними десертами.

Какая красивая комната получилась, думает она: барельефы, шелковые летние занавески в цветочек, мраморный консольный столик, гобелен «Похищение Европы», вазы с лилиями. Она любит все красивое. Почему этот человек решил, что может жениться на ней, а потом отнять у нее все эти прекрасные вещи?

Беда только в том, что она не уверена, хватит ли мышьяка и съест ли Клод достаточно – пока он едва успел проглотить один кусочек. По плану она должна отправиться на бал – тогда ее не будет рядом, когда муж умрет, и можно будет сделать вид, будто это для нее полная неожиданность, – но камердинеру Мура приказано следить за Клодом, и на случай, если ему покажется, что тот отравился не до смерти, или пытается выбраться из дома, чтобы позвать на помощь, или еще что-нибудь, Анжелика дала ему пистолет, чтобы он добил Клода. Скажут, что это влезли грабители: теперь, после такого неурожая, такие случаи часты.

– Еще вина? – спрашивает Мура, очень почтительно, держа в руке кувшин, расписанный танцующими вакханками. Через руку у него перекинуто полотенце.

– О да, пожалуйста, – отвечает Анжелика своим самым очаровательным голосом, улыбаясь ему. – Клод, ты, наверное, тоже хочешь еще. Такой превосходный виноград божоле – воображаю, как он подходит к баранине. Как жаль, что я не могу попробовать их в таком сочетании.

Клод ненавидит ее голос – в нем до отвращения явно слышится угодливая нотка, – но напрасно считает, что жена лебезит перед ним. Выданные ему деньги он воспринял как знак того, что Анжелика готова идти на дальнейшие уступки. И теперь полагает, будто она действительно вообразила, что снова станет для него желанной, вот и дует свои серые вонючие губы.

– Что ж, налейте мне до краев, Мура.

Мура, надо заметить, довольно хорош собой для восемнадцатилетнего камердинера. Еще не вполне оформившийся, тощий – длинное худое тело, длинное лицо, – из-за чего приятели прозвали его Багетом. Есть мнение, однако, что это прозвище может иметь и другое происхождение, как выяснила Анжелика на прошлой неделе, попытавшись в благодарность за его недавнюю помощь засунуть его пенис себе в рот. Результатом были весьма неприятные рвотные позывы, испугавшие мадам Мяу (та так и замерла, задрав хвост, и заворчала на Мура). Мура деликатно выправил положение, притянув Анжелику к себе, на край кровати, после чего встал на колени и стал входить в нее очень, очень глубоко – молодыми, ненасытными толчками, – пока потолок не закружился у нее в глазах.

– Я не успел выйти вовремя, мадам, – пробормотал он после, одеваясь. Он слегка нервничал, как будто хотел соблюсти какие-то церемонии. В уголках его красивого рта все еще краснели юношеские прыщики. – Простите, если надо было. Простите, если я слишком поторопился… я просто…

– Нет-нет, – улыбнулась она, – не волнуйтесь, Мура, я все улажу. Мы ведь помогаем друг другу, не так ли? Как друзья.

Под столом слышится мяуканье, и Клод подцепляет вилкой кусочек баранины.

– Иди ко мне, мадам Мяу, иди ко мне! – вскрикивает Анжелика. Кошка запрыгивает к ней на колени. – Сегодня для тебя рыбка, – говорит Анжелика, пытаясь отделить кости. – Это полезнее для твоего животика. Какой теплый вечер, не правда ли? Ну что же… Полагаю, мне пора готовиться к балу. Вы уверены, что не хотите пойти, Клод?

– Нет, – отвечает он. – От всех этих разряженных дам у меня зубы сводит. Я там вечно чувствую себя не в своей тарелке.

И вот она, Анжелика, надевает платье из парчовой тафты с пышными рукавами и ярко-синим поясом, жемчужное ожерелье и белые кружевные перчатки. Усаживается в карету, запряженную лошадьми, на маленькой ступеньке сзади стоит лакей. Мура спокойно кивает ей из окна, наполняя ее уверенностью и ощущением невероятной эйфории – она вновь чувствует себя молодой.

О, она едет на грандиозный бал в Версаль, какая радость!

И вы, читатель, тоже можете побывать на этом балу. Вот мы и там, в этот поздний летний вечер, – ну разве не чудесное зрелище? Атмосфера бесшабашная, карнавальная. Пожалуйста, сделайте короткое остроумное замечание, когда вас будут представлять дофину и дофине. Повсюду свисают с деревьев апельсины, эти налитые соком солнца, а сколько кругом цветов! Созвездия жасмина, распускаясь под звездным небом, благоухают в ночном воздухе. Ковер из нарциссов. Сладости, вина и ликеры расставлены повсюду, чтобы каждый мог угоститься.

Все посылают друг другу воздушные поцелуи. Мужчины кланяются и смеются. Женщины в нарядных платьях тоже похожи на цветы, не правда ли? Всех оттенков – кружатся, вертятся, кокетничают, распускают веера в бесконечном танце, входя и выходя из комнат, гротов и навесов. Сколько припудренных мукой и надушенных бергамотом париков, сделанных из лучших волос нормандских селянок! Парики натянуты на железные каркасы и подбиты конским волосом. Они такие высокие, что их владелицам приходится нагибаться в дверных проемах. Один, кажется, украшен фруктами, из другого то и дело высовывает нос крыса.

А вот и новый бальный зал с полукруглым каскадным фонтаном. Его позолоченные лампы – идеальный фон для летних танцев. Начинает играть придворный оркестр, в котором состоит и величайший композитор эпохи Жан-Батист Люлли. Некоторые лица вам, вероятно, знакомы: вот Анжелика, танцующая с мужчиной средних лет – бароном таким-то. Все движения намекают на былую близость, и на лице Анжелики мерцает смущенная улыбка. А вот и Жюдит: она кружится с мальчиком-ровесником, мучительно подбирающим слова для светской беседы о луне. Принцесса де Конти стоит, облокотившись на помост, пока ее супруг пытается вспомнить реплики из театральной пьесы, в которой они изображают мужа и жену. Новые модные туфли маленькой Франсуазе не совсем по ноге – по правде говоря, она больше привыкла бегать босиком, – и одна пятка теперь стерта в кровь. Девочка стоит у края помоста и осматривает ногу, а потом поднимает глаза и в изумлении разевает рот.

И не она одна: множество людей разом уставились на одну танцующую пару. Даже Атенаис со своими поклонниками: лицо у нее застыло и пошло трещинами, словно ее собственное отражение в разбитом зеркале.

Король – Людовик XIV, сам «король-солнце» – танцует гавот с таинственной девушкой в алом. У девушки белая, как снег, кожа, черные, как эбеновое дерево, волосы и губы как кровь.

Колокол отбивает полночь.