Анна готовит oeuf miroir – «зеркальные яйца». Она бьет огромное гусиное яйцо о край сковороды, так что на белой скорлупе появляются маленькие трещинки, как на замерзшем озере, а затем подцепляет скорлупу ногтями и выливает яйцо в шкворчащий жир.
Анна на минуту накрывает сковороду крышкой. Руки у нее красные, загрубевшие после тридцати лет готовки в разных домах, распухшие, покрытые шрамами от металлических противней, кипящего масла и языков огня. В этих руках есть что-то трогательно мужественное. Когда Анна снимает крышку, прозрачный, вязкий, сверкающий на солнце белок уже побелел, а крупный желток сладострастно подрагивает под этой тусклой короной – такой золотистый, словно, выпятив круглый живот, и впрямь притворяется слитком золота.
Анна подкладывает ложкой еще жира. Края начинают заворачиваться, покрываясь тонкой ржавой корочкой, и Анна выкладывает громадное яйцо на тарелку.
Гусыни несутся редко и в основном летом. Сегодня утром двенадцатилетняя гусятница с красивой длинной белой шейкой и волосами цвета ржи, в какую легко мог бы влюбиться принц, если бы только от нее не воняло гусиным пометом, проснулась рано, собираясь гнать свое стадо на речку, и, после того как они на нее нашипели и пощипали за ноги – гуси ведь добрым нравом не отличаются, – нашла яйца, которые тут же отдала фермеру, а тот уложил их в сено да отвез на рынок, где Анна их и купила. «Гусиные яйца! – подумала она. – Вот красота!»
Мими с довольным видом макает хлеб в желток, и из него брызжет фонтан чистого золота. Они все сидят за одним столом: Мими, Жюдит, Тереза, Франсуаза, Берта и Мари. Мари не любит церемоний, когда нет гостей, – ей хочется, чтобы вся семья ела вместе и чтобы на столе была простая хорошая еда. (Только Белль-Белль приходится запирать на это время наверху.) Анна вынуждена признать, что Мари – недурная хозяйка, хотя и странная. По всему видно, что она хранит множество секретов: так, Тереза с Франсуазой, несомненно, родились уже после того, как распался брак мадам с бароном, хотя в глазах Господа она все еще остается его женой, и обе они ни капли не похожи на свою старшую сестру, Жюдит. Однако Анна полагает, что ей не пристало задаваться вопросами о морали вышестоящих особ.
– Можно мы поиграем в бирюльки? – спрашивает Франсуаза. Сегодня она гладко причесана и, как всегда, легко отвлекается. Бирюльки в последнее время ее любимая игра. Для нее нужна куча маленьких палочек и твердая рука.
– Сначала доешь яйцо, – говорит Мари. – Оно у тебя почти не тронуто. И ешь ножом и вилкой, как полагается.
– Мне скучно.
Франсуаза изображает скуку, закатывая глаза, и вздрагивает всем телом.
– Не груби. Гусиные яйца – это вкусно.
– А обезьяны их едят?
– Будем считать, что я этого не слышала.
– Ешь свое яйцо, mon chouchou, – говорит Мими младшей девочке. – Яйца – они очень полезные. От них будешь расти большой и сильной, как амазонка. Ты слышала на рынке какие-нибудь сплетни, Анна?
– Да ходит один нехороший слушок, – отвечает Анна, глядя на Мари, чтобы оценить ее реакцию, – хотя, может, это и пустяки. Но я слышала от другой кухарки, той, что живет напротив мадам де Мюра, что к мадам вчера вечером приходил начальник полиции.
– О-о, вот это да! – восклицает Мими, не в силах скрыть интерес к таким ошеломительным слухам.
Мари поднимает взгляд от своего яйца, внезапно и резко очнувшись от полудремы. По правде говоря, она не очень-то любит яйца: они вызывают у нее смутное неприятное чувство, как перезрелые фрукты, а гусиное яйцо – это, пожалуй, всем яйцам яйцо. Прошлой ночью Мари плохо спала: сказка Шарля не давала ей покоя. Она знает, что у нее в душе есть залитая кровью комната, куда лучше никогда не входить, – с двумя мертвыми младенцами и красивым юношей, чья голова смотрит на нее из корзины палача, – а тут еще Анжелика с ее намеками на заговоры…
– Но зачем бы ему приходить к Анриетте? – спрашивает Мари, словно выходя из оцепенения. – Должно быть, дело в графе де Мюра. Мне кажется, он не слишком приятный человек. – Она не раз замечала синяки и густую пудру под заплывшим глазом Анриетты, хотя, когда она пыталась поговорить с подругой, та всякий раз отмахивалась, как от пустяка. Обычные супружеские ссоры. «Вы же знаете меня, Мари, я умею напроситься на неприятности со своим языком».
– Говорят, начальник полиции увез мадам де Мюра, – говорит Анна.
Разумеется, Мари, ничего не знающей о романе Анриетты с принцессой, сразу приходит в голову мысль о ее сказках. Всем известно, что Рейни – адепт цензуры, что он то и дело запрещает книги, и, возможно, сказки Анриетты задели его за живое – например, сказка о короле, который с годами разлюбил жену и стал волочиться за «молодыми придворными красавицами», могла показаться довольно прозрачным намеком. Или вот «Дворец мести» (одно название чего стоит): о замке, сплошь уставленном зеркалами, которые вызывают у смотрящихся в них бурную страсть, а в конце разбиваются. Пожалуй, такую сцену ничего не стоит истолковать как призыв к революции… пожалуй, в какой-то степени это и есть призыв к революции – ведь острая на язык мадам де Мюра едва ли производила на кого-то впечатление человека, полностью удовлетворенного существующим порядком вещей.
Но как они могли дойти до него, эти сказки – пока еще только рассказанные, но не изданные?
Шарль Перро знает Рейни, вдруг приходит ей в голову. Он много лет был влиятельным человеком, и у них с Рейни наверняка было много совместных дел: строительство Лувра, которым занимался брат Шарля по его заказу, открытие Тюильри… Но не мог же Шарль их выдать? Не хочется думать о нем такое. В последние месяцы, с тех пор как начал бывать в салоне, он всегда был в ее глазах таким… не самым скромным, конечно, и временами, что греха таить, слегка напыщенным, но, когда Мари узнала его поближе, стал казаться ей таким теплым и уязвимым, таким великодушным, тонким, цельным человеком…
Да, но есть ведь еще его кузина Телесилла, а ее перо настолько не знает удержу, что она не в состоянии съесть миндальное печенье, не написав об этом половине Версаля. Мари было бы куда легче подозревать Телесиллу.
– Бедная Анриетта! – восклицает она сквозь слезы. – О моя подруга! Что же мы можем сделать? Мы должны помочь ей.
Первое побуждение Мари – безотлагательно поговорить с Шарлем. Но что, если он и есть шпион? И тут она кое-что замечает.
– Франсуаза, где твое яйцо?
– В животике, – отвечает Франсуаза с самой убедительной улыбкой лгуньи. У нее прорезались два новых зубика раньше, чем выпали старые: во втором ряду, как у акулы. Под столом слышна возня борзых, и одна из-них выныривает из-под стула Франсуазы – с блестящим желтым носом.
– Мама, – говорит рыжеволосая Жюдит, меняя тему разговора, чтобы прикрыть младшую сестру, которая ей всегда мила, несмотря ни на что (то есть, конечно, они сестры только наполовину, и Жюдит уже достаточно взрослая, чтобы понимать: они и внешне непохожи, и барон исчез из жизни матери к тому времени, когда аист принес Терезу и Франсуазу). – Тебе уже сказали, что мы сегодня получили еще одно приглашение из дворца, на новый бал? Можно нам снова пойти – ведь в прошлый раз все было так чудно? Это будет летний бал, в саду. – Она улыбается с надеждой. – Я подумала – мне нужно зеленое платье, чтобы оно подходило к прическе, если только мы можем позволить себе новые наряды.
В этом доме никто никогда не знает, богаты они или бедны и откуда берутся деньги – кажется, Мари добывает их каким-то волшебным образом. Может, у нее есть какой-нибудь заколдованный кошелек, знатный родственник того самого горшка, в котором никогда не переводятся золотые монеты. Барон лишил семью денежной помощи и вычеркнул мадам д’Онуа из завещания вместе с девочками много лет назад. Правда, он еще и не умер: живет где-то, пьет мертвецки, мочится на кровать, засыпает лицом в тарелке – пожелтевший, трясущийся, сморщенный, усохший до размера большого пальца.
– Это будет маскарад? – спрашивает Франсуаза. – Я бы, пожалуй, хотела пойти в маске слона!
(Она без ума от слонов.)
– Сожалею, – говорит Мари, – но боюсь, что нет.
– Жалко, что не будет маскарада, – застенчиво говорит Тереза, как будто у нее есть свои причины предпочесть маску. Она всегда старается поскорее прикрыть свое робкое, нежное личико волосами. – Наверное, нам лучше не ходить, мама, если ты не хочешь.
Но Франсуаза уже открыла дверь для Белль-Белль и кружит обезьянку в экосезе.
– Для обезьяны она недурно танцует, правда, утятки мои? – замечает Мими. – Как вы думаете, может, она окажется обезьяньей принцессой? Никто не подозревает о ее благородном происхождении, как в той сказке про гусятницу, которую я вам рассказывала, помните, где говорящая лошадиная голова на стене висела?
Это еще одна из самых страшных древних сказок, которые так любит Мими. Там дело кончается наказанием лжепринцессы: ее раздевают донага и волокут по гвоздям, привязанную к двум белым лошадям, а потом сжигают на костре.
Видите, как за ласковым взглядом карих глаз Мари скрывается напряженная работа мозга, пытающегося перебрать тысячу вариантов пугающих последствий, придумать убедительные оправдания? Как может человек, окруженный любовью, чувствовать себя при этом таким чудовищно одиноким? Сейчас, когда она почти не спала, тут танцуют, а ее дорогую подругу Анриетту, вероятнее всего, увозят в изгнание, все это кажется совершенно непосильным. Однако глубочайший инстинкт требует не дать дочерям заметить ни намека на панику в ее лице – это ее главный долг, и она его исполнит.